Жанр: Триллер
Рассказы
... были похожи ни на одно известное мне
растение. Дом, из которого я только что вышел, был очень невелик не больше
коттеджа средних размеров, но выстроен, очевидно, из мрамора, и в каком-то
причудливом эклектичном стиле, являвшем собой странную смесь восточных и
западных архитектурных концепций. По углам фасада располагались коринфские
колонны, а красную черепичную крышу архитектор позаимствовал у китайской
пагоды. От двери вглубь берега вела дорожка примерно метровой ширины,
посыпанная необыкновенно белым песком и обсаженная величественными пальмами,
цветущими деревьями и кустарником неизвестной мне породы. Дорожка постепенно
забирала вправо, туда, где море было голубым, а берег белесоватым. Какая-то
неведомая сила заставила меня во весь дух броситься бежать по тропинке,
словно за мной гнался злой дух из бьющегося позади океана. Дорожка вела
вверх по пологому склону, и я быстро поднялся на вершину холма. Оттуда был
хорошо виден и мыс, и дом, где я недавно пришел в себя, и черный водоворот
за ним, и зеленое море с одной стороны, и синее с другой; а надо всем висело
какое-то проклятие, неведомое и невообразимое. Никогда больше не видел я
ничего этого, но часто спрашиваю себя...
Бросив прощальный взгляд на берег и океан, я зашагал вперед: моему
взору открывались все новые картины.
Как я уже говорил, постепенно удаляясь от кромки воды, дорожка
постепенно заворачивала направо. Впереди и немного левее я мог теперь видеть
необозримую равнину, простиравшуюся на многие тысячи акров и сплошь покрытую
волнующейся массой густой травы, достигавшей высоты человеческого роста.
Почти у самого горизонта стояло огромное пальмовое дерево оно зачаровывало
меня и необъяснимо влекло к себе. Непостижимость всего увиденного вкупе с
чувством облегчения от того, что мне удалось бежать с мыса, где надо мной
нависла непосредственная опасность, на время ослабили мою тревогу, но стоило
лишь мне остановиться, устало опустившись на дорожку и машинально погрузив
руки в теплый беловато-золотистый песок, как меня вновь объял панический
страх. К дьявольским ударам прибоя добавилось что-то не менее ужасающее,
что-то таившееся в шорохе высокой травы. Я закричал, отчаянной бессвязно:
Тигр? Тигр? Это ты, Зверь, ты? Это ты, Зверь, которого я боюсь? В памяти
вдруг всплыла прочитанная когда-то давным-давно древняя история о тиграх,
только я никак не мог вспомнить имя автора. И все-таки, несмотря на
продолжавший мучить меня непередаваемый страх, я вспомнил его. Конечно же
это был Редъярд Киплинг; мне даже не показалось странным, что поначалу я
отнес его, чуть ли не своего современника, к древним писателям. Мне вдруг
нестерпимо захотелось еще раз взглянуть на томик Киплинга с этим рассказом,
и я чуть было не отправился назад, в дом на мысу, чтобы отыскать там книгу,
но вовремя одумался к тому же мне очень хотелось поскорее добраться до той
высокой пальмы.
Не знаю, смог ли бы я противостоять желанию вернуться назад, если бы с
неменьшей силой меня не влекла к себе огромная пальма вдали. Этот последний
импульс, наконец, возобладал; я покинул песчаную долину и принялся скользить
вниз по склону, несмотря на весь тот страх, который внушала мне высокая
трава и мысль, что в ней могут быть змеи. Я решил до конца сражаться за свою
жизнь и рассудок, чего бы ни стоило мне сопротивление угрозам, таившимся в
море или на суше. Однако, поражение в этой борьбе начинало казаться мне
неминуемым, и это становилось все яснее и яснее всякий раз, как безумный
шорох жуткой травы сливался с удаленными, но все еще отчетливо слышными
тревожными ударами огромных волн. Я то и дело останавливался и зажимал уши
руками, ища хоть какого-нибудь облегчения, но от этих невыносимых звуков не
было спасения. Мне показалось, что прошла целая вечность, пока я добрался до
пальмы, так притягивавшей меня к себе, и упал в благословенную тень широких
листьев.
