Жанр: Триллер
Жребий Салимов удел
...ем.
Последовала вспышка света (позже все сошлись на том, что действительно полыхнуло),
едкое дуновение озона и треск, будто закричали самые доски. Округлое веерное окошко над
дверью внезапно взорвалось, наружу полетели кусочки стекла, и в ту же секунду по левую руку
от них большое окно, выходящее на газон, харкнуло на траву осколками. Джимми вскрикнул:
Новый английский замок лег на дощатый пол к их ногам, расплавившись в
малоузнаваемую массу. Марк нагнулся, чтобы подобрать его, и ойкнул:
- Горячо!
Каллахэн, дрожа, отодвинулся от двери и опустил взгляд к зажатому в руке кресту.
- Это, несомненно, самое удивительное, что случалось со мной в жизни, - священник
посмотрел на небо, словно желая увидеть ни много ни мало - лик Господень, но небеса
оставались равнодушными.
Бен толкнулся в дверь, и та с легкостью распахнулась, но молодой человек подождал,
чтобы первым в дом зашел отец Каллахэн. В холле священник взглянул на Марка - В
подвале, - сказал тот. - Можно пройти через кухню. Стрейкер наверху. Только... - Он,
хмурясь, помолчал. - Что-то не так. Не знаю, что. Что-то изменилось.
Сперва они поднялись наверх, и, приближаясь к дверям в конце коридора, Бен ощутил
покалывание давнего ужаса, хотя шел не первым. С того дня, как он вернулся в Салимов Удел,
прошел без малого месяц, и вот ему предстояло второй раз заглянуть в эту комнату. Каллахэн
распахнул дверь, взгляд Бена скользнул вверх... к горлу подкатил крик, и Бен не успел
сдержаться. Крик вышел бабьим, истеричным, тонким.
Но с потолочной балки свисал не Хьюберт Марстен и не его дух.
Это был Стрейкер, и висел он вверх ногами с располосованным от уха до уха горлом. В
вошедших уперлись остекленевшие глаза - они смотрели сквозь них, мимо них. Лицо
Стрейкера заливала меловая бледность: ему выпустили всю кровь.
12
- Боже милостивый, - сказал отец Каллахэн. - Боже милостивый.
Они медленно зашли в комнату - Каллахэн с Коди чуть впереди, жмущиеся друг к другу
Бен с Марком следом.
Стрейкера стреножили, потом вздернули и привязали к балке. В дальнем уголке мозга
Бена шевельнулась мысль: чтобы поднять туда вес мертвого Стрейкера, требовалась
невероятная физическая сила.
Джимми коснулся лба Стрейкера внутренней стороной запястья, потом задержал руку
мертвеца в своих.
- Уже часов восемнадцать как умер, - сказал он и, передернувшись, выпустил пальцы
Стрейкера. - Господи, какой ужасный способ... непонятно. Зачем... кто...
- Барлоу, - ответил Марк. Он не сводил глаз с трупа Стрейкера.
- Стрейкер - и тот облажался, - сказал Джимми. - Ему-то никакой вечной жизни не
будет. Но почему вот так? Вниз головой?
- О, это старо, - отозвался отец Каллахэн. - Еще в Македонии врагов и предателей
вешали вниз головой, чтобы лицо было обращено к земле, а не к небесам. Так распяли Святого
Павла - с перебитыми ногами, на кресте в виде буквы Х.
Голосом дряхлого старца Бен сказал:
- Опять отвлекает наше внимание. У него сотни уловок.
Пошли.
Они проследовали за ним обратно: коридор, лестница, кухня. Оказавшись на кухне, Бен
вновь уступил лидерство отцу Каллахэну. Обменявшись коротким взглядом, они посмотрели на
дверь, ведущую в подвал. Вот так же двадцать пять лет назад Бен шел вверх по лестнице, чтобы
столкнуться с неразрешимым вопросом.
Когда священник открыл дверь, Марк опять почувствовал атаковавший ноздри
прогорклый запах тухлятины. Но и он был иным. Не таким сильным. Менее зловещим.
Каллахэн двинулся вниз по лестнице. И все-таки Бену потребовалось собрать всю силу
воли, чтобы следом за святым отцом начать спуск в эту яму мертвецов.
