Жанр: Триллер
Скованный ночью
...есь пользоваться, осветил в углу
между задней стеной и потолком несколько
желтоватых коконов длиной сантиметров в восемь. Их свили бабочки, мотыльки или
какой-нибудь сверхплодовитый паук.
Более светлые прямоугольники на выцветших стенах отмечали места, где когда-то
висели картинки. Штукатурка
потрескалась меньше, чем можно было ожидать от дома, построенного шестьдесят лет
назад и пустовавшего почти два года,
но сеть тонких трещинок делала стены похожими на яйцо, из которого вот-вот
вылупится птенец.
В углу валялся красный детский носок. Он не мог иметь отношения к
Джимми, потому что оброс пылью и лежал
здесь давно.
Когда мы шли к двери гостиной, Бобби сказал:
- Вчера купил новую доску.
- Конец света. Ты ходил в магазин?
- Друзья в Хоби сделали это за меня.
- Хорошая? - спросил я, проводя его в столовую.
- Еще не распаковал.
В углу потолка виднелось несколько таких же коконов, как и в гостиной.
Каждый из них был длиной от восьми до
десяти сантиметров и шириной с толстую сосиску.
До сих пор такие конструкции мне не попадались. Я остановился и осветил
их.
- Аж мурашки по спине, - сказал Бобби. Внутри пары коконов виднелись
темные пятна, изогнутые в форме
вопросительного знака, но они были так плотно запечатаны, что я не смог
разглядеть подробности.
- Видишь что-то двигающееся?
- Нет.
- Я тоже.
- Может, они мертвые.
- Ага, - не слишком убежденно сказал я. - Просто несколько больших,
мертвых, недоделанных мотыльков.
- Мотыльков?
- А чего же еще? - спросил я.
- Больно здоровые.
- Может быть, новый вид. Более крупный. Превращаются.
- Насекомые? Превращаются?
- Люди, собаки, птицы, обезьяны. А насекомые чем хуже? Бобби нахмурился
и обдумал эту мысль.
- Пожалуй, имеет смысл запастись парой лишних шерстяных свитеров.
Сознание того, что я находился в этих комнатах, не имея представления о
жирных коконах над головой, заставило
меня испытать приступ тошноты. Я сам не знал, почему эта мысль вызывала у меня
такое омерзение. В конце концов,
никакое насекомое не могло бы пригвоздить меня к стене и заключить в удушающий
кокон. С другой стороны, это был
Уиверн, в котором возможно все.
Впрочем, тошноту могла вызвать и доносившаяся с кухни вонь. Я забыл,
насколько она сильна.
Держа ружье в правой руке и прикрывая левой рот и нос, Бобби
потребовал:
- Скажи, что хуже не будет.
- Не будет.
- И так достаточно.
- Ода.
- Давай поживей.
Едва я отвел луч от кокона, как мне показалось, что одна из темных
скрюченных запятых пошевелилась. Я снова
осветил потолок.
Никто из таинственных насекомых не двигался. Бобби спросил:
- Что, дрейфишь?
- А ты нет?
- Бр-р-р!
Мы вошли на кухню с трескучим линолеумом. Стоявший в воздухе запах
разложения был густым, как чад
прогорклого жира в какой-нибудь придорожной забегаловке.
Прежде чем искать источник вони, я осветил потолок. В его дальнем углу
виднелись те же коконы, что и в
предыдущих двух комнатах. Тридцать-сорок. Большинство имело восемь-десять
сантиметров в длину; несколько штук
было вдвое меньше. Еще двадцать разместилось в самом центре, у остатков лампы
дневного света.
- Плохо дело, - сказал Бобби.
Я опустил фонарик и тут же увидел источник тошнотворного запаха. У
раковины лежал распростертый труп.
Сначала я подумал, что этого человека убили коконы. Мне представилось,
что во рту у мужчины торчит шелковый
кляп, уши забиты желтовато-белыми хлопьями, а из носа лезут нитки.
Однако коконы оказались тут ни при чем. Это было самоубийство.
У живота мужчины лежал револьвер, и распухший указательный палец все
еще нажимал на спусковой крючок.