Вслед за тем произошло несколько совершенно невероятных событий,
поочередно ввергавших меня то в экстаз, то в ужас; я вспоминаю о них с
содроганием и не смею предлагать своих толкований. Едва только я заполз под
сень пальмовых листьев, как откуда-то сверху, из ветвей, появился младенец
такой красоты, какую мне прежде не приходилось видеть. В каких-то лохмотьях,
весь запыленный, он все равно выглядел как фавн или полубог; в густой тени
мне показалось даже, что от него исходит что-то вроде сияния. Мальчик
улыбнулся мне и протянул ручку, но прежде чем я приподнялся с земли, чтобы
заговорить с ним, сверху раздалось чудесное сладостное пение; чистые ноты
сливались в неземную возвышенную гармонию. Солнце уже зашло и тут я убедился
в том, что головку младенца действительно окружает ореол искристого света.
Он обратился ко мне мелодичным серебристым голоском; Это конец. Сквозь
сумерки спустились они со звезд. Теперь все кончено, мы блаженно почили в
Телоэ, что лежит за потоками Аринури . Пока ребенок говорил сквозь листья
пальмы на землю опускалось какое-то мягкое сияние, и поднявшись на ноги, я
приветствовал тех, кто, как мне было известно, главенствовали среди певцов
бога и богиню, ибо смертным не дается такая красота. И они взяли меня за
руки и сказали: Идем, дитя, ты слышал голоса. Все будет хорошо. В Телоэ, что
лежит за Млечным путем и потоками Аринури, есть города из янтаря и
халцедона. Там, над величественными куполами сияет множество неведомых
прекрасных светил. В Телоэ под мостами слоновой кости текут реки из жидкого
золота, и по ним большие барки держат путь в цветущий Семизвездный Кифарион.
В Телоэ и Кифарионе царствуют вечная юность, красота и услады, там слышны
только смех, песни и звуки лютни. Одни только боги обитают в Телоэ на
Золотой реке, но и ты почишь среди них .
Я зачарованно слушал но вдруг заметил, что вокруг меня все
переменилось. Пальма, еще недавно дававшая спасительную тень моему
изможденному телу, осталась далеко внизу. Я плыл по воздуху вместе с
младенцем и двумя богами, излучавшими прекрасное сияние; нас сопровождал с
каждой минутой все возраставший в числе сонм излучавших свет, увенчанных
виноградными лозами юношей и дев их лица озаряла радость, легкий ветер
раздувал их волосы. Мы медленно поднимались ввысь, словно на крыльях
благоуханного воздуха, но воздушная волна, казалось, исходила не от земли, а
из золотистой туманности наверху; младенец шептал мне на ухо, что я должен
смотреть только на потоки нисходящего света, и не должен оглядываться на
мир, который только что покинул. Юноши и девы распевали ямбы и хореи под
аккомпанемент лютен, и я чувствовал, что погружаюсь в атмосферу мира и
счастья, куда более глубокого, чем я мог представить себе в жизни. Однако в
следующую минуту царившую круг меня гармонию грубо нарушил один-единственный
звук, переменивший всю мою судьбу и потрясший меня до глубины души. В
сладостные мелодии певцов и лютен вторглась, образуя с ними какое-то
дьявольски-издевательское созвучие, отвратительная, демоническая пульсация
ужасного океана. И как только удары черных волн донесли до моих ушей
страшное откровение морей, я забыл о предостережении младенца и посмотрел
вниз, на обреченный берег, который, мнилось мне, счастливо и навсегда
покинул.
