Жанр: Триллер
Палачи и киллеры
...и склянки с лекарствами, пока передачи не были воспрещены из-за роста
цен на продукты, вызванного блокадой Севера. В книгах, которые она передавала для
прочтения и последующего возврата, некоторые слова незаметно подчеркивались.
Иногда, пока другие арестанты следили за сторожами и часовыми, ей удавалось
побеседовать со вновь прибывшими и за несколько минут получить ценные сведения.
Лишь немногие офицеры и солдаты Юга серьезно беспокоили ее своими подозрениями.
Ее заботы о благополучии негров были настолько известны, что рядовому южанину она
казалась просто "чудачкой". Своими "чудачествами" она поддерживала в окружающих
убеждение, что фанатизм ее взглядов - безобидное помешательство.
Нужно отметить, что ее мать, которую никто не считал безумной, вероятно, подвергалась
большей опасности, чем Бетги.
Жизнь обеих женщин не раз висела на волоске. Только непрерывные поражения,
наносившиеся в течение первых двух лет войны совершавшим грубые промахи генералам
северян, спасли Ван-Лью от насилия толпы, в которой неудачи везде пробуждают яростный
гнев.
В газетных статьях открыто клеймилось "позорное" поведение мисс Ван-Лью и ее матери.
И несмотря на это громогласно и публично преъявленное общественным мнением тяжкое
обвинение, офицеры и влиятельные чиновники Юга продолжали посещать гостиную Ван-Лью.
Их послеобеденные беседы давали обильную пищу Элизабет; она, как видно, научилась
умению штабистов соединять в одно целое разрозненные сведения или присоединять их к
информации, полученной из других источников.
Единственным официальным взысканием, которому подвергалась когда-либо "безумная
Бет", было лишение права посещать военную тюрьму. Когда это случалось, она наряжалась в
свое лучшее платье, брала зонтик и отправлялась прямо к генералу Уиндеру - начальнику
контрразведки южан - или в приемную Джуда Бенджамина, военного министра южан.
Несколько минут хмурых взглядов и мягкого распекания, несколько женских
трогательных возгласов - и "безумная Бет" возвращалась домой с разрешением посещать
военную тюрьму, подписанным Уиндером, полномочия которого давали ему право подписать
ей смертный приговор.
В других случаях кринолин и зонтик являлись помехой, и тогда "безумная Бет"
переодевалась сельской ба!рачкой. Юбка, сшитая из цельного куска материи, ситцевая
кофточка, поношенные гамаши из оленьей кожи и огромный коленкоровый чепец - гардероб
работницы фермы - были найдены среди ее вещей спустя целое поколение после битвы при
Аппоматоксе (эта битва произошла 9 апреля 186 5 года. В ней войска южан, были разбиты и
капитулировали. Битва решила исход войны в пользу Севера) как единственное вещественное
напоминание о многочисленных ночных экспедициях.
Вильям Гилмор Беймер, которому мы обязаны исследованиями, приведшими ко
вторичному открытию жизни и деятельности Ван-Лью, прямо указывает, что ее способ подхода
к президенту Джефферсону Дэвису в момент, когда он "меньше всего был начеку",
свидетельствует, что она была "гениальная шпионка" и руководительница шпионажа.
У нее была молодая негритянка-рабыня необычайного ума, которую она отпустила на
свободу за несколько лет до войны.
Она отправила эту девушку на Север и платила там за ее обучение; но когда выявилась
угроза войны, мисс Ван-Лью письмом просила Мэри Баусер вернуться в Виргинию. Девушка
немедленно приехала, после чего бывшая владелица стала готовить ее к трудной миссии.
Обучив Мэри Баусер, Элизабет Ван-Лью при помощи подложных рекомендаций, о которых мы
можем только догадываться, устроила ее на должность официантки в "Белый Дом" Юга, в дом
главы конфедератов.
