Жанр: Триллер
Ледяная тюрьма
...ты или же только рвались к власти, запугивая население, не
бывало, чтобы в деяниях этой ужасной власти обнаруживался какой-то смысл. В их идеологии
не было ничего, кроме безумной жажды неограниченной ничем власти, их политика выглядела
каким-то идолопоклонством, безумным культом, страшной религией, отлученной от
нравственности и даже рассудка, а их кровавые буйства и беспредельную, бездонную
жестокость никогда не поймет и не уразумеет всяк, кто не разделяет их сумасшедших
убеждений, сколько бы и как бы он ни старался разобраться в столь ужасных деяниях.
Джордж предпочел бы поспешить вплавь наверх, к началу туннеля, чтобы выползти из
круглого бассейна, а потом выбраться на верхушку айсберга, отыскать одну из скважин со
взрывчаткой, улечься поверх нее, и пусть полуночный взрыв разнесет его на мелкие кусочки,
потому что такая смерть будет чище какого угодно рода погибели от рук тех людей. Но он не
мог сдвинуться с места. Его пальцы так плотно охватили кабель антенного фидера, что ни клей,
ни сварка не сумели бы обеспечить более прочного шва. А правая ладонь до того цепко
держалась за галогеновую лампу, что даже пальцы болели.
Он ожидал гибели, думая, что умрет так, как умирала сестра. Как матери пришлось
умирать. Как умирали дедушка с бабушкой. Прошлое рванулось вперед, чтобы объять собой
настоящее.
Каким дураком он был, рассчитывая скрыться от ужасов своего детства. Нет, в конце
концов, ягненка все равно режут.
За Харри, чуть повыше и немного сбоку его головы влачился воздуховод, а водолазная
маска, прикрепленная к концу этого шланга, болталась чуть выше. Харри смог ухватить маску
и, притянув ее к себе, попытался нацепить ее на лицо. В маске было много воды, и Харри не
смог задышать сразу же, он побоялся, хотя легкие горели огнем. Сумев натянуть один угол
резинового кольца, он добился того, что кислородно-гелиевая смесь вытеснила воду из-под
плексигласового окна спереди маски, и лишь убедившись, что воды под маской не осталось, он,
еще прочней закрепив тот самый уголок овальной резиновой рамки, позволил себе сделать
глубокий вдох, потом еще и еще, и еще, истекая слюной, глотая и давясь слюной, и задыхаясь
от облегчения. И эта слюна с ее непонятным привкусом из-за странных запаха и вкуса
дыхательной газовой смеси была куда роскошнее и сладостнее, чем все яства и напитки,
которые довелось ему пробовать за всю его не столь уж долгую жизнь.
В груди все горело, глаза воспалились, а голова болела так, что, казалось, вот-вот, и череп
развалится на куски. Ему хотелось лишь остаться в покое, повиснуть в сумрачном море, да и
висеть так, приходя в себя после нападения. Но он помнил о Рите и потому поплыл вверх, туда
где светили два пока еще целых светильника и плясала сумятица теней и бликов.
Брайан ухватился обеими руками за левое запястье Брескина и попытался оторвать
стальную лапу силача от своего лица, но та не поддавалась. Маска была порвана и болталась на
голове.
Море было очень холодным, температура воды явно ниже точки замерзания
обыкновенной воды, но морская вода в лед не превращалась - не позволяли соли,
растворенные в воде. И когда эта вода хлынула в разрыв маски, шок был такой, что словно бы к
коже поднесли пылающий факел.
Тем не менее Брайан откликнулся на происходящее так хладнокровно, что сам себе
удивился. Он сомкнул веки, прежде чем вода успела выморозить ткани, покрывающие сверху
глазные яблоки. Еще он успел сжать зубы и сумел не дышать ни через нос, ни через рот.
Понятно, долго так он не протянет. Ну, минуту. Ну, полторы. А там он задышит
непроизвольно, просто мышцы сократятся в судороге...