Джимми вытащил из сумки фонарик и щелкнул выключателем. Луч осветил пол,
передвинулся на противоположную стену и метнулся обратно. Ненадолго задержавшись на
продолговатом ящике, сноп света упал на стол.
- Вот, - сказал Джимми. - Смотрите.
Там оказался конверт из густо-желтой веленевой бумаги -чистый, сияющий в мрачной
тьме.
- Тут дело нечисто, - сказал отец Каллахэн. - Лучше не трогать.
- Нет, - заговорил Марк, чувствуя сразу и облегчение, и разочарование. - Его тут нет.
Ушел. Это для нас. Небось, полно всяких гадостей.
Бен шагнул вперед и взял конверт. Он дважды перевернул его (в свете фонарика Джимми
Марк разглядел, что у Бена дрожат пальцы), а потом вскрыл, разорвав. Внутри оказался один
листок - веленевая бумага, как и конверт. Джимми направил фонарик на страницу, тесно
исписанную изящным, паутинно-тонким почерком. Читали все вместе, Марк - чуть медленнее
прочих.
"4 октября.
Дорогие юные друзья!
Как чудесно, что вы заглянули ко мне!
Я никогда не питал отвращения к общению - оно составляло одну из величайших
радостей моей долгой и частенько одинокой жизни. Приди вы вечером, я бы с огромным
удовольствием лично приветствовал вас. Однако, заподозрив, что вы предпочтете явиться при
свете дня, я счел за лучшее удалиться. Оставляю вам небольшой знак своей признательности:
там, где я коротал дни, покуда не решил, что мне больше подойдет иная квартира, находится
весьма близкая и дорогая одному из вас особа. Она очень мила, мистер Мирс - очень приятна
на вкус, если мне будет позволено маленькое "бонмо". Мне она больше не нужна, и потому
оставляю ее Вам для - как там у вас говорится? - разминки перед главными событиями. Если
хотите, чтобы разжечь аппетит. Посмотрим, как Вам понравится острая закуска перед той
главной переменой блюд, какую Вы ожидаете.
Мастер Питри, Вы ограбили меня: лишили самого верного и находчивого слуги, какого я
когда-либо знал. Вы косвенным образом явились причиной моего участия в его уничтожении,
причиной того, что меня подвели собственные аппетиты. Несомненно, Вы прокрались сюда за
его спиной. Я доставлю себе удовольствие заняться Вами лично. Но, думаю, в первую голову
- Вашими родными. Сегодня... или завтра... или послезавтра ночью. Затем - Ваша очередь.
Но Вы войдете в мой храм, как мальчик-певчий, кастратом.
А, отец Каллахэн... что же, они убедили Вас придти? Я так и думал. Прибыв в
Иерусалимов Удел, я следил за Вами из некоторого отдаления - так хороший шахматист
изучает игру противника. Хотя католическая церковь - не самый старинный мой противник.
На заре ее возникновения (когда последователи вашей веры скрывались в римских катакомбах
и рисовали на груди рыб, чтобы отличать одного от другого) я был уже немолод. Слабенькая
кучка жеманно улыбающихся хлебоедов, благоговеющих перед овечьим спасителем... а я уже
был силен! Обряды Вашей церкви еще и не зачинались, а мои уже были древними. И все же я
оцениваю Вас должным образом. В добре я разбираюсь не хуже, чем в зле. Я не пресытился.
И я одержу верх. "Как?" - спросите Вы. - "Разве не несет Каллахэн символ Чистоты?
Разве не ходит Каллахэн днем так же, как ночью? Разве не существует дивных зелий и
снадобий и языческих, и христианских - о которых мне и моим землякам рассказал наш
добрый друг, Мэтью Бэрк?" Да, да и еще раз да. Но я живу на свете дольше Вашего. Я не змея,
но отец змей.
И все-таки, скажете Вы, этого мало. Так и есть. В итоге, "отец" Каллахэн, Вы сами
погубите себя. Что Ваша вера? Слабая и дряблая. Что Ваши проповеди любви? Предположения.
Только о бутылке толкуете Вы со знанием дела.
Милые друзья мои - мистер Мирс, мистер Коди, мастер Питри, отец Каллахэн!