Внизу, сквозь тонкую оболочку атмосферы, был видна ненавистная мне
Земля, все так же вращавшаяся, все так же бесконечно вращавшаяся вокруг
своей оси со всеми своими злобными, буйными водами, пожирающими дикие
берега, швыряющими пену на шаткие бастионы опустошенных городов. В мрачном
свете луны мелькали картины, которые я не в силах описать, которые я не в
силах забыть: пустыни, покрытые истлевшими трупами, джунгли из руин и
разложения на месте оживленных некогда равнин и селений моей родины,
водовороты бурлящего океана там, где когда-то вздымались крепкие замки моих
предков. Вокруг северного полюса гигантские топи изрыгали из себя зловонные
пузыри и облака ядовитых испарений и с бессильной яростью шипели в ожидании
натиска вздымавшихся к небу волн, что кружились и бесновались в дрожащих
глубинах. Но вот оглушительный взрыв расколол ночь, и опустевшую землю
рассекла огнедышащая трещина. Черный океан все пенился, пожирая пустыню по
краям, а трещина в центре неумолимо росла.
Не осталось больше суши, кроме страшной пустыни, но грозово дымящийся
океан продолжал наступать на нее. Вдруг бешеное море словно испугалось
чего-то, оно замерло на миг, ужаснувшись лика темных богов земных недр,
превосходящих своею силою злого бога вод. Но, как бы то ни было, океан уже
не мог повернуть вспять, да и пустыня слишком долго страдала от его
кошмарных волн, чтобы помогать теперь старому недругу. А посему воды,
поглотив остатки земли, устремились в дымящуюся пропасть, теряя при этом все
свои былые завоевания. Они уходили с недавно затопленной суши, вновь являя
глазу картины смерти и распада, мутными струями они уходили с древнего
океанского дна, на котором покоились с тех незапамятных времен, когда время
только начиналось, а земные боги еще не родились. Сначала над водой
поднялись одетые в траур развалины знакомых столиц. Луна возложила свои
бледные лилии на мертвое тело Лондона, Париж же поднялся из своей влажной
могилы, чтобы получить благословение далеких звезд. Потом появились
развалины не менее мрачные, но совсем незнакомые - ужасные башни и монолиты
в тех местах, где, как думают люди, никогда и не было суши.
Волны больше не грохотали в размеренном ритме его сменил невероятный
рев и шипение устремлявшейся в трещину воды. Шедший из разлома пар
превратился в дым, и, с каждой минутой становясь все гуще, почти полностью
закрыл собою Землю. От копоти и гари руки и лицо у меня покрылись черным
налетом; я хотел было взглянуть, не произошло ли то же самое с моими
спутниками, но когда обернулся, их уже не было... Потом вдруг все кончилось:
я проснулся на одре болезни... Но я помню, что когда облако испарений из
подземных бездн совсем скрыло собой поверхность Земли, твердь словно
возопила в безумной агонии, потрясая трепещущий эфир. Хватило одной ужасной
вспышки и взрыва, одного ослепительного оглушающего удара огня, дыма и
молний, чтобы освободить от вечных пут древнюю луну, которая, словно
обрадовавшись избавлению, стала стремительно удаляться в пустоту.
Когда же дым рассеялся, и я захотел посмотреть на Землю, то увидал
вместо нее лишь рой холодных насмешливых звезд, умирающее желтое Солнце и
бледные печальные планеты, что разыскивали повсюду свою пропавшую сестру.
Перевод Е. Нагорных
Говард Ф.Лавкрафт. Херберт Уэст, оживляющий
мертвых
---------------------------------------------------------------
Origin: "Запретная книга" - русский фэн-сайт Г.Ф. Лавкрафта
---------------------------------------------------------------
I. Из тьмы
О моем друге Херберте Уэсте я вспоминаю с содроганием. Ужас охватывает
меня не только при мысли о его зловещем исчезновении, но и о тех необычных
занятиях, которым он себя посвятил. История эта началась семнадцать лет
назад в Аркхеме, в бытность нашу студентами медицинского факультета
Мискатоникского университета. Пока я находился рядом с Уэстом, дьявольская
изощренность его экспериментов завораживала меня, и я сделался его ближайшим
помощником. Теперь же, когда он исчез, чары рассеялись и меюг неотступно
терзает страх. Воспоминания и дурные предчувствия ужаснее любой
действительности.