О дальнейшем мы ничего не знаем, ибо ни один из живших когда-либо мастеров
шпионажа не охранял так рев-пиво тайны своих подчиненных, как это делала Ван-Лью. Что
слышала Мэри, когда обслуживала президента Дэвиса и его гостей, и что из услышанного она
передавала Элизабет? Как удалось ей, не будучи разоблаченной, передавать в салон Ван-Лью
то, что она узнала? И были ли ее донесения настолько ценны, насколько этого можно было
ожидать, судя по ее местопребыванию? На все эти вопросы мы не имеем ответов.
Очевидно одно: никто так и не догадался о шпионской роли негритянки.
Мисс Ван-Лью не переходила через линию фронта и не. рисковала своей жизнью, попадая
в окружение зорких врагов; она жила среди своих, в своем доме в Ричмонде, ставшем столицей
отколовшихся южных штатов, где ее знал каждый и где ее общественное положение было для
нее такой же защитой, как и личина "безумной Бет".
Ее секретные донесения, зашифрованные личным кодом, часто были написаны рукой
кого-нибудь из ее слуг. Преданные негры никогда и не подумали бы отказать в чем-либо "мисс
Лизабет".
Успех налаженной ею системы связи в немалой степени обуславливался кажущейся
обыденностью действий ее чернокожих курьеров.
Вероятно, никто из них не сознавал вполне всей важности работы, маскируемой
выполнением обыкновенных хозяйственных поручений.
Раздобыв военные пропуска для своих слуг и рабочих, дававшие им право
беспрепятственно цикрулировать между ее домом в городе и фермой Ван-Лью, находившейся в
окрестностях Ричмонда, Элизабет поддерживала непрерывное движение посыльных с
корзинами между обеими шпионскими станциями: в каждую корзину с яйцами вкладывалась,
например, пустая яичная скорлупа со сложенной тонкой бумажкой.
Разбитная молодая девушка, служившая швеей в доме Ван-Лью, сновала взад и вперед
через линию фронта у Ричардсона, пронося шпионские донесения, зашитые в образчики ткани
или в платье. Чтобы продемонстрировать эффективность своей системы, Элизабет Ван-Лью
однажды после обеда нарвала в своем саду букет цветов к утреннему завтраку генерала Гранта.
Однажды мать и дочь Ван-Лью были предупреждены, что в "Либби" подготавливается
побег. "Мы приспособили одну из наших гостиных, - писала Элизабет в своем дневнике, -
темными одеялами занавесили в ней окна, и в этом помещении небольшой газовый рожок горел
все время, днем и ночью, в течение почти трех недель", для беглецов там были даже
поставлены кровати.
Все это указывает на то, что дружественное отношение президента Дэвиса, генерала
Уиндера и других вожаков южан в известной мере препятствовало проведению официального
обыска в доме Ван-Лью и принятию эффективных мер контршпионажа. Женщины, которые в
Бельгии или в оккупированных немцами департаментах Франции вздумали бы в 1914-1918
годах "занавесить свои окна темными одеялами", должны были бы самое большее в течение 48
часов объяснить немецкому фельдфебелю причины такого поступка!..
Упомянутая нами гостиная Ван-Лью, конечно, не была самым секретным помещением в
этом виргинском особняке. И биограф мисс Ван-Лью полагает, что ее ссылка на гостиную с
занавешенными окнами и необычайным расходом газа является вероятнее всего дымовой
завесой, пущенной ею по причинам, известным ей одной. Даже в бережно хранимом от
посторонних глаз дневнике мисс Ван-Лью ни одним словом не намекает на существование
подлинно секретной комнаты и не упоминает о двери с пружиной в стене, за старинным
комодом.
Секретная комната Ван-Лью представляла собой длинную, узкую камеру, расположенную
непосредственно позади того места, где скат крыши начинался от плоской кровли задней
веранды. Чердак дома была квадратный, и между его западной стеной и скатом крыши
находилась комната, в которой во время войны постоянно скрывался какой-нибудь агент или
беглец-федералист.
