Жанр: Триллер
Шесть серых гусей
...голове и с той же целью: уехать с вами отсюда, и как можно скорее.
Она произнесла последние слова так решительно, что Ларри встал.
- Почему вы хотите уехать со мной? Это совершенно невозможно! Я никогда не слышал
подобной нелепицы! Я вас не знаю, я не влюблен в вас, но даже если бы и был влюблен, это
ничего бы не изменило: я солдат, неизвестно, как долго еще продлится эта война, и в любом
случае мне не на что вас содержать у меня на родине.
- Но вы уже победили! - воскликнула она. - Так и ведите себя как победитель!
Украдите меня! Возьмите, сорвите, как цветок!..
Он жестом прервал ее.
- Вы говорите как экзальтированная девица, начитавшаяся плохих романов! Вас
извиняют трудные условия жизни, но я здесь ни при чем... Может быть, я смогу их улучшить,
заплатив немного денег вашему отцу... А сейчас я ухожу. - решительно сказал он,
направляясь к двери.
Она на миг растерялась, переступила с ноги на ногу, словно оценивая его решимость.
- Но вы же пришли посмотреть на фотографию! - торопливо воскликнула она, увидев,
что Ларри уже пересек кухню. - В любом случае вы увидели бы ее завтра, и вы не так уж и
торопитесь! Вы пришли, зная, что папы не будет дома, потому что хотели увидеть меня! Я его
знаю, он тоже мечтает, чтобы я уехала, он наверняка расхваливал меня и говорил, что я
очаровательна... Вы же только дважды мельком видели мой силуэт, и я уверена, хотели сами
убедиться...
Ларри рассмеялся:
- Я охотно допускаю, что вы красивы, - до такой степени, что мне, как и вашему отцу,
трудно поверить, что вы его дочь, и я рад, что вы для меня теперь не просто растаявшее в
воздухе видение. Ну, прощайте, синьорина.
Он открыл дверь черного хода.
- А письмо, касающееся Шелли, вы тоже не хотите посмотреть? - выкрикнула она так,
словно использовала свой последний шанс.
Он оглянулся.
- Извините, меня этим не проймешь. Если мне когда-нибудь потребуется взглянуть на
письмо, мне его покажет сам дон Этторе Креспи.
- Не покажет, если я его разорву, - ответила она тоном упрямого подростка.
Он притворился, что не услышал, и начал спускаться по лестнице. Одним прыжком она
догнала его и крепко обняла. Он чувствовал, как прижимается к нему ее худенькое тельце,
проступающие сквозь кожу ребра, вдыхал почти животный запах плохо вымытого подростка.
Ее груди под грубой тканью кофточки казались слишком тяжелыми для худеньких плеч.
- Пустите меня, - выдохнул Ларри ей в ухо. - Он может в любой момент вернуться, а я
не хочу, чтобы он узнал, что я приходил!
- Это значит, что вы приходили ради меня! - торжествующе воскликнула Домитилла.
Он оттолкнул девушку и спустился еще на несколько ступенек, потом остановился.
- Я знал, что мне не надо было приходить! - воскликнул Ларри. - Все делают ошибки,
и я сделал. Но я не совершу еще одной глупости и не поддамся на ваши провокации!
- Письмо жены английского поэта тоже было провокационным, - сказала девушка.
Ларри пожал плечами:
- Провокационным? Письмо Мэри Шелли? Меня это удивляет!
- А отец вам о нем не сказал...
- Вы пишете, что письмо у синьора Креспи на втором этаже. Откуда вы об этом знаете?
Ваш отец рассказывал, что у него очень плохие отношения с доном Этторе.
- Знаю, и все... Поднимитесь в квартиру, невозможно говорить на лестнице.
Он колебался. На лестничной площадке, прислонившись к перилам, стояла девушка,
похожая на танагрскую статуэтку. Ларри медленно поднялся на несколько ступенек.
- Это правда, что ваш отец в плохих отношениях с владельцем дома? - спросил он,
словно пытаясь найти оправдание тому, что повернул назад.