Первый кошмарный случай произошел вскоре после нашего знакомства тогда
он поверг меня в шок, даже теперь, вспоминая о нем, я трепещу от страха. Как
я уже говорил, мы с Уэстом учились на медицинском факультете, где он очень
скоро приобрел известность благодаря своим дерзким теориям о природе смерти
и искусственных способах ее преодоления. Его взгляды, осмеянные профессурой
и студентами, исходили из механистического понимания природы жизни. С
помощью управляемой химической реакции Уэст надеялся вновь запустить
механизм человеческого тела после того, как естественные процессы в нем
угасли. В ходе своих экспериментов с различными оживляющими растворами он
загубил несметное число кроликов, морских свинок, кошек, собак и обезьян,
восстановив против себя весь факультет. Несколько раз ему удавалось
обнаружить признаки жизни у предположительно мертвых животных, часто
несомненные признаки, однако очень скоро он понял, что совершенствование
процесса потребует от него всей жизни. Он также понял, что один и тот же
раствор по-разному действует на разные виды животных, поэтому в дальнейшем
для проведения специальных опытов ему понадобятся человеческие трупы. Именно
тогда у Уэста возник конфликт с Факультетскими властями, и он был отстранен
от опытов самим Дбканом, добрым и просвещенным Алланом Халси, чью неусыпную
заботу о страждущих и поныне вспоминают старожилы Аркхема.
Я всегда терпимо относился к исследованиям Уэста и часто обсуждал с ним
его теории со всеми их бесконечными следствиями и выводами. Разделяя взгляды
Геккеля на жизнь, согласно которым последняя сводится к физическим и
химическим процессам, а так называемая душа не более, чем миф, мой друг
полагал, что успех искусственного оживления напрямую зависит от состояния
тканей умершего: коль скоро разложение еще не началось, то с помощью верно
подобранных средств сохранное тело можно вернуть в первоначальное состояние,
называемое жизнью. Уэст полностью отдавал себе отчет в том, что даже
незначительное повреждение чувствительных клеток мозга, происходящее в
первые моменты после смерти, способно повлечь за собой нарушение физической
или умственной деятельности оживляемого. Сначала он пытался с помощью
особого реактива возбудить в умирающем жизненную энергию, но ряд неудачных
опытов на животных заставил его убедиться в несовместимости естественных и
искусственных проявлений жизни. Это обстоятельство и вызвало недоверие
профессуры: на основании поверхностных впечатлений ученые мужи решили, что
подопытные животные лишь казались мертвыми. Факультетские власти продолжали
придирчиво наблюдать за деятельностью моего друга.
Вскоре после того, как Уэсту запретили пользоваться лабораторией, он
сообщил мне о своем решении любыми путями отыскивать свежие трупы и тайно
продолжать исследования. Слушать его рассуждения на эту тему было жутко:
студенты факультета никогда не добывали материал для опытов сами. Поскольку
обратиться в морги мы не могли, то прибегли к услугам двух местных негров,
которые не задавали лишних вопросов. В то время Уэст был невысоким стройным
юношей в очках с тонкими чертами лица, светлыми волосами, бледно-голубыми
глазами и тихим голосом; странно было слышать, как он рассуждал о
преимуществах кладбища для бедняков перед кладбищем церкви Иисуса Христа,
где накануне погребения практически все трупы бальзамировались, что
губительно сказывалось на наших опытах.