Наслаждайтесь своим пребыванием здесь. "Медок" превосходен - его специально доставил
для меня последний владелец этого дома, чьим обществом я никогда не был в состоянии
наслаждаться. Если, завершив предстоящий вам труд, вы не потеряете вкуса к вину, прошу
быть моими гостями. Мы еще увидимся лично, и тогда я каждого поздравлю в более личной
форме.
Пока же - прощайте.
"БАРЛОУ"
Бен, дрожа, уронил письмо на стол. Он поглядел на остальных. Марк стоял, сжав кулаки,
рот застыл в такой гримасе, словно мальчик откусил от чего-то гнилого. Странно мальчишеское
лицо Джимми было измученным и бледным. У отца Дональда Каллахэна горели глаза, а губы
изогнулись книзу дрожащим луком.
Потом, один за другим, они подняли глаза на Бена.
- Пошли, - сказал он.
И вся четверка свернула за угол.
Паркинс Джиллеспи стоял на крыльце кирпичного здания муниципалитета, с мощным
цейссовским биноклем у глаз, и тут подъехал Нолли Гарднер в служебной машине. Нолли
вылез, одновременно цепляя на место ремень и выбираясь с сиденья.
- В чем дело, Парк? - спросил он, поднимаясь по ступенькам.
Паркинс молча отдал ему бинокль и ткнул мозолистым пальцем в сторону дома Марстена.
Нолли посмотрел. Он увидел знакомый старый "паккард", перед которым стоял новый желто
коричневый "бьюик". Чтобы разобрать регистрационный номер, разрешения бинокля не
хватало, и Нолли опустил его.
- Тачка доктора Коди, так?
- Да, сдается мне, что она самая, - Паркинс сунул в рот "Пэлл-Мэлл" и чиркнул
спичкой по кирпичной стене позади себя.
- Первый раз вижу там не "паккард", а другую машину.
- Да, точно, - задумчиво протянул Паркинс.
- Думаешь, надо скатать взглянуть? - В словах Нолли заметно не хватало обычного
энтузиазма. Гарднер был представителем закона уже пять лет, но этот пост все еще не потерял
для него своего очарования.
- Нет, - отозвался Паркинс, - по мне, лучше оставить ее в покое. - Он вытащил из
жилетного кармана часы и щелкнул поцарапанной серебряной крышкой, как тормозной
кондуктор, останавливающий экспресс. Еще только 3:4. Он сверил часы с часами на башне
городского вокзала, а потом сунул на место.
- Чего там вышло с Флойдом Тиббитсом и дитем Макдугаллов? - спросил Нолли.
- Не знаю.
- О, - сказал мигом зашедший в тупик Нолли. Паркинс всегда был скуп на слова, но
теперь достиг новых высот. Он опять поднес бинокль к глазам: все по-прежнему. - Похоже, в
городе сегодня тихо, - сделал Нолли еще одну попытку завязать разговор.
- Угу, - откликнулся Паркинс, окидывая взглядом выцветших голубых глазок парк и
Джойнтер-авеню. И улица, и парк были пустынны. Заметно недоставало мамаш,
прогуливающих детишек, и бездельников у Военного мемориала.
Нолли на последнем издыхании закинул удочку с той приманкой, на какую Паркинс
неизменно клевал: погода.
- Чего-то хмурится, - сказал он. - К ночи будет дождь.
Паркинс изучил небо. Прямо над головой плыли барашки, а на юго-западе собирались
тучи.
- Да, - согласился он и выкинул окурок.
- Парк, да ты не приболел ненароком?
Паркинс Джиллеспи подумал.
- Не-а, - сказал он.
- Ну так в чем, черт дери, дело?
- Сдается мне, - сказал Джиллеспи, - что я усираюсь со страху.
- Чего? - забарахтался в словах Нолли. - С чего это?
- Не знаю, - сказал Паркинс и забрал у него бинокль. Он снова принялся разглядывать
дом Марстена, а лишившийся дара речи Нолли стоял рядом.