Существование такого убежицща подозревалось все время, но ищейки конфедератов не
сумели его обнаружить. Маленькая девочка, племянница Элизабет Ван-Лью, обнаружила эту
комнату весьма любопытным образом. Она пробралась ночью на чердак, чтобы посмотреть,
куда "тетя Бетти" отнесла блюдо с обильной едой.
Загородив рукой свечку, мисс Ван-Лью стояла перед "темным отверстием в стене", из
которого бледный мужчина в поношенном синем мундире, с нечесаными волосами и бородой,
протягивал руку за пищей.
Если бы не это воспоминание племянницы Элизабет Ван-Лью, опубликованное после ее
смерти, секретная комната осталась бы необнаруженной.
В доме этих бесстрашных сторонниц Севера имелась еще секретная ниша, служившая
"почтовым ящиком" для шпионских донесений. В библиотеке был железный камин; на каждой
стороне его решетки находилось по пилястру, накрытому фигурой лежащего льва. Одна из этих
фигур не была наглухо приделана к основанию, и ее можно было поднять, как крышку коробки.
Во впадину под этом львом Элизабет "опускала, как в почтовый ящик", свои военные
донесения.
Прислуга, начиная стирать пыль с мебели, приближалась к камину, украдкой вынимала
донесение и через час относила его на ферму Ван-Лью, за город. Мисс Ваи-Лыо не давала
своим чернокожим курьерам устных секретных поручений, и хотя она чувствовала себя в
безопасности от подслушивания, эта необычайная, несколько театральная манера передачи
донесений, предназначенных для командования федеральных армий, практиковалась
неизменно.
Разоблачить Ван-Лью пытались много раз. Гостей, посещавших дом, просили следить за
нею. На нее и ее мать - женщину действительно слабого здоровья, часто заболевавшую от
волнений, - доносили. Говорили, что их нужно повесить, дом их сжечь, что их нужно
"избегать, как прокаженных".
Военным комендантом заключенных военнопленных был одно время некий капитан Гибс.
Каким-то образом Элизабет ухитрилась заполучить этого офицера и его семью в свой дом в
качестве постояльцев, и в течение всего времени их проживания у Ван-Лью Элизабет
пользовалась этой "протекцией". Когда военное министерство южан, чтобы укрепить свою
кавалерию, стало обшаривать конюшни Юга, Элизабет спрятала свою последнюю лошадь в
кабинете, а чтобы заглушить стук копыт, обвязала их соломой.
В доме Ван-Лью встречались шпионы Юга со шпионами Севера, одновременно жили
начальник военной тюрьмы и контрабандная породистая лошадь, под стойло которой был
отведен кабинет ее хозяйки, служивший и Штабом секретной службы, и центром
продовольственной помощи военнопленным, и местом организации побегов тех же
военнопленных.
На стороне федералистов действовали еще Эмма Эдмонс и Полина Кашмэн, два
прославленных агента, рвение которых может быть сравнимо лишь со рвением мисс Бойд или
Элизабет Ван-Лью.
Эмма Эдмонс, уроженка Канады, была сестрой милосердия в Ныо-Брансуике и шпионкой
генерала Мак-Клеллана. Мисс Эдмонс никому не уступала в горячей преданности делу борьбы
против рабовладения. В битве у Хановер-Кортхауза она села на коня и в качестве ординарца
генерала Керни гарцевала под огнем орудий.
Говорят, что одиннадцать раз тайно пробиралась через фронт как секретный агент
северян.
Курьезнейшим эпизодом всей этой войны был случай, когда Эмма Эдмонс в Виргинии
замаскировалась под негра. Неизбежным результатом этой маскировки было то, что ее
отправили на ночь в негритянские кварталы Йорктауна и в числе других негров гнали работать
на укреплениях.