Судя по ране на горле, человек приставил дуло к подбородку и всадил себе пулю
прямо в мозг.
В прошлый раз я прошел к черному ходу, взялся за ручку и остановился,
когда на стекло упала тень обезьяны.
Подходя к двери, а потом пятясь от нее, я прошел в нескольких сантиметрах от
трупа и едва не наступил на него.
- Именно этого ты и ждал? - глухо спросил Бобби, по-прежнему прикрывая
лицо рукой.
- Нет.
Я сам не знал, чего ждал, но в глубоких подвалах моего воображения
гнездились картины и похуже. Увидев труп, я
испытал облегчение; мое подсознание предвидело нечто более ужасное.
Белые кроссовки, легкие хлопчатобумажные брюки, вязаный красно-зеленый
свитер... Мертвец лежал на спине,
вытянув левую руку ладонью вверх, словно просил милостыню. Одежда плотно
облегала его тело, и он казался толстым, но
это было делом бактерий - труп распирали газы.
Его лицо распухло, темные глаза вылезли из орбит, язык вывалился наружу
сквозь растянутые в гримасе губы и
оскаленные зубы. Изо рта и ноздрей вытекала вызванная разложением сукровица,
которую неопытные люди часто
принимают за кровь. Кожа была бледно-зеленой, а местами зеленовато-черной, что
также вызывалось разложением крови в
венах и артериях.
- Сколько он пролежал здесь? Неделю-другую? - спросил Бобби.
- Меньше. Дня три-четыре.
На прошедшей неделе погода стояла обычная; ни жара, ни холод не влияли
на разложение, и оно шло как
полагается. Если бы этот человек умер давно, вся его плоть стала бы зеленоваточерной,
а местами совершенно почернела
бы. Состояние кожи и волос позволяли мне с уверенностью определить дату
самоубийства.
- Все еще держишь в голове "Судебную медицину"?
- Держу.
Я почерпнул эти сведения в четырнадцать лет. В этом возрасте мальчишки
обожают читать и смотреть "ужастики".
Степень взрослости у подростков мужского пола определяется способностью
выдержать зрелища и идеи, которые являются
проверкой на смелость, присутствие духа и отсутствие брезгливости. В те дни мы с
Бобби были поклонниками книг Г. П.
Лавкрафта, биологически точных картин Г. Р. Джаджера и дешевых мексиканских
фильмов с огромным количеством
кровавых убийств.
Со временем мы переросли это увлечение (в отличие от других увлечений
юности), но в те дни я узнал смерть
лучше, чем Бобби, потому что от "ужастиков" перешел к чтению серьезных книг. Я
изучил историю и технику изготовления
мумий и бальзамирования, а также жуткие подробности Великой Чумы, в 1348 - 1350
годах уничтожившей половину
Европы.
Теперь мне понятно, что это стремление было вызвано надеждой смириться
с собственной смертностью. Задолго до
наступления отрочества я знал, что каждый из нас подобен песку в часах,
неуклонно текущему из верхнего шарика в
нижний, и что перемычка в моих часах шире, чем в часах других людей, а песок
течет быстрее. Эта истина слишком тяжела
для ребенка, и я рассчитывал, что профессиональное изучение смерти поможет мне
избавиться от ужаса перед ней.
Зная степень смертности больных ХР, умные родители прививали мне не
трудолюбие, а склонность к игре,
удовольствиям, отношение к будущему как к захватывающей тайне. Они научили меня
радоваться жизни, верить в бога и в
то, что я родился с определенной целью. Узнав о моем увлечении, мать с отцом
встревожились, но, будучи учеными и веря
в освободительную силу знания, не стали чинить мне препятствий.
Поэтому я попросил отца купить книгу, которая завершила мое образование
в этой области: "Судебную медицину",
толстый том, выпущенный издательством "Эльзевир" и предназначенный для юристовпрофессионалов,
занимающихся
расследованием преступлений. Этот увесистый фолиант, щедро иллюстрированный
фотографиями жертв, от которых
застыла бы кровь в жилах самого толстокожего человека, имелся не во всякой
библиотеке и не рекомендовался для детского
чтения. Но в свои четырнадцать лет (при продолжительности жизни больных ХР,
составляющей двадцать) я вполне мог
считаться человеком среднего возраста.