- Разумеется, ведь он не платит за квартиру с самого начала войны! Но я с доном Этторе
в хороших отношениях, - уточнила она с видом заговорщицы. - Я считаю его своим
стареньким дядюшкой. Как я вам писала, у меня даже есть ключ от его квартиры и я могу
сейчас же сходить за письмом; как только вы его прочтете, верну его на место и никто ничего
не узнает.
- Я не согласен, - сухо ответил Ларри. - А ваш отец знает, что вы поддерживаете...
дружеские отношения с синьором Креспи?
Она скорчила детскую рожицу.
- Дружеские и невинные, не думайте, что...
- Я ничего такого не думаю.
- Если бы не он, я бы давно умерла с голоду. Ну же, не стойте на лестнице! Вы сможете
уйти, когда захотите! Обещаю, что не стану вас задерживать. В конце концов, мне наплевать,
прочтете вы письмо синьоры Шелли или нет. В нем, кстати, нет ничего особенного: это скорее
записка, чем письмо. Но раз мы заговорили о поэзии, скажу, что именно благодаря ей я и
познакомилась с доном Этторе Креспи. Как многие дети, я писала стишки и показывала их ему,
когда встречала на лестнице, - понимаете, показывала ему, а не отцу! Как-то раз я выучила
наизусть "Бесконечность" Леопарди, прочитала стихотворение дону Этторе, а он в награду
сводил меня в Королевскую библиотеку посмотреть на рукопись, сказав, что это самое
знаменитое стихотворение итальянской литературы. Заметьте, он интересуется не только
наукой, и это заслуживает уважения! Тогда он и рассказал мне, что другой поэт, английский, но
столь же знаменитый, как и Леопарди, живший одновременно с ним, провел несколько месяцев
в нашем доме. Вернувшись домой, я увидела нашу лестницу в новом свете. В самом деле,
может быть, они на ней встречались... - прибавила она.
Хотя внешне она и не была похожа на отца, однако унаследовала от него удивительное
красноречие (если только переставала упрямиться). Она говорила быстро, словно фразы
сложились в ее сознании уже давно, а ее хрипловатый и мелодичный голос захватывал, манил и
постепенно проникал в душу Ларри как пьянящий напиток. Внезапно он подумал, что этот
голос порождает в нем такие же противоречивые чувства, как покой и одинокая вершина,
описанные в "Бесконечности", и бурный западный ветер, бушующий в знаменитой "Оде
западному ветру" Шелли.
- Встречались? - переспросил он. - Нет, насколько мне известно... Заметьте, это
вполне могло бы случиться, но Леопарди был болен и не выходил из дома.
Неожиданно ему захотелось услышать, как Домитилла читает знаменитые стихи. Но
вместо стихов в его ушах зазвучал другой, во всех отношениях менее музыкальный, резкий
голос: "Беги, беги, старина! - кричал ему Пол. - Ты же уже начал спускаться по лестнице. Ты
что, не понимаешь, что она тебя охмуряет?" Ларри помотал головой, словно пытаясь заглушить
голос друга, и вернулся в кухню. Перед ним, скрестив на груди руки, стояла Домитилла и
рассматривала его так, словно впервые увидела человека, на котором, быть может, хотела
поставить свое клеймо.
- Не могли бы вы вспомнить первые строки того стихотворения, которое читали дону
Этторе? - попросил Ларри.
Она радостно подняла голову, потом прислонилась к двери, закрыв лицо руками, словно
пытаясь отыскать в глубине памяти забытый текст.
- Я надеюсь, что смогу вспомнить, - сказала она. - Это было давно. Подождите...
"Всегда был мил мне этот холм пустынный
И изгородь, отнявшая у взгляда
Большую часть по краю горизонта."
Она запнулась и сказала озабоченно:
- Раньше я знала его до конца. Ведь в нем всего пятнадцать строк...
- Это было блестяще, и прочитано с нужной интонацией, - сказал Ларри. -
Возвращаясь к последней строке: часто горизонт от нас действительно скрыт.
- То, что находится рядом, - тоже, особенно теперь, - продолжила она.
- Во всяком случае, Леопарди знал, что жизнь его будет короткой и что у него нет
будущего. Шелли этого про себя не знал, хотя... Но вы мне не рассказали, каким образом дон
Этторе обнаружил это письмо.