В другом эпизоде она фигурировала в качестве часового, в третьем она даже украла
винтовку у конфедерата. Бесправие негров на Юге говорило против маскировки "под негра", и
Эмма, учтя свой неудачный опыт, в дальнейшем выдавала себя за ирландку, торгующую
вразнос яблоками.
Полина Кашмэн - "Белл Бойд" камберлендской армии - странствовала в своей зоне,
которую мародеры, дезертиры, перебежчики и участники недисциплинированных партизанских
отрядов делали далеко не безопасной. Она попала в плен, и генерал Брэкстон Юрэгг, сам
пользовавшийся услугами многочисленных шпионов, приказал расстрелять ее. Поданная ею
просьба о помиловании не была переслана президенту Дэвису в Ричмонд. Спасла ее
"апелляция" совсем иного рода. Федералистский генерал Розенкранс наступал так
стремительно, нанося поражения войскам Юрэгга, что никто из южан не рискнул замедлить
свое отступление, чтобы расстрелять Полину Кашмэн; с другой стороны, не было ни времени,
ни лишних транспортных средств, чтобы увезти ее с собой.
Так, находясь буквально на волосок от смерти, она была спасена стремительным
наступлением армии, которой она столь бесстрашно служила.
Элизабет Ван-Лью была в числе тех федералистов Ричмонда, чья настойчивость привела к
злосчастному "рейду Дель-грена".
Действуя на основании донесений, полученных от нее, отца и сына Филиппсов и других
федералистских шпионов, работающих в Ричмонде, командование федеральных армий
отправило генерала Хью Джадсона Килпатрика, более известного под именем Киля, вместе со
столь же неустрашимым молодым Ультриком Дальгреном, в кавалерийский рейд. Они
приблизились к Ричмонду на расстояние пяти миль, и рейд этот не удался только из-за
предательства проводника-негра, сбившего отряд "янки" с пути.
Дальгрен, сын видного федерального адмирала, был уже полковником, когда ему еще не
было 22 лет, и остался на действительной военной службе даже после произведенной ему
ампутации правой ноги ниже колена.
Во время упомянутого рейда он во главе сотни кавалеристов отделился от главных сил и
был убит вражеским патрулем.
Считая себя виновниками происшедшего, ричмондские шпионы приняли близко к сердцу
это трагическое событие и решили не допустить, чтобы труп Дальгрена затерялся среди 10 000
могил на Оквудском кладбище. Учитвывая злобу и страх, которое, вызывало у южан одно
только имя Дальгрена, шпионы полагали, что южане намерены оставить в безвестности могилу
кавелерийского полковника. Они вырыли труп Дальгрена из могилы, которую им указал некий
негр; опознать тело полковника было нетрудно по отсутствию ноги. Убедившись в том, что
перед ними действительно труп Дальгрена, они вторично похоронили его, но уже в другом
месте и в металлическом гробу.
Вопреки предположению шпионов, вожди южан хотели оказать ycnyiy адмиралу
Далырену и начали разыскивав труп его сына, но до конца войны так и не смогли его
обнаружить. Между тем Элизабет Ван-Лью через своих агентов доставила адмиралу локон с
головы молодого полковника.
В феврале 1865 года, недель за шесть до заключения мира, один из секретных агентов
федералистов привел с собой в Ричмонд, в качестве своего помощника по добыванию
информации, англичанина, выдававшего себя за поляка. Годом раньше северяне извлекли
много пользы из шпионской поездки в южные штаты профессионального солдата, который,
сражаясь в рядах федералистов, был ранен под Гиттесбергом. Это был Ян Собесский,
эмигрировавший из Польши правнук Яна III, польского короля. С 4000 долларов, выданных ему
федеральными властями, Собесский, именовавший себя графом Калесским, поехал в Мобил; он
двинулся дальше на север, по пути осматривая лагеря, крепости южан.