Брескин еще сильнее обхватил ногами низ туловища Брайана, а потом стал заталкивать
свои обтянутые резиной пальцы между плотно сжатых губ Брайана, пытаясь заставить того
открыть рот.
Рита плыла вслед Роджеру Брескину, держась над ним и двигаясь в скудном свете,
доходившем от лампы в руке Джорджа. Скользнув за спину Брескина, она обхватила своими
длинными ногами его талию, подобно тому, как сам Брескин сжимал своими ногами живот
Брайана.
Скорее рефлекторно, просто реагируя на неожиданно появившийся новый раздражитель,
чем действуя по тупой воле своей маниакальной одержимости, Брескин выпустил Брайана и
вцепился в лодыжки Риты.
Могло бы показаться, что она объезжает дикого мустанга. Брескин извивался всем телом,
горбился и выпрямлялся, стараясь сбросить наездницу, но Рита не отпускала могучего зверя,
лишь все крепче сжимала свои бедра, обвившиеся вокруг его тела. А потом она потянулась к
маске укрощаемого животного.
Догадавшись о том, что она задумала, Брескин выпустил из своих клешней ее лодыжки и
схватил ее за запястья, как раз в тот миг, когда ее пальцы уже добрались до уплотнительного
кольца, обрамляющего смотровое стекло его маски. Он согнулся так, словно хотел достать
лицом до своих ступней, взмахнул ластами и перекувырнулся. Перекатываясь всем своим телом
в воде, он сумел оторвать ее ладони от своего лица, а упругость воды помогла ему заиметь
такой рычаг, с которым ей нечего было и думать справиться: его тело, сделав сальто, было
устремлено в одну сторону, а упругая вода давила в другую, и эта пара сил сбросила Риту с
крупа взбесившегося коня. Отлетев в сторону, незадачливая наездница замолотила ногами по
воде, думая, что, быть может, удастся снова как-нибудь достать этого обезумевшего ублюдка,
но все ее потуги пропали впустую.
Придя в себя и оглядевшись, она увидела, что на Брескина опускаются Пит с Францем.
Франц пробовал удержать Роджера за запястье, а Пит пытался удержать хотя бы одну руку
безумца.
Но Брескин прекрасно плавал под водой, а у его противников такой подготовки все же не
было. Их движения выглядели медленными, неуклюжими, неуверенными - не было у них
привычки к иной, чем на суше, физике: в подводном царстве закон всемирного тяготения
действует иначе, и потому сухопутное существо теряется, не ведая, что делать с отсутствием
тяжести. А вот Брескин, с которым они вознамерились воевать, витал тут, как вольный дух,
извивался как угорь. Гибкий, быстрый, угрожающе мощный - в морской пучине он был у себя
дома. Легко высвободившись из недружеских объятий осаждавших его двоих мужчин, Брескин
двинул локтем в лицо Пита, потом схватил его за маску и с силой дернул ее, как хулиган,
нахлобучивающий фуражку на лицо своей жертвы. Потом, ухватив Пита своими клешнями, с
силой толкнул его в сторону Франца.
Брайан пока держался за кабель, где-то метра на четыре с половиной пониже Джорджа
Лина. Возле Брайана хлопотал Клод. В одной руке француз держал лампу, которую вручил ему
Пит, а свободной рукой он поддерживал Брайана. Сам парень пытался вылить воду из-под
своей маски.
Оттолкнувшись от беспорядочно барахтающихся в попытках освободиться друг от друга
Пита с Францем, Брескин снова устремился на Брайана.
Заметив краешком глаза или скорее почувствовав какое-то движение, Рита оглянулась и
увидала Харри, возникшего из мрака.
Харри знал, что Брескин не видит, как он поднимается вверх. Брескин наверняка уверен,
что Харри на какое-то время обезврежен. Потому силач, метнувшись прочь от Пита с Францем,
хлестал что есть силы по воде своими мощными ногами, направляясь по прямой к
облюбованной добыче. Не приходилось сомневаться, что Брескин считал Клода весьма
незначительным препятствием - человек в таком возрасте, что силач очень скоро расправится
с ним, а потом успеет укокошить Брайана, прежде чем этот малый покончит с очисткой своей
прохудившейся маски и сможет восстановить нормальное дыхание.