- Он говорил мне, что оно завалилось за ящик секретера, где и пролежало целый век. Он
прочел мне его в тот день, когда водил в Королевскую библиотеку. Насколько я помню, это
одно из тех посланий, которые оставляют на столике при входе, когда сердятся.
- Сердятся! Вы говорили мне, что оно было провокационным!
Она пожала плечами:
- Да, наверное. Вы сами употребили это слово, и чтобы попытаться еще немного
задержать вас...
Он молчал. В наступившей тишине было слышно, как течет вода по водосточной трубе во
дворе. Девушка задумчиво слушала это журчание, словно оно было символом утекающих дней.
- Я здесь похоронена заживо, - упрямо продолжила она. - Мне скучно, вы представить
не можете, как скучно. Правда, иногда, если отца нет дома, мне удается ускользнуть, как в
прошлую субботу, чтобы отправить письмо, но когда он дома, то не выпускает меня одну. Он
не хочет, что-бы я ходила в школу, чтобы встречалась с мальчиками. И потом, я все время хочу
есть, а он морит меня голодом или приносит нечто несъедобное.
- Могу вас уверить, что в тот день, когда взорвалась бомба, он был в отчаянии,
поскольку разбил яйца, предназначенные вам...
- Не верьте, я бы их даже не увидела! - воскликнула она. - Он продал бы их на черном
рынке... Уверяю вас, что, если бы не дон Этторе и не Джанни, камердинер, который служит
ему целую вечность, я весила бы сейчас меньше тридцати кило.
Ларри порылся в своей кожаной сумке.
- Да, совсем забыл! Хорошо, что вы заговорили о еде: я принес вам вот это... Вы в
некотором роде пользуетесь тем, что в армию привезли продукты из Туниса. К сожалению, я не
смог достать больше...
Он вытащил два апельсина, на которые она завороженно уставилась.
- Съешьте их сейчас же, а я унесу очистки... Я настаиваю на этом: не надо, чтобы он
знал о моем приходе.
Он собрался было очистить первый апельсин, как вдруг она вырвала его у него из рук и
стала жадно есть прямо с кожурой.
- Я теряю всякое терпение и не могу ждать, когда вижу что-то съестное, - произнесла
она с набитым ртом.
- И все же подождите! - сказал он, осторожно вынимая апельсин у нее изо рта. - У вас
достаточно времени для того, чтобы поесть как подобает хорошо воспитанной девочке.
Так сердито говорила Ливия своей младшей сестре, когда он как-то повел их обеих в
теннисный клуб, а девочка раскапризничалась: "Ты просто противная, слишком хорошо
воспитанная куколка".
Усталые глаза Домитиллы блеснули.
- Я бы очень хотела, - вздохнула она, - чтобы меня хорошо воспитывали, чтобы
просто воспитывали. Для этого надо было, чтобы мама осталась жива.
Она смотрела Ларри прямо в глаза.
- Вы знаете, что он ее убил?
- Он мне рассказывал, - ответил Ларри, стараясь не сбиться на похоронный тон.
Она дожевала апельсин и смотрела отсутствующим взглядом, не двигаясь, сжав влажные
от сока губы, искаженные страданием.
- С этого начались все наши несчастья, - сказала она. - Он любил Нобиле больше, чем
маму. Он разорился ради того, чтобы купить идиотские реликвии той трагической экспедиции.
И все потому, что проходил военную службу на Шпицбергене.
Ларри не стал говорить, что и это ему известно.
- Это печально, - сказал он. - Я, конечно, предпочел бы иметь более достойного
осведомителя, чем ваш отец, но тут уж выбирать не приходится, вы и сами знаете: все зависит
от обстоятельств и случая... А теперь, Домитилла, мне пора. Правда пора.
- Вы назвали меня по имени! - сказала она с восторгом.
- Вам больше нравится, когда я называю вас "синьорина"?
- Нет-нет! - воскликнула она. - Подождите немножко...
Она подошла к Ларри и нежно взяла за руку, словно чувствуя, что он озабочен.