Он имел беседу с президентом Дэвисом, вице-президентом Стивенсом и другими
представителями правительства и даже был приглашен на фронт, к генералу Ли. Когда
Собесский через один из портов Мексиканского залива и Гавану вернулся в Вашингтон, у него
в кармане оставалось только 332 доллара, а в оправдание затрат он привез ценную
информацию.
Очевидно, северяне задумали повторить этот удачный опыт с человеком, говорившим, что
он прибыл из Англии, и назвавшим себя поляком. Однако он немедленно но прибытии в
Ричмонд выдал южанам своего проводника, федералиста Бабкока и приверженца Севера,
называвшего себя Уайтом, с которым он должен был поселиться в одной квартире, а также всех
лиц, оказавших ему и Бабкоку помощь в пути.
Когда мисс Ван-Лью узнала об этих арестах, ее охватил страх. Поляк, однако, слишком
торопился завоевать своим предательством расположение южан и потому прозевал
возможность разоблачить ее и других секретных работников.
Убедившись, что падение Ричмонда - вопрос дней, Ван-Лью просила Бена Бутлера, с
которым она поддерживала переписку, прислать ей в Ричмонд федеральный флаг. И через
фронт южан ей тайно переправили большй флаг, пополнивший собой коллекцию
разнообразных предметов, спрятанных в ее доме. Когда в Ричмонде призошел взрыв пороховых
складов и военная эвакуация города была закончена, буйная толпа с факелами ринулась к
особняку Ван-Лью, готовая осуществить непрекращавшиеся в течение четырех лет угрозы.
Элизабет Ван-Лью не растерялась, смело вышла навстречу толпе и, глядя в лицо своим
разъяренным соседям, сказала: - Я вас знаю, Том... и вас, Билли... и вас... Генерал Грант
будет здесь через час, и если вы причините хоть малейший вред этому дому или кому-нибудь из
проживающих в нем, то ваши собственные дома запылают еще до обеда!
Это вразумило толпу, и последняя опасность насилия отпала. Вскоре передовой отряд
наступающей армии, в запыленных синих мундирах, ворвался в столицу южан. Еще до его
появления Элизабет Ван-Лью, еле мирившаяся с необходимостью хранить в глубокой тайне
свою верность Северу, первая подняла над своим домом федеральный флаг, который
олицетворял сдачу Ричмонда.
Последующие годы были для Элизабет Ван-Лью мрачными и безотрадными. Президент
Грант назначил ее почтмейстером Ричмонда; на службе ее вынуждены были терпеть, но
общество подвергло Ван-Лью остракизму (гонению), не смягчавшемуся до самой ее смерти.
Элизабет Ван-Лью не получила ни одного доллара за услуги, оказанные ею армии
федералистов; и ей не возместили ни цента тех денег, которые она так щедро израсходовала из
собственных средств для дела Соединенных Штатов. Мало того, после ухода президента Гранта
со своего поста, она была понижена в должности. Ее сделали мелким чиновником министерства
почт, а потом лишили и этого скудного заработка.
Доживая свои последние годы в пищите, она существовала на пенсию, назначенную ей
друзьями и родственниками полковника Поля Ривера, которому она когда-то помогла бежать из
вражеского плена и предоставила убежище. И за нею преданно ухаживали верные ей
стареющие негры, знамя освобождения которых она первая подняла в Ричмонде.
(Роуан Р. Очерки секретной службы М.,1946).
ШПИОНЫ СТРАНЫ ВОСХОДЯЩЕГО СОЛНЦА
С. беспримерным рвением и быстротой навели японцы западный лоск на свою аизатскую
цивилизацию; но ни в чем они не проявили столько рвения и способностей подражания, как в
организации системы политической полиции и военной секретной службы.
Разведывательные отделы армии и флота образовалисьзадол-го до тайной полиции.
В сентябре 1904 года русская охранка арестовала двух японцев, служивших в
коммерческих предприятиях Петербурга.