В "Судебной медицине" описывалось множество видов смерти: от болезней,
ожогов, обморожения, утопления,
поражения электрическим током, отравления, истощения, удушья, повешения,
огнестрельных ран, увечий, нанесенных
тупыми, а также режущими и колющими предметами. Закончив книгу, я перерос свое
увлечение смертью - и страх перед
ней. Фотографии разложившихся трупов доказывали, что качества, которые я ценил в
любимых людях - ум, юмор,
смелость, верность, сострадание и благородство, - принадлежат не плоти. Они
переживают тело, навечно оставаясь в памяти
родных и друзей и вдохновляя их на доброту и любовь. Юмор, верность, смелость и
сострадание не гниют и не исчезают;
они неподвластны бактериям, времени или силе тяжести; они хранятся в чем-то
менее хрупком, чем кровь и плоть, - а
именно в бессмертной душе.
Однако вера в загробную жизнь и новую встречу с теми, кого я люблю, не
мешала мне бояться, что они умрут и
оставят меня одного. Иногда мне снились кошмары, в которых я оставался последним
человеком на Земле; я лежал в
постели, трепеща от страха, и не звонил Саше, боясь, что она не ответит и сон
станет явью. Стоя на кухне, Бобби сказал:
- Трудно поверить, что он пролежал здесь всего три-четыре дня.
- Для полного разложения и обнажения скелета нужно две недели. При
обычных условиях - одиннадцатьдвенадцать
дней.
- Значит, я превращусь в скелет через две недели?
- Веселая мысль, правда?
- Веселее некуда.
Достаточно налюбовавшись мертвым, я направил фонарь на вещи, которые он
положил на пол перед тем, как
спустить курок. Водительские права штата Калифорния, с фотокарточкой. Библия в
бумажной обложке. Белый
официальный конверт без адреса. Четыре моментальных снимка, уложенных рядком.
Маленькая рубиново-красная
стекляшка, в которую обычно вставляют поминальные свечи; однако в этой стекляшке
никаких свечей не было.
Привыкая к тошноте и вызывая в памяти запах роз, я нагнулся и посмотрел
на права с фотографией. Несмотря на
разложение, лицо трупа сохранило достаточное сходство с карточкой, чтобы
развеять мои сомнения.
- Лиланд Энтони Делакруа, - прочел я вслух.
- Не знаю такого.
- Тридцать пять лет.
- Тем более.
- Адрес - Монтеррей.
- Почему он приехал умирать именно сюда? - задумчиво спросил Бобби.
В поисках ответа я направил луч на четыре моментальных снимка.
На первом из них была симпатичная блондинка лет тридцати, в белых
шортах и ярко-желтой блузке. Палуба
морской яхты, голубое небо, голубая вода, паруса... У нее была озорная,
привлекательная улыбка.
Вторая фотография была сделана в другое время и в другом месте. Та же
женщина в блузке в горошек и Лиланд
Делакруа сидят за столом, накрытым для пикника. Он обнимает ее за плечи и
смотрит в камеру, а женщина улыбается ему.
Делакруа счастлив, а она явно влюблена.
- Его жена, - сказал Бобби.
- Может быть.
- У нее обручальное кольцо.
На третьем снимке было двое детей: мальчик лет шести и похожая на эльфа
девочка лет четырех. Они были в
купальных костюмах, стояли на бортике бассейна и улыбались в аппарат.
- Хотел умереть в кругу своей семьи, - догадался Бобби. Казалось,
четвертая фотография подтверждала это.
Блондинка, Делакруа и дети стояли на зеленой лужайке, дети перед родителями, и
позировали фотографу. Должно быть, то
был какой-то праздник. Женщина, еще более счастливая, чем на других фото, была в
летнем платье и туфлях на высоких
каблуках. Девочка щербато улыбалась, явно довольная своим нарядом - белыми
туфлями, белыми носочками и яркорозовым
платьем на нижней юбке. Мальчик, причесанный и вымытый так, что ощущался
запах мыла, был облачен в синий
костюм, белую рубашку и красный галстук-бабочку. Делакруа в военном мундире и
форменной фуражке, чин которого было
трудно определить - возможно, капитан, - казался воплощением гордости.