- Не бойтесь, если он вернется, я услышу его шаги на лестнице, и вы тогда уйдете через
черный ход.
- Или спрячусь в шкафу, как у Боккаччо, не так ли?
- Места хватит, они все пустые, - ответила она, даже не улыбнувшись.
- А пока, поскольку я дал себе труд вернуться, покажите мне фотографию, из-за которой
я и приходил сюда...
Она побледнела.
- Ах, опять эта фотография!.. Только не говорите, что вы пришли не из-за меня, -
сказала она тихо. - Не говорите, что пришли только из-за этой мерзкой мятой фотографии,
много дней провалявшейся в чьем-то кармане!
- Но это правда. Во всяком случае, вы ей воспользовались, чтобы заманить меня сюда.
- Вы сказали, что пришли посмотреть, не призрак ли я, или что-то в этом роде...
- Теперь я знаю.
- Если я вам ее покажу, вы сразу уйдете... Я уже неделю думаю только о вас, -
продолжала она упрямым голоском. - Все это время я громко произносила ваше имя по ночам,
поэтому, мне кажется, заслужила...
- Это еще что такое? - спросил Ларри. - Что за имя вы произносите по ночам?
- Ларри. Я не знаю, как оно пишется, потому что только слышала его от отца. Он сказал
мне и вашу фамилию, но я запомнила только имя. Перед тем как заснуть, я говорю: "Лейтенант
Ларри", чтобы не забыть о том, что вы офицер.
В отчаянии он воскликнул:
- Этого только мне не хватало! Смешно, просто смешно! Я говорю совершенно серьезно,
Домитилла. Я запрещаю вам произносить мое имя так, словно я какой-нибудь актер или певец,
в которого вы влюблены. Я этого не потерплю. И потом, может, я и офицер, но резервист, как
вам известно. Как только кончится война, я стану никем.
На этот раз она отстранилась и мечтательно уставилась на него не мигая. На улице
стемнело, нависшее черное небо предвещало грозу. Когда она машинально подошла к окну -
должно быть, она часто так делала, - пучок света от фар патрульной машины высветил ее
фигуру, и этот случайный луч света напомнил Ларри другое видение. Как же он раньше об этом
не подумал!
- Я видел вас не только в тот день, когда взорвалась бомба... - произнес он, словно
речь шла о чем-то очевидном. - Я видел вас однажды ночью. Право, для пленницы вы
довольно много передвигаетесь!
- В конце концов, мне кажется, вы видите меня повсюду, - лукаво заметила она. -
Может, я маленький эльф, - она употребила магическое слово elfo, - который сопровождает
вас на протяжении всей вашей жизни? Так где вы меня видели? В котором часу? Как это было?
- Я видел, как вы приехали домой. Час был поздний, на вас было длинное платье...
- Около полуночи, да? В час, когда Золушка узнает, что приглашена на бал.
- Наверное, вы читали Леопарди вашему покровителю.
- В самом деле, вы думаете обо мне больше, чем сами предполагали, я должна бы быть
довольна! - воскликнула она.
На миг ее глаза сверкнули, потом она грустно улыбнулась.
- В тот вечер отец уехал в Каподимонте, и я была дома одна, - начала она медленно. -
Дон Этторе предложил мне поехать с ним в театр "Сан-Карло" в фиакре, на котором он обычно
ездит на свои виноградники. Ему в тот день исполнилось восемьдесят, и он захотел показать
мне, как это было в начале века, когда он ездил в оперу с женой. Как тогда одевались, как
приезжали кареты с кучерами в ливреях, как после спектакля давали легкий ужин.
- Не говорите глупостей! - воскликнул Ларри. - Театр еще не работает! Я как раз
сейчас занимаюсь тем, что готовлю его открытие!
- Мы просто остановились, - продолжала она, - полюбовались фасадом, он подал мне
руку, чтобы помочь выйти из кареты и пройтись под арками в платье, которое когда-то
принадлежало его жене и очень мне шло. Я представила себе, как подъезжают к театру кареты
и коляски, лакеев с галунами... а потом мы снова сели в фиакр и дон Этторе с кучером решили
спеть мне арию из "Дон Жуана", но оба ужасно фальшивили! Мне бы так хотелось, - добавила
она, - жить в Неаполе в то время... В том Неаполе.