Они много лет проживали в России, и оба оказались офицерами японского флота. Они
глубоко вошли в жизнь русского общества, завязали много знакомств и связей в торговых
кругах, а через их посредничество вступили в контакт и с личным составом русского флота.
Один из них, чтобы укрепить свое положение решил жениться на русской и даже, приняв
православие, добросовестно выполнял все религиозные обряды.
В 1904 году, всего за несколько недель до начала войны между Россией и Японией, агент
русской охранки Манасе-вич-Мануйлов сумел раздобыть экземпляр шифра, которым
пользовалось японское посольство в Гааге.
Японские шифры особенно сложны и трудны из-за сложности языка, который
большинству европейцев сам кажется каким-то шифром. Благодаря этому шифру русские
получили возможность читать всю дипломатическую корреспонденцию враждебной страны в
период быстро нараставших осложнений.
Японцы, однако, в конце концов заподозрили неладное и перешли на другой, еще более
трудный шифр.
Опытный чиновник иностранного отдела русской политической полиции генерал Гартинг
был командирован в Маньчжурию непосредственно для организации контршпионажа во время
военных дел. Его щедро снабдили деньгами. И хотя ему удалось изловить нескольких японских
шпионов, превосходство японского шпионажа на Дальнем Востоке осталось непоколебимым до
конца войны. В области контршпионажа Россия тоже явно отставала.
Агенты охранки шныряли вокруг каждого японского дипломата или чиновника в Европе;
но в военной зоне - от Порт-Артура до сибирской границы - хозяйничали разведчики.
Осенью 1904 года русский солдат, переодевшийся китайцем, был обнаружен вблизи
японского лагеря и предан суду по обвинению в шпионаже. Он не оправдывался. Военный суд
приговорил его к смерти. Но его мужество, достойное поведение и явная преданность родине
произвели глубокое впечатление на всех допрашивавших его офицеров. После того, как
приговор был приведен в исполнение, японская разведка отправила в ставку русского
главнокомандующего генерала Куропаткина полный отчет о процессе.
В нем откровенно восхвалялись мужество и патриотизм солдата-шпиона. Спустя много
месяцев царское правительство опубликовало это хвалебный некролог.
Для успешного ведения шпионажа японцы часто нанимались официантами на кораблях,
поварами, лакеями, носильщиками, коридорными в гостиницах, поденщиками или домашней
прислугой; это помогало им надежнее маскироваться.
Задолго до войны Порт-Артур кишел японскими шпионами, выдававшими себя за
китайцев или маньчжур. По утверждению китайцев, каждый десятый или двенадцатый кули
был японцем. Китайская прислуга некоторых полков порт-артур-ского гарнизона - 1-го
Томского, 25-го и 26-го Сибирских стрелковых полков - была завербована японцами.
Японскими агентами были и носильщики Ляотяшаньской железной дороги. Всего охотнее
японцы - в том числе и крупные офицеры - поступали на тяжелую работу по строительству
русских укреплений.
Расположение электросиловых станций и главных линий передачи, "скрытое"
расположение прожекторов между укрепленными высотами, расположение минных полей,
преграждающих доступ в порт, - все это становилось известным японскому командованию
через агентов разведки.
В первые месяцы 1904 года русские задержали двух человек в монгольской одежде,
которые оказались японскими офицерами... Они пробирались в Маньчжурию, где
намеревались повредить важную телеграфную линию, а также взорвать железнодорожное
полотно и причинить возможно больший ущерб расположенным поблизости ремонтным
мастерским.
Военный суд приговорил обоих шпионов к лишению воинского звания и к смертной казни
через повешение; повешение было заменено расстрелом по приказу генерала Ку-ропаткина,
который принял во внимание высокие звания осужденных.
В дальнейшем руководители японского шпионажа посылали с опасными поручениями
китайцев, и это оказалось выгодным по многим причинам, в первую очередь потому, что
китайцы, как коренные местные жители, вызывали меньше подозрений.