Подплыв под Брескина, Харри мог бы столкнуться с ним и, значит, отвлек бы его на
какое-то время от охоты на Брайана. Но вместо этого Харри пнул безумца в бок, потом
поднырнул сзади и ухватился за шланг воздуховода, соединявший маску на лице с баллоном с
газовой смесью на спине. Потом Харри задергался, вновь и вновь молотя ногами, затем взлетел
вверх, выдергивая шланг из зажима. Поскольку он с Брескиным двигались в разных
направлениях, шланг оторвался еще и от маски на лице Брескина.
Ледяная вода не хлынула под маску Роджера и не опалила его лицо холодным огнем,
сразу же после того как Харри оторвал от маски шланг воздуховода. Должно быть, сработала
защита, какой-нибудь перекрывающий клапан.
Потому Брескин кинулся было за шлангом, но понял, что шланг не только вылетел из
маски, но и оторван от резервуара за спиной. Значит, его уже никак не прилепить.
В тревоге он заработал ногами, как ножницами, спеша наверх, ко входу в туннель. Он
двигался так быстро, как это только было возможно. Единственный шанс на спасение для него
- это как можно скорее оказаться на поверхности, выйти на воздух.
Потом он вспомнил, что круглый бассейн под куполом во льду высоко вверху, плыть и
плыть, метров сорок пять, если не больше. Расстояние большое, тем более что на его поясе -
грузы, ускоряющие спуск по туннелю. Но никак не подъем. Брескин стал лихорадочно
ощупывать пояс, чтобы освободиться от обременительного свинца. Замка на поясе не было там,
где полагалось, не было и никакой застежки, потому что проклятый пояс сделали русские, а ему
прежде не доводилось пользоваться русским снаряжением.
Роджер перестал бить ногами по воде, чтобы смочь сосредоточиться на поясе - надо же
было отыскать способ от него избавиться. Но тут он сразу же стал медленно погружаться вниз,
опускаясь вдоль туннеля. Он и щупал, и мял, и дергал чертов пояс, но тот не хотел
расстегиваться. Господи Иисусе, Иисусе сладчайший, Боже Всемогущий, что ж никак нельзя
найти эту чертову застежку?! В конце концов Брескин понял, что зря транжирит время, что
нельзя ему терять ни секунды, что надо наверх, срочно, пусть даже с этим тяжеленным поясом.
Руки по швам, так, чтобы уподобиться стреле, незачем вызывать на себя сопротивление
упругой среды, стать как можно глаже, отталкиваться ногами плавно, ритмично. Нет, он все же
шел вверх. Грудь болела, сердце колотилось так - вот-вот разорвется, и ему уже никак не
удавалось удержать себя от непроизвольного вдоха. Он открыл рот и резко выдохнул, чтобы
тут же отчаянно вдохнуть, но только вот дышать было нечем, кроме того скудного глотка
газовой смеси, которым он выдохнул только что и который стал еще беднее, чем в миг выдоха.
Легкие - пылали, и было понятно, что мрак вокруг - уже не просто темень в туннеле, но
некий мрак, что стоит за его глазами, по ту сторону взгляда. Не дыша, можно было упасть в
обморок, а без сознания - погибнешь. Так скорей долой с головы эту разодранную маску, и
потом втянуть - носом, губами, ртом, горлом, легкими - в себя глубокий глоток воздуха
из-под свода куполообразной пещеры; да вот незадача: не в пещере он, и даже не вблизи
куполообразной пещеры, ну да, конечно. Ой, да как же это мог он, дурень такой, вообразить,
что уже выбрался на поверхность? Неужто он спятил? - и он вдохнул воду, до того
обжигающе холодную и горькую, что даже зубы заломило. Он тут же закрыл рот, сильно
закашлялся, но сразу же попробовал задышать опять. Но в легкие опять пошла вода, снова вода,
еще больше воды, ничего, кроме воды. Он вонзил в эту самую воду пальцы обеих ладоней,
растопырив их, словно бы собираясь порвать какую-то тонкую завесу, якобы отделяющую его
от благословенного воздуха, что где-то тут, рядом, вот только эту штору порвать. Потом он
заметил, что уже не отталкивается ногами от воды, нет, он опять погружается, он идет на дно,
на глубину - тянут проклятые свинцовые грузила на поясе. Он уже не растопыривал пальцы,
чтобы попробовать удержаться на этом крутом откосе, нет, он уже не цепляется за эту воду, а
только дрейфует, безвольно опускаясь вниз, задыхаясь и ощущая, что в груди у него больше
тяжкого свинца, чем на поясе...