Позади стола, на котором лежало письмо, подвал повернул за угол, и они оказались в
помещении, которое некогда служило винным погребом. "Хьюберт Марстен, должно быть, и
впрямь был бутлеггером," - подумал Бен. В подвале стояли покрытые пылью и паутиной
бочонки - маленькие и средние. Одну стену закрывала стойка для бутылок, и кое-где из
ромбовидных гнезд еще выглядывали древние четвертьгаллонные посудины. Некоторые
взорвались, и там, где когда-то тонкого ценителя вкуса поджидало искристое бургундское,
теперь устроил себе жилище паук. Содержимое прочих бутылей, вне всяких сомнений,
обратилось в уксус - его острый запах витал в воздухе, мешаясь с запахом медленного
разрушения.
- Нет, - спокойно, констатируя факт, сказал Бен. - Не могу.
- Вы должны, - отозвался отец Каллахэн. - Я не говорю, что это будет легко или к
лучшему. Только, что вы должны.
- Не могу! - выкрикнул Бен, и на сей раз слова эхом отразились от стен подвала.
Посередке, на выхваченном из мрака фонариком Джимми возвышении-помосте,
неподвижно лежала Сьюзан. От плеч до ступней девушку укрывало простое белое льняное
полотно. Приблизившись, они лишились дара речи. Слова поглотило изумление. При жизни
Сьюзан была веселой хорошенькой девчонкой, где-то прозевавшей поворот к красоте
(ошибившись, быть может, всего несколькими дюймами). Не то, чтобы в ее чертах чего-то
недоставало. Нет, скорее причина заключалась в том, как ровно, без волнений и удивительных
событий текла ее жизнь. Но теперь Сьюзан обрела красоту - угрюмую, мрачную красоту.
Смерть не оставила на Сьюзан своих следов. Лицо сохраняло легкую краску, не знающие
грима губы светились глубоким красным тоном. Глаза были закрыты. Темные ресницы
полосками сажи лежали на щеках. Одна рука притулилась у бока, а вторая легко прикрывала
запястье первой. Кожа бледного лба была безупречной, сливочной. И все же общим
впечатлением была не ангельская прелесть, а холодная, отчужденная красота. Что-то в лице
девушки неотчетливо, намеком, заставило Джимми вспомнить про молоденьких сайгонских
девчонок (некоторым не было и тринадцати), которые в переулках позади баров становились
перед солдатами на колени - не в первый и не в сотый раз. Однако тех девчушек разрушало не
зло, а просто слишком рано пришедшее знание жизни. Перемена в лице Сьюзан была
совершенно иной... но какой, Джимми не сумел бы сказать.
Калахэн выступил вперед. Он надавил на левую сторону упругой груди девушки.
- Сюда. В сердце.
- Нет, - повторил Бен. - Не могу.
- Будьте ее возлюбленным, - тихо проговорил отец Каллахэн. - А лучше - мужем.
Вы не причините ей боли, Бен. Вы освободите ее. Больно будет только вам.
Бен немо смотрел на него. Марк достал из черной сумки Джимми кол и держал, не говоря
ни слова. Бен взял деревяшку рукой, которая как будто бы растянулась на много миль.
Если я не буду думать о том, что делаю... может быть, тогда...
Но не думать было бы невозможно. Бену в голову вдруг пришла строчка из "Дракулы",
развлекательного сочинения, которое напрочь перестало его развлекать. Когда Артур Холмвуд
столкнулся с такой же страшной задачей, Ван Хельсинг сказал ему: "Прежде, чем попасть в
воды радости, мы должны пройти горькие воды."
Удастся ли хоть одному из них когда-нибудь вновь обрести радость?
- Уберите! - простонал он. - Не заставляйте меня...
Ответа не было.
Бен почувствовал, как лоб, щеки, подмышки взмокли от холодного нездорового пота. Кол
(четыре часа назад - простая бейсбольная бита) словно бы напитался зловещей тяжестью, как
будто на нем сошлись невидимые и тем не менее титанические силовые линии.
Он приподнял кол и приставил к груди Сьюзан - слева, над последней застегнутой
пуговкой блузки. На теле под острием образовалась ямочка, и Бен почувствовал, как уголок рта
нервно, неуправляемо задергался.
- Она живая, - проговорил он грубым, хриплым голосом -Бен занял последнюю
линию обороны.
- Нет, - неумолимо возразил Джимми. - Она Нежить, Бен. - Это Джимми уже успел
им продемонстрировать: обернул манжетку тонометра вокруг неподвижной руки Сьюзан,
подкачал воздух, и они прочли на шкале: 00/0. Джимми приложил к груди девушки стетоскоп, и
каждый послушал тишину внутри грудной клетки.