Организация японского военного шпионажа носила печать систематичности, характерной
для японской политики в течение долгого времени. Вдоль всего фронта были созданы бюро,
руководимые офицерами разведки, контролировавшими всю службу на отведенных им
участках. Они выплачивали жалованье, получали и отбирали сообщения и подводили для
вышестоящих инстанций итог всему тому, что узнавали.
В русском тылу эти бюро располагали своей агентурой, разумеется, китайской, которая
вела работу в городах, на железных дорогах и во всех местах сосредоточения армии
Куропаткина.
Каждый шпион, со своей стороны, работал еще с двумя-тремя лицами, в обязанности
которых входила доставка японцам собранных им сведений. Эта шпионская организация
казалась неуклюжей, но на практике она действовала быстрее какой бы то ни было другой из
числа созданных в тылу противника. Глубина русского фронта никогда не превышала 60 верст.
И шпион, используя трех гонцов, мог получать срочные запросы и отвечать на них в течение
трех-четырех суток, почти непрерывно посылая информацию.
Китайцы, доставлявшие эти опасные сведения, были разносчиками или кули из
беднейшего слоя городского населения. За доставку сообщения им платили всего пять рублей,
и они были весьма довольны этой платой, не сознавая, какому страшному риску они себя
подвергают.
Японцы создали и другой вид шпионажа: группы в три-четыре человека, действовавшие
из центральной базы. Каждой такой группе давалось вполне определенное задание - разведать
какую-нибудь оборонительную позицию или дислокацию армейского корпуса, а также
проследить за движением войск на ограниченном участке фронта. О предстоящей внезапной
атаке кавалерийского корпуса Мищенко, предпринятой на Инкоу и железнодорожные
коммуникации японцев, ставка фельдмаршала Оямы знала за несколько дней до того, как этот
план был сообщен частям, которым было поручено его осуществить.
Эти шпионские группы щедро снабжались средствами, ибо каждая такая группа должна
была иметь свой особый центр. Для этой цели обычно избиралась какая-нибудь лавчонка,
например булочная, посещаемая всякого рода публикой, в том числе солдатами и офицерами,
из разговоров которых можно было почерпнуть немало полезного, и где можно было задавать
незначительные вопросы, не возбуждая подозрения. Такого рода шпионажем обычно занимался
лишь старший агент группы; прочие же агенты исполняли обязанности конторщиков,
официантов, а вне лавки попрошайничали или занимались торговлей вразнос.
Русский же конторщик, работавший на генерала Гартинга и ежемесячно расходовавший
небольшое состояние, тоже начал добиваться кое-каких результатов. Главное затруднение
заключалось в передаче сведений. Пришлось прибегнуть к новым уловкам и хитростям;
наиболее остроумная из них состояла в -том, что шифрованное сообщение вплетали в косу
китайского гонца.
Венесуэльский авантюрист Рафаэль де-Ногалес одно время был агентом японской
разведки и за конспирировался в Порт-Артуре вместе со старым китайцем, которого он называл
Вау-Лин. У этого шпиона было несколько полых золотых зубов.
"Каждую ночь, - вспоминает Ногалес, - Лин вычерчивал при свече на грязном полу
нашей комнаты план линии окопов, которые он наблюдал в течение дня. После этого он
заносил с помощью лупы наши заметки и рисунки на крохотный кусочек чрезвычайно тонкой
бумаги, толщиной приблизительно в одну треть папиросной. После прочет-ния и одобрения
мною записанного, Лин сворачивал бумажку, вынимал изо рта один из трех или четырех своих
золотых зубов, клал туда шарик, заклеивал зуб кусочком воска и вставлял его на место".
Эти зубные хранилища хитроумного китайца иногда бывали битком набиты; в конце
концов, их все же обнару
...Поділитися у соцмережах