Видимо, из-за того, что все они были так счастливы, фотографии
производили невыразимо грустное впечатление.
- Они стоят перед одним из этих бунгало, - заметил Бобби, указывая на
четвертый снимок.
- Не перед одним из этих. Перед этим самым.
- Откуда ты знаешь?
- Нутром чую.
- Значит, они жили здесь?
- И он вернулся сюда умирать.
- Почему?
- Может быть.., именно здесь он был в последний раз счастлив.
- Это означает, что именно здесь все пошло вкривь и вкось, - сделал
вывод Бобби.
- Не только у них. У всех нас.
- Как ты думаешь, где его жена и дети?
- Умерли.
- Опять нутро подсказывает?
- Ага.
- Мне тоже.
Внутри маленького красного подсвечника что-то блеснуло. Я поддел его
фонариком и перевернул. На линолеум
выпали два женских кольца: обручальное и свадебное.
Это было все, что осталось от любимой жены Делакруа, не считая
нескольких фотографий. Возможно, я торопился
с выводами, но был уверен, что знаю, почему Делакруа хранил кольца в подсвечнике
для поминальных свечей: это означало,
что память об их браке для него священна.
Я снова посмотрел на фотографию, снятую перед бунгало. От щербатой
улыбки девочки-эльфа разрывалось сердце.
- Иисусе, - тихо сказал я.
- Пойдем-ка отсюда, брат.
Мне не хотелось трогать вещи, которыми окружил себя покойный, но
содержимое конверта могло оказаться
важным. Насколько я видел, конверт не был запачкан ни кровью, ни чем-нибудь
другим. Едва прикоснувшись к нему, я
понял, что внутри не бумага.
- Аудиокассета, - сказал я Бобби.
- С похоронным маршем?
- Скорее всего с предсмертным посланием.
В прежние времена - до того, как из лабораторий Уиверна выполз
вялотекущий Армагеддон, - я бы позвонил в
полицию, сообщил о находке и постарался ничего не трогать, хотя эта смерть явно
была самоубийством.
Но прежние времена прошли.
Я поднялся на ноги и сунул конверт с кассетой во внутренний карман
куртки.
Бобби переключил внимание на потолок и вцепился в ружье обеими руками.
Я посветил туда фонариком.
Коконы казались прежними.
- Ты что? - спросил я.
- Ты ничего не слышал?
- Нет.
Он прислушался и наконец сказал:
- Должно быть, показалось.
- Что ты слышал?
- Самого себя, - загадочно сказал он и пошел к двери столовой.
Я чувствовал угрызения совести, бросая здесь покойного Лиланда Делакруа
и не будучи уверен, что сообщу об этом
самоубийстве властям. Даже анонимно. Но ведь он сам хотел умереть здесь.
Пересекая столовую, Бобби сказал:
- В этом младенце три с половиной метра. Коконы над нашими головами не
шевелились.
- В каком младенце? - спросил я.
- В моем новом серфе.
Самая длинная из досок не составляла и трех метров. Чудовища в три с
половиной метра обычно висели только на
стенах прибрежных ресторанов, освещенные холодным светом люминесцентных ламп.
- Декоративный? - спросил я.
- Нет. Тандем.
Коконы в гостиной были такими же, как прежде, однако Бобби смотрел на
них с опаской, пока не добрался до
входной двери.
- Шестьдесят с лишним сантиметров в ширину и тринадцать в толщину, -
похвастался он.
Чтобы управлять доской такого размера, даже имея на борту 50
килограммов, требовались талант, координация и
вера в упорядоченную, благосклонную к нам Вселенную.
- Тандем? - переспросил я, выключая фонарик. - Стало быть, решил
променять волнорез на лошадь с телегой?
- Ни за что. Но маленький тандем - вещица симпатичная.