Он увидел, что у Смерти не тот облик, который ей приписывают: ее лицо - не голый
череп, и это - не лицо мужчины. Смерть - женщина. Бледная, какая-то желтовато-выцветшая
женщина с тяжелой нижней челюстью. Не чуждая какой-то странной красоты, прелести даже.
Глаза милые, такие светящиеся, - серые лучистые глаза. Роджер изучал ее лик, как только он
возник в воде, тут, рядом с ним. И чем больше он вглядывался в это лицо, тем яснее понимал:
это - его мать, которая его многому научила, столько он узнал от нее. Это в ее объятиях он
впервые услышал, что сей мир - место недружелюбное, коварное, и что есть такие
исключительно злые люди, которые тайно руководят обыкновенными мужчинами и
женщинами посредством вездесущих, всюдупроникающих и смыкающихся меж собой
заговоров, имеющих целью не что иное, но сокрушение вольного духа во всяком, кто посмеет
им противиться. А сейчас, хотя Роджер и постарался набраться силы, чтобы смочь
противостоять тем заговорщикам, будто они явятся по его душу, хотя он защитил две
диссертации и удостоился двух ученых степеней, чтобы набраться разума и знаний и, в случае
необходимости, смочь перехитрить их, все равно они раздавили его. Они и не могли не
победить, точно так и говорила ему мать: они победят, так же, как они побеждают всегда. Но
проигрыш... в поражении не чувствовалось ничего особенно ужасного. Какая-то
умиротворенность даже была - проигрыш принес мир в душу. Седоволосая, сероглазая
Смерть улыбалась ему, а ему хотелось поцеловать ее, и она приняла его в свои материнские
объятия.
Харри глядел, как труп, легкие которого были полны водой и который был отягощен
свинцовыми грузилами, плыл за ними, совершая свое странствие на дно моря. Пузырьки
воздуха вырывались из резервуара-баллона за спиной мертвеца.
23 ч. 30 мин.
За тридцать минут до взрыва
Напряженность обострила ум Никиты Горова и смогла заставить его взглянуть в глаза
малоприятной, но неопровержимой правде. Дурака отделяет от героя, как это ясно виделось ему
теперь, такая тонкая разделительная линия, что она еле-еле различима. До чего же ему хотелось
совершить подвиг. Но ради чего? Зачем? Кому это нужно? Покойному сыну? Никакой героизм
не способен изменить то, что уже прошло. Ника умер и похоронен в могиле. Он мертв! А вот
команда "Ильи Погодина" - семьдесят девять человек - жива. И он за них отвечает.
Совершенно непростительно рисковать их жизнями только по той причине, что ему, вот этаким
более чем необычным образом, захотелось выполнить свой долг перед покойным своим сыном.
Да он только строил из себя героя, на самом же деле был только глупцом.
Но вне зависимости от опасности, которая могла угрожать сейчас или появится в
ближайшем будущем, и уж совсем независимо от того, что он мог бы сделать и делать, в
настоящее время подлодке поручено выполнять задание по спасению людей - она выполняет
задание Министерства. И, следовательно, не могут они пойти на попятный у самой цели. По
крайней мере, не прежде, чем эти две течи в переборках обернутся чем-то более серьезным,
когда, например, появятся какие-то признаки структурных изменений. Он втравил своих
подчиненных в это дело, и теперь ему предстоит отыскать способ вытащить их из передряги и
спасти свою собственную шкуру и их жизни, да еще так, чтобы это было не унизительно.