Она говорила мечтательно, почти отрешенно.
- А потом, у него в квартире, вы сняли бальное платье? - спросил Ларри.
Она пожала плечами, словно он угадал ее мысли.
- Я уже говорила, что без дона Этторе я давно была бы там, где сейчас моя мать. Знаете,
это было бы не так уж плохо. Но он по крайней мере защищает меня от отцовских побоев.
- Так Сальваро вас к тому же бьет?
- Смотрите.
Она расстегнула ворот блузки - у основания шеи виднелся красный след.
- Он буквально пытался меня задушить, когда я заявила, что собираюсь пойти работать
санитаркой в госпиталь в Баньоли. Он сказал, что знает, что там происходит между
медсестрами и больными, и что я шлюха.
- Тогда вы спустились вниз, чтобы ваш старенький дядюшка вас утешил.
- Да, - невинно ответила она.
Ларри вновь с удивлением почувствовал, как это признание кольнуло его прямо в сердце.
Это был сигнал тревоги.
- В конце концов, Домитилла, я не знаю, почему делаю вид, что мне интересно, тогда как
все это не имеет ко мне никакого отношения, - произнес он с показным равнодушием. - Если
вы не хотите показывать мне фотографию, я обойдусь и без нее.
Он снова направился к двери черного хода. На этот раз Домитилла поняла, что он и в
самом деле готов уйти.
- Ладно, вот она, - неохотно сказала девушка.
Она приподняла поднос и неуверенным жестом протянула ему фотографию. Ларри стал
внимательно ее изучать. Несмотря на следы сгибов, можно было прекрасно рассмотреть
гражданский грузовик, стоящий у ворот, и двоих разгружавших его мужчин в штатском. В
кузове виднелись картины, много картин, которые были защищены от ударов только кусками
картона, проложенными между рамами.
- У вас есть лупа? - спросил Ларри.
- Лупа! - воскликнула она. - Здесь больше ничего нет.
Он поднес фотографию к глазам и прошептал:
- Невероятно...
Она тоже наклонилась.
- Вы узнаете эти ворота, Домитилла?
- Да, - ответила она, многозначительно кивнув. - Узнаю. Я покажу их вам, если вы
возьмете меня с собой.
- Тогда я вас похищаю. Это слишком важно, а у нас мало времени.
Девушка смотрела на него, не отводя глаз, словно усомнившись в серьезности его
предложения.
- Я вам не верю, - наконец произнесла она.
- Вы правы.
- Ах вы!.. - крикнула она и бросилась на него, смешно размахивая кулаками.
- Посмотрите внимательно на верхний угол картины, стоящей у самого борта. Поверните
фотографию правильно. Это вам о чем-нибудь говорит?
- Нет, - ответила девушка. - Он в музеи меня не водил.
- Здесь можно разглядеть ангелочка с "Данаи" Тициана. Это подтверждает то, что
картины Неаполитанской пинакотеки, включая собрание Фарнезе, вывезены из
Монтеверджино. Но куда? Ответ должны дать мне вы, Домитилла.
- Тогда поцелуйте меня.
Он резко оттолкнул ее и решительно направился к выходу. "Я заслужил орден за
героизм", - подумал Ларри.
- Мы иногда ездили туда с родителями, - сказала она. - Мама любила смотреть на
открывавшийся с вершины вид.
- Как удобно пользоваться загадками, особенно теми, что дают ключ к решению!
Монастырь Монтекассино, не так ли? Признаюсь, я это подозревал.
Девушка кивнула, потом решительно встала перед ним:
- Теперь, когда вы получили что хотели, вы меня оставите.
- Но, Домитилла, если бы даже я захотел вас забрать, то куда? У меня, как и у других
моих коллег, только тесный кабинет и походная койка.
- Этого хватит, - просто сказала она. - Я хочу уйти до его возвращения. Я росла, а он
опускался, понимаете, что это значит? Я не могу больше, не могу. Мне рассказывали, что
многие офицеры живут с итальянками.