Если он собирался плавать на тандеме, то должен был найти себе партнера
- вернее, партнершу. Единственной
женщиной, которую любил Бобби, была серферша и художница Пиа Клик, которая уже
три года медитировала в УэймеаБей
на Гавайях, пытаясь найти себя. Три года назад она вылезла из постели Бобби,
чтобы сходить на пляж, позвонила
ничего не подозревавшему любовнику уже из самолета и сообщила, что поиски
начались.
Она была самой доброй, милой и умной из всех, кого я знал, талантливой
и преуспевающей художницей. Но Пиа
верила, что ее духовным домом является Уэймеа-Бей, а не Оскалуза, штат Канзас,
где она родилась и выросла, и не
Мунлайт-Бей, где она влюбилась в Бобби. А потом она заявила, что является
инкарнацией Каха Хуны, богини серфинга.
Так что странные времена настали задолго до катастрофы в лабораториях
Уиверна.
Мы остановились у подножия крыльца и сделали несколько медленных
вдохов, чтобы очиститься от запаха смерти,
пропитавшего нас, как маринад. Кроме того, мы воспользовались этим моментом,
чтобы вглядеться в ночь, прежде чем
окунаться в нее в поисках Большой Головы, отряда или новой угрозы, которой не
могло предвидеть даже мое буйное
воображение.
Над просторами Тихого океана раскинулись две гряды переплетенных
облаков, плотных, как габардин, и
занимавших большую половину неба.
- Можно купить лодку, - сказал Бобби.
- Какую лодку?
- Какую мы сможем себе позволить.
- И?..
- Остаться в море.
- Радикальное решение, брат.
- Днем парус, ночью вечеринка. Будем бросать якорь на пустынных пляжах
и ловить тропические волны.
- Мы с тобой, Саша и Орсон?
- Захватим Пиа в Уэймеа-Бей.
- Каха Хуну.
- Морская богиня на борту не помеха, - сказал он.
- А горючее?
- Парус.
- Еда?
- Рыба.
- Рыба тоже может быть носителем ретровируса.
- Тогда найдем необитаемый остров.
- Где это?
- В заднице у нигде.
- И что дальше?
- Будем выращивать собственную еду.
- Фермер Боб.
- Без комбинезона со "слюнявчиком".
- Удобряющий землю собственным навозом.
- Самообеспечение. Это возможно, - стоял на своем Бобби.
- Так же, как ходить на медведя с рогатиной. То ли ты сваришь из него
суп, то ли он сделает из тебя такое.
- Не сделает, если я научусь убивать медведей.
- Тогда прежде, чем поднять парус, тебе придется четыре года проучиться
в сельскохозяйственном колледже.
Бобби сделал глубокий вдох, прочистил бронхи и выдохнул.
- Я знаю только одно: не хочу закончить свои дни, как Делакруа.
- Каждый, кто родился на этот свет, рано или поздно кончает, как
Делакруа, - сказал я. - Но это не конец. Это путь.
К тому, что наступит после.
Он мгновение помолчал, а потом ответил:
- Сомневаюсь, что верю в это так, как ты, Крис.
- Зато веришь, что можешь избежать конца света, выращивая картошку и
брокколи на каком-то острове к востоку
от Бора-Бора, где необычайно плодородная почва и замечательный прибой. Разве это
более правдоподобно, чем загробная
жизнь?
Он пожал плечами:
- Большинству легче поверить в брокколи, чем в бога.
- Только не мне. Я ненавижу брокколи. Бобби повернулся к бунгало и
сморщился, словно еще ощущал запах
разложения Делакруа.
- До чего же сволочное место, брат. При воспоминании о висящих на
потолке коконах у меня побежали мурашки
по спине, и я поспешил согласиться:
- Место отвратное.
- Хорошо будет гореть.
- Да, но сомневаюсь, что коконы угнездились только в этом бунгало.
Дома Мертвого Города, похожие друг на друга как близнецы, внезапно
показались мне построенными не людьми, а
термитами или пчелами.