Я был деятельным и преданным союзником Уэста и не только помогал
добывать материал для его гнусных опытов, но и подыскал для них укромное
место. Именно я вспомнил о заброшенном доме Чапмана за Мидоу-хилл. На первом
этаже мы устроили операционную и лабораторию, завесив окна темными шторами,
дабы скрыть наши полуночные занятия. Хотя дом стоял на отшибе, вдали от
дороги, меры предосторожности не представлялись лишними: слухи о странных
огнях, замеченных прохожими, могли бы положить конец нашим исследованиям. На
случай расспросов мы условились называть нашу операционную химической
лабораторией Мало-помалу мы оснастили наше мрачное убежище прибоями
приобретенными в Бостоне или беззастенчиво позаимствованными на факультете
причем позаботились о том, чтобы непосвященные не догадались об их
назначении, а также запаслись ломами и лопатами, чтобы закапывать трупы в
подвале. На факультете в аналогичных случаях мы пользовались печью для
сжигания, однако это полезное устройство было нам не по карману. Избавляться
от трупов было постоянной морокой даже крошечные тушки морских свинок, над
которыми Уэст тайно экспериментировал у себя в комнате, доставляли нам массу
хлопот.
Мы с жадностью вампиров изучали сообщения о смерти, поскольку для наших
опытов годился не всякий покойник. Мы искали относительно свежий, не
изуродованный болезнью труп, для сохранения которого не применялись
искусственные средства. Пределом мечтаний для нас были жертвы несчастных
случаев. Многие недели нам не удавалось найти ничего подходящего, хотя мы и
наводили справки в морге и больнице якобы в интересах факультета. Но
обращаться туда слишком часто мы не могли, так как боялись вызвать
подозрения. Обнаружив, что право первого выбора принадлежит университету, мы
с Уэстом приняли решение остаться в Аркхеме на лето, когда там проводятся
летние курсы. Наконец удача нам улыбнулась: в один прекрасный день нам
подвернулся почти идеальный случай. Здоровый молодой рабочий, утонувший в
пруду лишь прошлым утром, без лишних проволочек и бальзамирования был
похоронен за счет города на кладбище для бедняков. Отыскав его свежую
могилу, мы уговорились вернуться к ней сразу после полуночи.
Ночью, прибыв на место, мы с отвращением приступили к делу - тогда мы
еще не знали страха перед кладбищами, который возник у нас позднее. Мы
захватили с собой лопаты и потайные масляные лампы. В то время электрические
фонари были уже в ходу, однако надежностью уступали нынешним. Раскапывать
могилу оказалось делом тяжелым и грязным впрочем, будь мы художниками, а не
учеными, возможно, мы бы сумели усмотреть в нашей работе нечто
завораживающее и поэтическое. Когда наши лопаты наткнулись о дерево, мы с
облегчением вздохнули. Вскоре из-под земли показался сосновый гроб. Уэст
спрыгнул вниз, снял крышку, вытащил труп и приподнял его. Я нагнулся над
ямой, выволок труп, и мы вдвоем принялись торопливо забрасывать могилу
землей, чтобы вернуть ей прежний вид. Нервы у нас были взвинчены до предела
не последнюю роль в этом сыграло окоченевшее тело и бесстрастное лицо нашей
первой жертвы, но мы сумели уничтожить все следы. Затем, упрятав наш трофей
в холщовый мешок мы поспешили к дому старого Чапмана за Мидоу-хилл.
На импровизированном секционном столе при свете яркой ацетиленовой
лампы наш подопытный не слишком походил на привидение. Это был крепко сбитый
и явно не слишком впечатлительный юноша с простонародной внешностью: русыми
волосами, серыми глазами и грубыми чертами лица сильное животное без
психологических изысков, жизненные процессы которого наверняка отличались
простотой и здоровьем. Теперь, с закрытыми глазами, он походил скорее на
спящего, чем на мертвого, хотя внимательный осмотр, проведенный Уэстом, не
оставил на этот счет никаких сомнений. Наконец-то нам удалось раздобыть то,
о чем мой друг всегда мечтал: идеального мертвеца, готового принять раствор,
специально приготовленный для человека в соответствии с самыми точными
расчетами и теориями. Мы страшно волновались. Не рассчитывая на полный
успех, мы опасались непредсказуемых последствий неполного оживления.