Она говорила отрывисто и быстро и смотрела на него глазами, казавшимися еще больше
из-за залегших под ними теней.
- Я хочу уехать в Англию, - добавила она.
- Домитилла, - сурово ответил Ларри, - вы хоть представляете себе, как я буду
выглядеть рядом с шестнадцатилетней девочкой? Вы хотите, чтобы меня разжаловали? Что же
касается Англии, то не пройдет и недели, как вам захочется вернуться обратно. Там все не так,
как вы себе вообразили. Будет бедность и карточки, как здесь.
- Я вам не верю. Я читала в мамином журнале о кино, что Вивьен Ли купалась нагишом
в огуречном лосьоне... Ах как мне хотелось бы...
Она закрыла лицо руками, и Ларри не расслышал конца фразы.
- Должен вас разочаровать, но даже до войны из огурцов делали салаты и бутерброды, а
не использовали для ванн, пусть эти ванны и предназначались для Вивьен Ли.
- Не смейтесь надо мной, - сказала девушка, - мне так грустно.
- Вытрите сначала подбородок, девочка, - сказал Ларри. - Он у вас блестит.
Она быстро стерла сок.
- Когда я вижу наших солдат, возвращающихся домой, в лохмотьях, не знающих, как
добраться до своих деревень, я понимаю, что они побежденные, а хотела бы хоть раз оказаться
среди победителей. Увезите меня... возьмите меня с собой! Если я смогу уехать от отца, удача
наконец мне улыбнется. Я даже не знаю, что такое счастье, а выйти за вас замуж - это лучшее,
что может быть в моей жизни. Скажите "да". Я подожду до конца войны, если хотите. Но
скажите "да", умоляю вас...
- Оставьте это, Домитилла, - прервал ее Ларри. - Вы так прелестны. Почему вы не
хотите выйти замуж за молодого неаполитанца... ну, не знаю, за какого-нибудь милого
мальчика, живущего в другом районе, чтобы отец не опекал вас ежеминутно...
Она отчаянно и устало взмахнула руками.
- Вы что, не понимаете, что никто не захочет жениться на дочери такого человека? -
сдавленно произнесла она. - Всем известно, что месяц назад его исключили из коллегии
адвокатов. Если бы вы знали, на кого были похожи те, кто собирался у нас дома... Подонки! Я
уверена, это были полицейские из Тайной канцелярии... Они красовались перед зеркалом,
выкатывая грудь колесом, уперев руки в бока и задрав подбородок! Видите темные пятна на
зеркале? Мне часто кажется, что это прилипли к стеклу клочья их отвратительных черных и
коричневых рубашек.
Она заплакала, тихо всхлипывая, ее худенькие плечи вздрагивали от рыданий.
- Вы не знаете, сколько людей хотят отправить отца в тюрьму... Когда союзники оставят
город, здесь начнется гражданская война... Если вы меня оставите, кто обо мне позаботится?..
- Ну, не хнычьте, на втором этаже живет ваш старый дядюшка!
- По крайней мере он никогда не был фашистом. Я уверена, что папа на него донес и что
именно это их и поссорило, а не только плата за квартиру. И если теперь донесут на папу, то он
это заслужил.
Она заплакала и не вытирала слез, струившихся по ее искаженному личику. Ларри
боролся с желанием прижать ее к себе и утешить, когда послышался какой-то шум. Он
вздрогнул:
- Это не он?
- Нет. Просто надо было укрепить дом после июльских бомбежек. Время от времени
что-то трескается...
- Как вы думаете, сколько он еще простоит?
Она безразлично махнула рукой. Где-то тихо журчала вода, и Ларри казалось, что
какие-то скрытые от людского взора потоки медленно подтачивают дом изнутри.
- Мне все равно. Если он рухнет на меня, будет даже лучше.
- Вы преувеличиваете, Домитилла, - рассердился Ларри. - Мне пора идти. Вот что я
могу для вас сделать, если вы действительно хотите устроиться в военный госпиталь: завтра
скажу вашему отцу, что это не гнездо разврата, как он себе представляет.
- Он вам не поверит, как не верит мне.