- Давай сожжем это для начала, - предложил Бобби. Ветер, свистевший в
высокой траве, стучавший ветками
мертвых кустов и шелестевший листьями магнолий, подражал звукам множества
насекомых, словно в насмешку над нами,
как будто предсказывал неизбежность будущего, принадлежащего шести-, восьми - и
стоногим представителям фауны.
- О'кей, - сказал я. - Сожжем.
- Жаль, бензина мало.
- Но не сейчас. Из города приедут копы и пожарники, а нам они ни к
чему. Кроме того, у нас мало времени. Нужно
ехать.
Когда мы вышли на тропинку, он спросил:
- Куда?
Я понятия не имел, где искать Джимми Уинга и Орсона в безбрежном ФортУиверне,
и предпочел не отвечать.
Ответ был заткнут за "дворник" напротив пассажирского сиденья джипа. Я
увидел его сразу же, как только обошел
машину. Он был похож на квитанцию штрафа за парковку в неположенном месте.
Я выдернул послание из-под резиновой щетки и включил фонарик, чтобы
рассмотреть его.
Когда я опустился на сиденье, Бобби наклонился и посмотрел на мою
находку.
- Кто это сделал?
- Не Делакруа, - сказал я, всматриваясь в темноту и снова пытаясь
победить чувство, что за мной следят.
У меня в руках было запечатанное в пленку удостоверение личности
площадью в двадцать пять квадратных
сантиметров, которое обычно пришпиливается к нагрудному карману рубашки или
лацкану пиджака. Фотография с правой
стороны принадлежала Делакруа, хотя она и отличалась от фото на водительских
правах, найденных у его тела. На этом
снимке у Делакруа были широко раскрытые, испуганные глаза, словно вспышка магния
заставила его увидеть собственное
самоубийство. Под фото значилось "Лиланд Энтони Делакруа"; с левой стороны
перечислялись его возраст, рост, вес, цвет
глаз, волос и номер социальной страховки. Над ним было написано:
"Инициализировать при вступлении в должность". Всю
лицевую часть удостоверения украшала объемная голограмма, не мешавшая видеть
фотографию и надписи. То были три
прозрачные бледно-голубые буквы: DOD ""Department of Defense" - министерство
обороны (англ.).".
- Министерство обороны, - сказал я. У моей ма тоже был пропуск от МО,
хотя она никогда не носила такую
табличку.
- "Инициализировать при вступлении в должность", - задумчиво повторил
Бобби. - Держу пари, что в эту штуку
встроен чип.
Бобби у нас ходячий компьютер. Я никогда не стану таким. Мне не нужен
компьютер, а поскольку мои
биологические часы тикают быстрее ваших, у меня нет времени на его освоение.
Кроме того, считывать данные с монитора
через солнцезащитные очки очень трудно. Часами сидя перед экраном, вы купаетесь
в низкочастотном ультрафиолетовом
излучении, которое для вас не опаснее весеннего дождя; однако из-за
кумулятивного действия такого излучения мне грозит
превращение в сплошную гигантскую меланому столь странного вида, что я никогда
не смогу одеваться удобно и в то же
время модно. Бобби сказал:
- Когда человек приезжает сюда, они инициализируют его микрочип. Ты
понял?
- Нет.
- Инициализируют - значит очищают память. А потом каждый раз, когда
человек переступает порог, чип на
карточке отвечает на вделанные в косяк микроволновые передатчики и записывает,
где был этот человек и сколько он там
оставался. Потом, когда человек уходит, эти данные автоматически заносятся в его
файл.
- Меня бросает в дрожь, когда ты разговариваешь, как компьютер.
- Я все тот же лоботряс, брат.
- А не твой двойник?
- На свете есть только один Бобби, - заверил он. Я обернулся на
оставленное бунгало, всерьез ожидая, что в окнах
появятся зловещие огни, по стенам замечутся тени крыльев гигантских насекомых, а
на крыльцо выйдет пошатывающийся
труп.
Постучав пальцем по табличке, я сказал:
- Следить за каждым шагом человека, которого пропустили через
проходную, - это уже паранойя.