В другую руку Бена тоже что-то вложили - он и через много лет не мог вспомнить, кто
это сделал. Молоток. Молоток с дырчатой резиновой рукояткой. Головка в свете фонарика
блестела.
- Быстро, - сказал Каллахэн, - и выходите на свет. Остальное - наша забота.
Прежде, чем попасть в воды радости, мы должны пройти горькие воды.
- Господи, прости меня, - прошептал Бен.
Он занес молоток и опустил его.
Молоток ударил точно по верхушке кола, и вверх по осине передалась студенистая дрожь,
которая будет преследовать Бена во сне до конца его дней. Сьюзан распахнула большие
голубые глаза, словно причиной тому была сама сила удара. Из того места, где кол проник в
тело, изумительно ярким потоком, заливая руки, рубаху, щеки Бена брызнула кровь. Подвал в
мгновение ока заполнил ее горячий медный запах.
Девушка забилась на помосте. Взлетевшие кверху руки дико, по-птичьи, затрепыхались в
воздухе. Ноги впустую выстукивали на досках помоста глухую дробь. Разверзшийся провал рта
обнажил клыки, потрясающе похожие на волчьи, а из горла девушки, подобно звукам адского
рожка, чередой понеслись пронзительные крики. Из уголков рта выплескивалась кровь.
Молоток поднимался и опускался: еще... еще... еще... в голове Бена орали большие черные
вороны, клубились жуткие, незапоминающиеся видения. Руки, кол, безжалостно взлетающий и
падающий молоток окрасились алым. Фонарик в трясущихся руках Джимми превратился в
стробоскоп, короткими вспышками освещая бесноватое, злобное лицо Сьюзан: вспарывающие
плоть губ зубы превращали их в бахрому. Свежую льняную простыню, которую он так
аккуратно отвернул, запятнала кровь, расписав полотно похожими на китайские иероглифы
узорами.
Потом Сьюзан вдруг выгнула спину, а рот разинула так широко, что им показалось:
сейчас челюсти сломаются. Из проделанной колом раны обильно выплеснулась более темная
кровь - кровь из сердца. Поднявшийся из заполненной звуками клетушки судорожно
разинутого рта крик шел из всех подполов глубинной памяти о преследовании через влажный
мрак души человеческой. Изо рта и ноздрей Сьюзан неожиданно хлынула бурлящая волна
крови... а с ней и еще что-то. В слабом свете оно оказалось всего лишь намеком, некой тенью
- обманутая, погубленная, она кинулась наружу и вверх, слилась с мраком и исчезла.
Сьюзан осела на спину. Рот расслабился, закрываясь. Искромсанные губы приоткрылись,
пропуская последнее присвистывающее дыхание, веки коротко затрепетали, и Бен увидел (или
вообразил, что видит) ту Сьюзан, которую встретил в парке за чтением своей книги.
Дело было сделано.
Бен попятился, роняя молоток, держа вытянутые руки перед собой - в усмерть
перепуганный дирижер, у которого взбунтовался оркестр.
Каллахэн положил ему руку на плечо.
- Бен...
Тот кинулся прочь.
Взбегая по ступенькам, он споткнулся, упал и пополз к вершине лестницы, к свету. Ужас
ребенка смешивался с ужасом взрослого. Оглянись Бен через плечо, он увидел бы на
расстоянии вытянутой руки Хьюби Марстена (или, может быть, Стрейкера) с глубоко
врезавшейся в шею веревкой, зеленоватым лицом и ухмылкой, обнажавшей клыки вместо
зубов. Один раз Бен страдальчески вскрикнул.
Он смутно услышал крик Каллахэна:
- Нет, пусть идет...
Промчавшись через кухню, Бен вывалился из дверей черного хода. Ступени крыльца
ушли из-под ног, и он полетел головой вниз, в землю. Он поднялся на колени, ползком
двинулся вперед, встал на ноги и оглянулся. Ничего. Дом возвышался над ним, но без умысла,
остатки зла незаметно ускользнули из его стен. Это снова был просто дом.
Запрокинув голову и глубоко, со свистом втягивая воздух, Бен Мирс стоял в мертвой
тишине на задушенном сорняками заднем дворе.