- Я скажу, что знаком с главным военным врачом, майором Хартманном, который
проследит, чтобы вас направили к тяжело раненным, а не к выздоравливающим. Я смогу его
убедить.
Она разочарованно посмотрела на него и подошла ближе.
- Я слышала, вы рассказывали папе о том, что ваш поэт влюбился в девушку, которую
заключили в монастырь, потому что отец не мог дать ей приданого... Мне бы хотелось, чтобы
вы влюбились в меня, как он.
- Вы слишком навязчивы, Домитилла, - с упреком ответил Ларри. - А теперь быстро
положите фотографию туда, где ее прятал ваш отец.
Она кивнула и вышла из кухни. Он слышал, как открылась дверь, и движение в соседней
комнате. Девушка вернулась, и он ошеломленно уставился на нее. Она сняла блузку и лифчик,
и в молочно-белом свете кухни, как в холодном свете фотоателье, ясно видны были ее груди,
казавшиеся в своем свободном и спокойном бесстыдстве как бы существующими отдельно от
хрупкого торса и худых плеч, словно вылепленные из другого, более мягкого, тонкого и
светящегося материала, как два цветка, случайно выросших на бесплодной земле. Он некоторое
время потрясенно молчал, а потом воскликнул:
- Вот это да! В такой холод! Немедленно оденьтесь!
Она подошла и судорожно прижалась к нему. Сквозь китель он почувствовал ее горячую
полную грудь и с трудом оторвался от девушки. Он повел себя глупо: ясно же было, что именно
этим все и кончится. И он это предвидел! Она продолжала за него цепляться, и он был
вынужден грубо ее оттолкнуть.
- Но что это... что это значит? - пробормотал он. - Знаю! Вы пытаетесь расставить
мне ловушку, да? Я должен был догадаться.
Она отчаянно замотала головой, испустила смешанный с рыданиями стон и шагнула к
нему.
- Но ты же такой, как все! Потрогай хотя бы мою грудь, она твоя, ты же хочешь! Если я
уйду с тобой, она будет твоей на всю жизнь, только твоей...
Он медленно отступил к двери.
- Домитилла, вы сошли с ума! Я считал вас подростком, с которым плохо обращаются, а
вы просто истеричка! Таким способом вы не заставите меня прийти к вам на помощь!
Он продолжал отступать, но она еще более решительно, чем в первый раз, встала между
ним и дверью, словно желая отрезать ему путь к отступлению.
- Они все так делают, там, на улице! Ты же видел их на улице Портакаррезе или на
Пиццофальконе - сидят на ступенях и предлагают себя солдатам за еду или пачку сигарет...
"Хочешь красивую девушку, Джо?" - вот что я слышу каждый день... Мне надо дать тебе
что-то, чтобы ты захотел забрать меня отсюда... Это так просто... - Она говорила бесцветным,
невыразительным голосом, в котором слышались жестокие ноты.
Внезапно Ларри запаниковал:
- Оденьтесь и отойдите от двери! Дайте мне уйти, черт возьми!
- Нет, - пробормотала она, цепляясь за него.
Разозлившись, он вырвался и замахнулся. Его ладонь с размаху опустилась на
исхудавшую щеку. Она дернулась, как зверь, остановленный пулей на бегу, и попыталась
укусить его за руку.
- Почему... почему ты ведешь себя так же, как он... - проскулила она.
- В конце концов, может, он и прав. Вы лжете ему, как лжете мне, утверждая, что вас
держат взаперти.
Она встала на колени и обняла его ноги.
- Тогда, на улице Монтеоливетто, я хотела убедиться, что ты мне нравишься. Ты шел так
победно, так уверенно и спокойно рядом с отцом, скорчившимся над этими несчастными
яйцами, как какая-то крестьянка! А этот его залатанный костюм... мне стало стыдно...
- Вы могли дорого за это заплатить! Вас могло убить этой бомбой!
Она подняла на него взгляд:
- Ты бываешь милым только тогда, когда думаешь о моей смерти.
Ее потерянный вид тронул Ларри, и он притянул девушку к себе. Она нежно взяла его за
руки
...Поділитися у соцмережах