Особенно нас беспокоило состояние мозга и психики испытуемого: за время,
прошедшее с момента смерти, нежные клетки мозга могли пострадать. Я, со
своей стороны, еще не совсем избавился от традиционных представлений о так
называемой душе и чувствовал некоторый трепет при мысли о том, что вскоре,
быть может, услышу повествование о тайнах загробного мира. Что видел в
недоступных сферах этот мирно покоящийся юноша, что он расскажет нам,
вернувшись к жизни? думал я. Но эти размышления не слишком отягощали меня,
ибо по большей части я разделял материализм своего друга, который держался
гораздо увереннее меня. Он хладнокровно ввел в вену трупа изрядное
количество заготовленной жидкости и крепко перебинтовал разрез.
Время тянулось мучительно медленно, однако Уэст не терял самообладания.
Он то и дело прикладывал стетоскоп к груди юноши и философски отмечал
отсутствие признаков жизни. Спустя три четверти часа он с огорчением
констатировал, что раствор не подействовал. Но прежде чем расстаться с нашим
зловещим трофеем, мой друг решил до конца использовать представившуюся
возможность и испытать на трупе новый препарат. Еще днем мы выкопа в подвале
могилу, рассчитывая до рассвета предать тело земле, хоть мы и запирали дверь
на засов, но соблюдали все меры предосторожности, чтобы никто не обнаружил
наших богомерзких занятий. К тому же на следующую ночь труп уже не будет
достаточно свежим. Поэтому, забрав единственную ацетиленовую лампу в
соседнюю комнату, мы оставили нашего безмолвного гостя в темноте и спешно
принялись готовить новый раствор, взвешивая и отмеряя нужные ингредиенты
почти с фанатичной тщательностью.
Затем случилось нечто совершено непредвиденное. Я что-то переливал из
одной пробирки в другую, а Уэст возился со спиртовкой, заменявшей газовую
горелку, как вдруг из соседней темной комнаты послышались душераздирающие
крики. Я не в силах описать эти адские звуки, от которых кровь стыла в
жилах: словно сама преисподняя разверзлась, исторгнув стенания грешников. В
чудовищной какофонии слились вселенский ужас и безысходное отчаяние.
Человеческими эти вопли никак нельзя назвать человек не способен издавать
такие звуки. Забыв о наших честолюбивых планах, мы с Уэстом бросились к
ближайшему окну, опрокидывая пробирки, реторты и лампу, и, словно раненые
звери, ринулись в звездную пучину ночи. Наверное, мы сами истошно вопили, в
ужасе мчась к городу, однако, достигнув окраин, опомнились и постарались
взять себя в руки с большим трудом нам это удалось, и вскоре мы уже могли
сойти за гуляк, бредущих с ночной попойки.
Но вместо того чтобы разойтись по домам, мы отправились к Уэсту, где
прошептались всю ночь при свете газового рожка. К рассвету, перебрав в уме
все рациональные теории и планы исследования, мы немного успокоились и
проспали весь день пропустив занятия. Однако вечером две заметки в газете,
совершенно не связанные между собой, вновь лишили нас сна. По неизвестной
причине заброшенный дом Чапмана сгорел дотла это мы объяснили опрокинутой
лампой. Кроме того, на кладбище для бедняков была совершена попытка
осквернить свежую могилу; кто-то безуспешно пытался раскопать ее когтями.
Этого мы понять не могли, потому что тщательно утрамбовали землю лопатой.
ВСЕ ПОСЛЕДНИЕ СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ Уэст то и дело оглядывался назад и
жаловался мне, что слышит за спиной тихие шаги. А теперь он исчез.