- Должно быть, она лежала на полу вместе со всем остальным. Кто-то
вошел в бунгало до нас, забрал ее и оставил
здесь. Но зачем?
Ответ был написан на нижней части удостоверения. "Форма допуска: ЗП".
Бобби спросил:
- Думаешь, это удостоверение давало ему право доступа в лаборатории,
где велись генетические эксперименты? В
то самое место, где вывели это дерьмо?
- Может быть. ЗП. "Загадочный поезд". Я посмотрел на слова, вышитые на
моей бейсболке, а затем снова на
удостоверение.
- Нэнси Дрю гордилась бы тобой. Я включил фонарик.
- Думаю, я знаю, куда он нас посылает.
- Кто посылает?
- Тот, кто оставил это под "дворником".
- И кто он?
- Я не могу знать ответы на все вопросы, брат.
- Но ты же веришь в загробную жизнь, - сказал он, заводя мотор.
- Я знаю ответы только на главные вопросы. А на второстепенные у меня
ответов нет.
- О'кей. Так куда мы едем?
- В яйцевидную комнату.
- Стало быть, мы смотрим кино про Бэтмена, где ты исполняешь роль
Отгадчика?
- Это не в Мертвом Городе. Тот ангар находится на северной окраине
базы.
- Яйцевидная комната...
- Сам увидишь.
- Он не наш друг, - сказал Бобби.
- Кто "он"?
- Тот, кто оставил эту табличку, брат. Он нам не друг. В этом месте у
нас нет друзей.
- Не уверен.
Освобождая ручной тормоз и трогаясь с места, Бобби предупредил:
- Это может быть ловушкой.
- А может и не быть. Если он хотел избавиться от нас, у него была
возможность вывести джип из строя и свернуть
нам шею сразу же, как только мы выйдем из бунгало.
На выезде из Мертвого Города Бобби сказал:
- И все же это может быть ловушкой.
- О'кей, может.
- Это заботит тебя не так, как меня. У тебя есть бог, загробная жизнь,
хоры ангелов и золотые дворцы на небесах, а
у меня только брокколи.
- Вот и думай об этом, - посоветовал я.
Я посмотрел на часы. До восхода солнца оставалось не больше двух часов.
Темные и ноздреватые, как неизвестные науке грибы, огромные тучи
тянулись далеко на восток, оставляя узкую
полоску чистого неба, на которой горели звезды, казавшиеся еще более холодными и
далекими, чем обычно.
Ретровирус - переносчик генов, выведенный Глицинией Джейн Сноу, -
вырвался на волю больше двух лет назад. За
это время разрушение естественного порядка вещей происходило почти так же
медленно, как в безветренный зимний день
движутся по небу большие пушистые снежные тучи. Но я ожидал, что вот-вот на нас
обрушится либо буран, либо лавина.
Глава 12
Ангар вздымался, как храм некоего чужого гневного бога. С трех сторон
его окружали более мелкие постройки,
которые могли сойти за скромные кельи монахов и послушников. Он был длинным и
широким, как футбольное поле, имел
семь этажей без окон, если не считать узкой стеклянной полосы под сводчатой
крышей стиля куонсет.
Бобби припарковался у дверей в торце, выключив двигатель и фары.
Дверей было две, каждая имела шесть метров в ширину и двенадцать в
высоту, рельсы сверху и снизу и
управлялась мотором, но энергия была давно отключена.
Пугающая масса здания и огромные стальные двери делали это место
грозным, как крепость, поставленная на краю
пропасти между нашим миром и адом, чтобы не дать дьяволам вырваться наружу.
Взяв с сиденья фонарь, Бобби сказал:
- Это и есть твоя яйцевидная комната?
- Она под ангаром.
- Мне не нравится это место.
- А я и не прошу тебя быть здешним домоправителем. Выйдя из джипа, он
спросил:
- Мы что, рядом со взлетной полосой?
Форт-Уиверн имел все удобства и был оснащен аэродромом, способным
принимать не только большие реактивные
самолеты, но и гигантские "Си-13", предназначенные перевозить тракторы, военную
технику и танки.
- Полоса в полумиле отсю
...Закладка в соц.сетях