Мужчины, да еще такие храбрые, ничем не заслужили унизительного поражения, и, конечно,
провал - унизителен, но куда горше стало бы для них такое унижение, когда они теперь, безо
всякой на то причины, вздумали бы поджать хвост и убраться восвояси. Да, наверное, он только
строил из себя героя, но теперь-то ему просто не остается ничего иного, как представить их
всех, всю свою команду, героями в глазах всего мира, и при этом доставить их домой целыми и
невредимыми.
- Есть изменения? - спросил он у молодого техника, обслуживающего поверхностный
эхолот.
- Никак нет. Аквалангисты не двигаются. Они ни на метр не опустились за последние
минуты.
Капитан глянул в потолок, словно бы рассчитывая увидеть что-то наверху, несмотря на
двойную стальную обшивку корпуса, не говоря уже о десятках метров вдоль туннеля. Что у них
там делается? Что они сами там делают? Что-то неладно?
- Неужто они не понимают, ведь времени почти не остается? - возмутился Жуков. - К
полуночи, когда заряды взрывчатки разнесут этот айсберг вдребезги, нас тут уже быть не
должно. Нам придется убраться из-под него.
Горов поглядел на экраны выстроившихся в шеренгу на потолке рубки видеотерминалов.
Потом глянул на часы, потрогал бородку и сказал:
- Если они не начнут спускаться через пять минут, то мы через пять минут начинаем
готовиться к уходу отсюда. Еще одна минута промедления, и они все равно не успеют
добраться до нас к полуночи.
23 ч. 38 мин.
Рита подплыла к Клоду и обняла его. Он в ответ тоже обхватил ее руками. В ее глазах
блестели слезы.
Они прижались головами друг к другу: когда лицевые стекла масок плотно прилегали
одна к другой, можно было разговаривать. Ее слова Клод услышал так, словно она была в
соседней комнате. Плексиглас достаточно хорошо проводил звуковые колебания.
- Сегодня вечером Брайан не спотыкался и не падал. Его ударили сзади, а потом бросили
на погибель. Мы не знали, кто его ударил. До самого последнего времени.
Когда Рита закончила свою речь, Клод сказал:
- А я-то дивился, что за бред?... И хотел помочь его попридержать, но Пит сунул мне эту
лампу и оттолкнул меня в сторону. И я вдруг понял, до чего же я старый.
- Тебе же и шестидесяти нет.
- Я в тот момент ощутил себя более старым, чем на самом деле.
Она сказала:
- Надо поскорее спускаться. Лампу Питу передала я сама.
- Он-то в порядке?
- Все нормально. Нос только раскровянил, это когда тот хотел содрать с него маску. Да
Пит это переживет.
- А что с Джорджем?
- Переживает, наверное. Потрясение, я думаю. Харри как раз объясняет ему про
Роджера.
- У тебя слезы на щеках.
- Знаю.
- Что-то не так?
- Все так, - сказала она. - Харри - живой.
23 ч. 39 мин.
Снова встав в строй, то есть следуя за Клодом Жобером вдоль кабеля антенного фидера,
Франц думал, что он хотел бы сказать Рите, если, конечно, они переживут ближайшую полночь.
Здорово ты управляешь собой. Ты - удивительная. Знаешь, я когда-то любил тебя. Да
что там, до сих пор люблю. Не сумел забыть тебя. И я очень многому у тебя научился, только
не знаю, заметно ли это? Расту потихоньку не без твоей помощи, старые привычки
отмирают с трудом. Вот за последние месяцы я выглядел круглым болваном: и с Харри едва на
рожон не лез, и от тебя держался подальше. Ясно, что любовниками снова мы не станем.
Ведь я вижу, что у тебя с Харри, и понимаю, что такого почти не бывает. И знаю, что у меня
с тобой даже близко ничего похожего не было. Но меня бы устроило, если бы мы остались
хотя бы друзьями.