II. Демон эпидемии
Я никогда не забуду ужасное лето, когда, подобно губительному африту,
покинувшему чертоги Эблиса, в Аркхеме свирепствовал тиф. Это случилось
шестнадцать лет назад, но память о дьявольсой каре еще жива, ибо невыразимый
ужас накрыл тогда своими перепончатыми крыльями ряды гробов на кладбище
церкви Иисуса Христа. Однако мне тот год памятен по мучительному страху,
причину которого теперь, когда Херберт Уэст исчез, знаю я один.
Мы с Уэстом занимались на летних курсах медицинского факультета, где он
приобрел печальную известность своими опытами о оживлению трупов. Мой друг
принес на алтарь науки несметное ножество мелких животных, и наш скептически
настроенный декан, доктор Аллан Халси, запретил ему проводить исследования.
Однако Уэст тайком продолжал испытания в своей убогой комнате, в пансионе, а
как-то раз выкопал свежий труп из могилы на кладбище для бедняков и приволок
его в заброшенный загородный дом за Мидоу-хилл, о чем я до сих пор вспоминаю
с содроганием.
В тот злополучный день я находился рядом с Уэстом и видел, как он
впрыскивал в застывшую вену эликсир, пытаясь эсстановить химические и
физические процессы в мертвом теле. Предприятие наше закончилось полным
крахом. Мы испытали приступ панического ужаса, который, как мы впоследствии
решили, стал результатом нервного перенапряжения. Впоследствии Уэст так и не
смог избавиться от жуткого ощущения, будто кто-то крадется за ним по пятам.
Все дело было том, что труп оказался недостаточно свежим нормальную
психическую деятельность можно восстановить только у абсолютно свежего трупа
к тому же пожар помешал нам похоронить беднягу. Уж лучше бы нам знать, что
он лежит в могиле.
После этого случая Уэст ненадолго прекратил свои опыты, но мало-помалу
научное рвение к нему вернулось, и он принялся докучать факультетским
властям просьбами разрешить ему использовать секционную комнату и свежие
трупы для работы, которую считал чрезвычайно важной. Его мольбы не возымели
успеха: рвение доктора Халси было незыблемым, остальные преподаватели
одобряли приговор декана. В смелой теории реанимации они усмотрели лишь
блажь молодого энтузиаста. Глядя на его мальчишескую фигуру, светлые волосы
и голубые глаза за стеклами очков, невозможно было себе представить, что за
этим вполне заурядным шиком скрывается сверхъестественный почти дьявольский
ум. Херберт Уэст и сейчас стоит у меня перед глазами, и меня пробирает
дрожь. С годами он не постарел, хотя лицо его стало жестче. А теперь он
исчез, и на Сефтон обрушилось несчастье.
В конце последнего семестра между Уэстом и доктором Халси завязался
ожесточенный спор, в котором добрый декан проявил гораздо больше выдержки,
чем мой друг, которому надоели бессмысленные препятствия, тормозящие его
великий труд. Он, разумеется, намеревался продолжать исследования своими
силами, однако не понимал, почему бы ему не приступить к ним сейчас же, имея
в распоряжении великолепное университетское оборудование. Ограниченность
старших коллег, не желавших признавать его уникальных достижений и упорно
отрицавших саму возможность оживления, была совершенно непонятна и глубоко
противна не умудренному жизнью логическому темпераменту Уэста. Лишь зрелость
помогла ему понять хроническую умственную недостаточность профессоров и
докторов потомков истовых пуритан, уравновешенных, честных, порою мягких и
добросердечных, но всегда ограниченных, нетерпимых, слепо преданных традиции
и не видящих дальше своего носа. К этим несовершенным, но возвышенным
характерам, чьим главным пороком является трусость, с возрастом относишься
терпимее; впрочем, они, став всеобщим посмешищем, и так наказан
...Закладка в соц.сетях