Осенью вечер в Удел приходит так.
Сперва солнце высвобождает воздух из своего некрепкого захвата, отчего тот становится
холодным и вспоминает, что на носу зима, которая будет долгой. Появляются жидкие тучи,
вытягиваются тени - тени, лишенные ширины летних теней, негустые от того, что на деревьях
нет листьев, а в небе - пухлых облаков. Эти продолговатые недобрые тени вгрызаются в
землю, как зубы.
Чем ближе солнце к горизонту, тем глубже его щедрый желтый цвет, тем более
нездоровый оттенок он приобретает, пока не нальется гневным воспаленно-оранжевым
сверканием. Это пестрое зарево раскрашивает облачную пелену горизонта красным, потом -
оранжевым, багровым и, наконец, пурпурным. Иногда большие клочья облаков неторопливо
расходятся и пропускают в промоины снопы невинно-желтого солнечного света, полные
жгучей тоски по ушедшему лету.
Шесть часов, время ужина. В Уделе обедают в полдень, а свертки с ленчем, которые
народ, уходя на работу, хватает с кухонного стола, известны как "второй завтрак". Мэйбл
Уэртс, на чьих костях обвис нездоровый старческий жир, садится съесть вареную цыплячью
грудку и запить ее чашечкой липтонского чая, телефон же занимает место подле ее локтя. В
пансионе Евы сходятся к ужину жильцы - неважно, что за трапезу они разделят:
полуфабрикатный обед, тушенку, консервированные бобы (которые, увы, совершенно не
похожи на те бобы, что много лет назад пекли наши матушки, убивая на это все субботнее утро
и день), спагетти или разогретые гамбургеры, прихваченные в фолмутском "Макдональдсе" по
дороге с работы. Раздраженная Ева сидит в гостиной, играет с Гровером Верриллом в
"джин-рамми" и фыркает на остальных, чтобы подтирали за собой жир и перестали, черт
побери, свинячить по всему дому. Никто не припоминает, чтобы Ева хоть раз вот так
нервничала, как кошка, и кидалась на всех, как шавка. Но все знают, в чем дело, даже если
самой Еве причина непонятна. Мистер и миссис Питри жуют в кухне сэндвичи, пытаясь
разгадать только что состоявшийся телефонный разговор с местным падре, отцом Каллахэном.
"Ваш сын со мной. С ним все в порядке. Скоро я привезу его домой. До свидания." Они уже
обсудили, не позвонить ли местному представителю закона, Паркинсу Джиллеспи, и решили
обождать еще немного - в сыне, который всегда был тем, что Джун Питри любила именовать
"Серьезный Мальчик", они успели ощутить какую-то перемену. И все же над ними висят
неузнанные призраки Ральфи и Дэнни Гликов.
Милт Кроссен на задах своего магазина запивает хлеб молоком. С тех пор, как в
шестьдесят восьмом умерла его жена, аппетит у Милта из рук вон плохой. Делберт Марки,
владелец кафе "У Делла", методично прокладывает путь через пяток гамбургеров, которые
поджарил себе в гриле. Он сдобрил их горчицей и горками свежего сырого лука, и весь вечер
будет жаловаться всякому, кто станет слушать, что кислотность с несварением желудка
медленно, но верно сводят его в могилу. Экономка отца Каллахэна, Рода Корлесс, ничего не
ест. Она тревожится за отца Каллахэна, который где-то бьет ноги по дорогам. Хэрриет Дорхэм с
домочадцами заняты свиными отбивными. У Карла Смита, вдовеющего с пятьдесят седьмого
года, на ужин одна вареная картофелина и бутылка "Мокси". Семейство Дерека Боддина
приступило к ветчине с брюссельской капустой. "Э-эх-х," - говорит Ричи Боддин,
низложенный хулиган, - "брюссельская капуста..." "Или ты ее съешь, или я тебе жопу задом
наперед поставлю," - обещает Дерек. Он сам терпеть не может брюссельскую капусту.
У Реджи и Бонни Сойер на ужин жареные ребрышки, замороженная кукуруза, картофель
по-французски, а на десерт - шоколадный пудинг с густой подливкой. Все это - любимые
кушанья Реджи. Бонни, у которой только-только начали бледнеть синяки, подает на стол молча,
опустив глаза. Реджи мерно, сосредоточенно жует, за ужином он прикончит три банки "Буда".