Оставалось лишь уповать на бога - может, он дарует ему жизнь, и тогда Франц сможет
сказать Рите все это.
23 ч. 40 мин.
Брайан плыл вниз вдоль фидера антенны.
Его не очень беспокоила мысль о тикающих часовых механизмах, которые, сработав в
полночь, взорвут бомбы у него над головой. В нем росла уверенность, что и он, и все остальные
успеют добраться до подлодки и, значит, переживут взрыв. Сейчас его беспокоила только
книга, которую задумал написать.
Основной темой, несомненно, должен быть героизм. Ему надлежит показать, что
существуют два вида подвига, и объяснить различие между этими двумя видами. Есть такой
героизм, когда подвига ищут - это, например, когда лезут на высокую гору или вступают в
схватку с боевым быком на какой-нибудь корриде - и это лишь потому, что человеку
захотелось выяснить, на что он способен. Да, такой - искомый - героизм имеет весьма
важное значение. Однако этот род подвижничества куда менее ценен героизма
непреднамеренного, когда человек совершает подвиг, не планируя ничего подобного и даже не
замечая своего геройства. Харри, Рита и все остальные подчинили свою жизнь любимому делу,
работе, потому что верили: то, что они делают, необходимо человеку, а о том, чтобы испытать
себя, у них и мысли не было. И тем не менее они были героями, каждый божий день. В своем
героизме они напоминали полицейских или пожарников, или же их можно было сравнить с
миллионами и миллионами тех отцов и матерей, которые совершают незаметные, тихие
подвиги, принимая на себя обременительные обязанности по содержанию и воспитанию своих
детей. Таково же подвижничество священнослужителей, дерзающих проповедовать Бога миру,
который испытывает сомнения в Его существовании и насмехается над сохранившими веру.
Так становятся героями многие учителя, продолжающие работать в школах, кишащих
насилием, и, несмотря ни на что, старающиеся внушить детям, что нужно знать, чтобы выжить
в этом мире, который так немилосерден к неграмотным. Первый вид героизма - героизм
искомый - отличается каким-то, пусть пристойным, но заметным оттенком себялюбия, но
героизм неумышленный чужд себялюбию, в нем нет корысти. Брайан теперь понял, что это
такое - незапланированный, неумышленный героизм, это - не мишура трескучей славы
политикана или тореадора, но истиннейшая храбрость и глубочайшая добродетель. Словом,
здесь - подлинная доблесть. Вот когда он закончит эту книгу, когда он разработает и
проработает все свои мысли об этом предмете, тогда-то, наконец, он будет готов начать свою
настоящую взрослую жизнь. Итак, он все решил: тема - тихий героизм.
23 ч. 41 мин.
Техник поверхностного эхолота оторвался от графика, вычерчиваемого самописцем
прибора.
- Они опять движутся.
- Пошли вниз? - спросил Горов.
- Так точно.
Динамик-пищалка на потолке заговорил голосом мичмана из торпедного отсека на носу
лодки. Мичман торопился: что-то, видно, в самом деле, очень срочное.
Берясь за шейку висящего над головой микрофона двумя пальцами, словно бы это была
скользкая змея, Горов бросил в амбушюр:
- Выкладывайте.
- Течет на палубу, капитан. И уже не какие-то граммы. Вылилось уже много, литр,
может, два. А носовая переборка потеет по всему шву, от самого верха до палубы.
- А заклепки? Целы? Не повылазили?
- Никак нет. Все с ними в порядке.
- Стетоскопирование?
- Все, как обычно. Никаких подозрительных шумов или стуков не прослушивается.
- Связь с вами через десять минут, - закончил разговор капитан и выпустил микрофон
из рук.
23 ч. 42 мин.
Местами туннель настолько сужался, что лучи галогеновой лампы отражались от льда, и
эта игра света на холодных кристаллах как-то отвлекала от мыслей о заточении, и само оно
переживалось не так остро, как тогда, когда кругом царил непроглядный мрак.