Бонни ест стоя. Ей все еще слишком больно сидеть. Особого аппетита у нее нет, но она все
равно ест - не то Реджи заметит и что-нибудь сказанет. В тот вечер, излупив Бонни, Реджи
спустил в сортир все пилюли жены и изнасиловал ее. И с тех пор насиловал каждую ночь.
К четверти седьмого почти вся еда съедена, почти все послеобеденные сигареты, сигары и
трубки выкурены, почти со всех столов убрано. Тарелки моются, ополаскиваются и
отправляются в сушилки. Ребятишек помладше загоняют в пижамы и отсылают в другую
комнату посмотреть перед сном телевизор. Спаливший к чертовой матери полную сковороду
телятины Рой Макдугалл чертыхается, выбрасывая ее (вместе со сковородкой) в помойку.
Натянув джинсовую куртку, он берет курс к Деллу, оставляя эту проклятую, ни на что не
годную свинью -свою жену - дрыхнуть в спальне. Пацан помер, жене все стало по фигу,
ужин сгорел к чертям собачьим. Самое время надраться. Может быть, самое время собрать
манатки и отвалить из этого городишки, который и ломаного гроша не стоит.
В небольшой квартирке на Тэггарт-стрит, отходящей от Джойнтер-авеню, чтобы очень
скоро закончиться тупиком позади муниципалитета, Джо Крейн получает сомнительный дар
небес. Прикончив мисочку дробленой пшеницы, он усаживается перед телевизором, и вдруг
левую сторону груди и руку парализует внезапная боль. Джо думает: "Что такое? Сердечко?"
Это оказывается чистой правдой. Крейн поднимается, успевает пройти полдороги к телефону, а
потом боль вдруг разбухает и сбивает его с ног. Джо падает, как молодой бычок под ударом
молота. Телевизор продолжает бормотать, а найдут Джо Крейна через сутки. Эта наступившая в
без десяти семь вечера смерть будет шестого октября единственной естественной смертью в
Иерусалимовом Уделе.
К семи часам доспехи красок, в которые оделся горизонт, съеживаются до
ярко-оранжевой полоски на западе - можно подумать, что за краем земли кто-то растопил
несколько печей. На востоке уже высыпали звезды. Они блестят ровно, жестко, как алмазы. В
это время года в них нет ни благосклонности, ни успокоения влюбленным - они сверкают в
прекрасном безразличии.
Детям подошло время ложиться спать - родители сейчас отправят малышей в кровати и
колыбельки, а на слезные просьбы позволить лечь чуточку попозже или не гасить свет будут
только улыбаться и снисходительно открывать дверцы шкафов, чтобы показать: там ничего нет.
Вокруг же на мрачных крылах подымаются животные инстинкты ночи. Настал час вампира.
Когда Джимми с Беном вошли в палату, Мэтт дремал, но почти мгновенно очнулся,
стиснув зажатый в правой руке крест. Взгляд учителя коснулся Джимми, перекочевал на Бена...
и задержался.
- Что случилось?
Джимми коротко объяснил.
- А тело?
- Мы с Каллахэном положили его лицом вниз в какой-то ящик, который стоял в подвале
- может, это в нем Барлоу прибыл сюда. И меньше часа назад сбросили в Королевскую реку,
заполнив камнями. Отвезли на машине Стрейкера. Если кто и заметил ее у моста, подумают на
него.
- Правильно. Где Каллахэн? И мальчик?
- Пошли к Марку домой. Придется все рассказать его родителям - Барлоу угрожал им
персонально.
- А они поверят?
- Если нет, Марк заставит отца позвонить вам.
Мэтт кивнул. Вид у него был очень усталый.
- Да, Бен, - сказал он. - Подите сюда. Сядьте на кровать.
Бен послушно подошел. Лицо было пустым, ошеломленным.
Он сел и аккуратно сложил руки на коленях. Вместо глаз -выжженные сигаретой дыры.
- Вы безутешны, - сказал Мэтт. Он взял руку Бена в свои. Тот не воспротивился. - Но
это неважно. Врем
...Закладка в соц.сетях