Мысли Риты метались между прошлым и настоящим, между смертью и жизнью, между
храбростью и трусостью. Она все ждала, что вот-вот, с минуты на минуту сумятица в ее душе
как-то уляжется, но смута сознания только нарастала и становилась все сильнее.
Стайка вразброс растущих деревьев на утесе, выступающем по-над вьющейся в горах
дорогой из холмистого склона. Конечно, реденький этот лесок - никакая не густая чаща, но
все-таки он, быть может, хотя бы немного попридержит лавину, затормозит ревущий
стремительный поток: как-никак вечнозеленые деревья, высокие, стройные, стволы мощные,
лес, видимо, старый. А потом белый прибой рухнул на эти могучие деревья, и толстые стволы
сломались, как зубочистки или спички. Мать вопила, плакала, причитала, отец кричал, а Рита
глаз не могла оторвать от валящейся сверху снежной волны метров в тридцать высотой,
нет, выше, больше, она растет, уходя в зимнее небо и пропадая в нем, огромная, неохватная
взглядом, как лик божий. Колесница Джаггернаута, сметающая на своем пути все.
Джаггернаут достал "Ауди", отшвырнул автомобиль на несколько метров, протащил его
поперек шоссе, залезая под капот и заметая кабину сверху, потом перебросил машину через
ограждение и закинул ее в кювет. Вокруг всеокутывающая всепокрывающая белизна.
Автомашина переворачивается, потом еще раз, еще раз, потом скользит вбок, вниз, вниз,
наталкивается на дерево, скользит юзом, потом еще быстрее соскальзывает вниз, уносимая
вновь великой снежной рекой, ударяясь изо всей силы об ее берег, потом еще один удар, еще,
еще. Ветровое стекло продавливается вовнутрь кабины, и тут вдруг наступает, нет,
обрушивается спокойствие и безмолвие, - тишина такая, что тише, чем в заброшенной,
пустынной, давно позабытой церкви.
Рита вырвалась из воспоминаний, издав бессмысленный, жалостливый - и жалкий -
звук, не то сдавленный вопль, не то визг.
Сзади ее нагнал Джордж Лин.
23 ч. 43 мин.
На отметке в сто пять метров, преодолев лишь половину расстояния до "Ильи Погодина",
Харри засомневался: да сумеют ли они одолеть всю эту дорогу? Успеют ли вовремя? Он
осознавал невероятное давление толщи воды, особенно потому, что барабанные перепонки его
готовы были лопнуть. Рокот собственной крови, перекачиваемой бедным его сердцем по
артериям и венам, был подобен грому. Ему казалось, что он слышит какие-то далекие голоса,
какие-то сказочные слова, произносимые этими волшебными голосами. Но они не сообщали
ничего осмысленного, и он счел, что по-настоящему беспокоиться надо будет тогда, когда он
начнет понимать, что именно говорят ему эти неведомые голоса. Еще он пытался вообразить,
на что это будет похоже, если субмарина, которая, подобно ему, подвергается чудовищному
давлению, тоже расплющится. Или, если он сам, не выдержав нажима многотонной водной
толщи, будет раздавлен и превратится в плоский, разлезающийся блин из плоти, костей и
крови.
Несколько раньше, вещая на коротких радиоволнах, лейтенант Тимошенко гарантировал
успех затеи, приводя целый ряд доказательств по этому поводу. Харри запомнил кое-какие
факты и теперь то и дело повторял про себя: озеро Маджоре, 1961 год, швейцарские и
американские водолазы опустились на глубину двести тридцать метров, они пользовались
аппаратом скуба. Лаго-Маджоре: двести тридцать метров. 1961 год. Водолазы из Швейцарии и
США. В 1990-м году, имея более современное снаряжение, русские водолазы опустились
глубже, чем... забыл. Но глубже, чем на озере Маджоре. Швейцарцы, американцы, русские...
Нет, это можно провернуть. Может получиться. У хорошо оснащенных, профессиональных
водолазов, может, и получилось бы. Сто двадцать метров.
23
...Закладка в соц.сетях
