Жанр: Триллер
Игра для героев
...рпел поражение, а он нет. Он
повернулся, насвистывая бодрую мелодию, перешел ближе к группе, работающей с
минами, и стал наблюдать за ними. Брандт последовал за мной по ступеням, и толпа
солдат, стоявших наверху, отошла назад после его резкого приказания.
- Оуэн? Оуэн Морган? Это ты?
Падди Райли, островной доктор, увидев меня, стал пробираться сквозь толпу. Ему,
должно быть, было не меньше семидесяти; высокий седой ирландец с растрепанной
бородой, который так и не избавился от своего акцента. Он сильно тряс мою руку,
широко улыбаясь, и в его глазах было нечто большее, чем он мог выразить словами.
Я все понял, когда он повернулся и позвал:
- Симона! Я нашел его!
Она вышла из толпы. На ней был теплый бушлат, на голове - платок. Она
подошла ко мне. Лицо ее было серьезным. Она нерешительно протянула руку, и я
пожал ее.
- Привет, Оуэн, - сказала она. - Жаль, что мы видимся при таких
обстоятельствах.
- Доброе утро, мисс де Бомарше, - сказал Радль, наблюдавший эту сцену, и
щелкнул каблуками.
- Мы с Симоной - старые друзья, - сказал я.
- В самом деле?
Вид у нее был такой, словно она вот-вот заплачет, и Райли положил руку ей на
плечо.
- Пойдем, дорогая, я отведу тебя обратно в госпиталь. Здесь ты только
расстроишься.
Она молча повернулась и отошла. Райли сказал мне:
- Если я смогу чем-нибудь помочь, только дай знать. Я здесь единственный
доктор, так что со мной им надо быть в хороших отношениях. Ко всему прочему, я еще
и гражданин Ирландской Республики и не позволяю кое-кому это забывать.
Он бросил сердитый взгляд на Радля и пошел за Симоной. Немец усмехнулся:
- Странный народ эти ирландцы. Кипятятся по любому поводу.
Я ничего не ответил. И тут прибыл мотоциклист с пакетом для Радля, и я увидел,
что за мной наблюдает Эзра. С ним рядом стоял немец в форме с морскими знаками
отличия.
- Эзра! - крикнул я. - Эзра, это ты, старый черт? Как поживаешь? Уже пять лет
не виделись!
Он сыграл роль хорошо: подошел, и мы пожали друг другу руки.
- Я слышал, ты был с этой группой, Оуэн, - сказал он. - Штейнер говорил.
Я кивнул.
- Я не думал, что ты еще здесь.
- Им нужен был лоцман в бухте, понимаешь? А это - капитан Варгер. Вильгельм
Варгер, комендант порта, сейчас у него мало работы.
Варгер хотел подать руку, но я отделался кивком.
- Рад знакомству, полковник Морган, - сказал он на своем точном и чопорном
английском. - Я видел ваше имя на борту спасательной шлюпки.
- Имя моего отца, - поправил я и спросил, обращаясь к Эзре: - Так она еще
здесь?
Он торжественно кивнул:
- В ангаре в Гранвиле. Не могу выходить на ней. Спусковой эллинг разбит
бомбой.
Наступило неловкое молчание, а затем появился Фитцджеральд. Выглядел он
усталым - сказалось обычное нервное напряжение при разминировании. Он сделал
шаг в мою сторону, но меж нас вклинился Радль.
- Все в порядке?
Фитцджеральд молча кивнул. За ним от пристани поднялись и остальные,
рейнджеры и бранденбуржцы вместе; Штейнер шел впереди.
Радль спокойно оглядел их, затем сказал стоящему поблизости Брандту:
- Доставьте полковника Моргана и его людей обратно в форт. Накормите их, а
потом пошлите на работы. В дорожную бригаду. Думаю, это самое подходящее.
Вот теперь все и вся встало на свои места - мы, Штейнер и его люди. Радль
вскинул руку в нацистском приветствии, сел в автомобиль и укатил.
Глава 9
Бригада дорожников
Первый день на дорожных работах давался тяжело, а мне - особенно. Пребывание
в госпитале, месяцы безделья в Корнуолле сделали свое дело, физически я уже был не
в особенно хорошей форме, не то что Фитцджеральд и его ребята, которым ничего не
стоило по двенадцать часов подряд махать киркой и совковой лопатой.
Несмотря на случившееся, держались они весьма бодро, и ясно было почему. Ни
один из них не допускал, что угроза Радля сбудется и их казнят. Война может
закончиться в любой день. Только сумасшедший возьмет на себя ответственность за
расстрел военнопленных - теперь это будет означать смертный приговор ему самому.
Зная кое-что про Радля, я не верил в подобные самоутешения. Возможность
остаться в живых для нас зависела от того, сумеет ли новый губернатор Ольбрихт
пробиться к месту назначения через блокаду английских ВМС.
Конечно, всегда можно было сбежать, и мы подробно толковали о побеге, но
сейчас надежды на успех не было, отнюдь не из-за вооруженной охраны и цепей на
ногах. Попросту говоря, на маленьком острове негде было скрыться и почти
невозможно покинуть остров, превращенный в неприступную крепость: на каждом
утесе и мысе располагались артиллерийские позиции, пулеметные огневые точки и
бетонированные бункеры. После нашего вторжения охрана везде удвоилась.
Так что пока мы работали и не падали духом, продолжая ждать: вдруг что-нибудь
произойдет? Я-то уж точно старался держать нос по ветру, ибо шестым чувством
предугадывал поворот событий и до боли в глазах всматривался в горизонт,
насторожившись, как пес, почуявший грозу. Однако, как выяснилось позже, и я не
смог предсказать то, что заварилось на самом деле.
Весна никогда не приходит по календарю. День за днем все идет как всегда, мир
чего-то ждет, и вот это наступает. В одно благословенное утро на тебя обрушиваются и
голубизна ясного неба, и мягкий теплый воздух, и множество забытых за зиму звуков,
и запахи пробуждающейся земли.
Весной нет места прекраснее, чем остров Сен-Пьер: в расщелинах скал белым-бело
от цветущего терновника, земля покрывается благоухающими цветами всех мыслимых
оттенков, и от одного взгляда на такое великолепие дух захватывает.
На четвертый день плена я оказался вместе со всеми на самой высокой точке
острова, откуда он был виден почти весь. Странная, будоражащая радость обуяла меня
оттого, что я жив и вижу эту красоту, что я снова там, где прошло мое детство.
Воспоминания нахлынули, как морские волны, - перевернули душу и выбросили на
берег камешки, обломки, обрывки меня самого, Оуэна Моргана, но не теперешнего, а
того, что когда-то жил здесь.
Я вздернул над головой десятифунтовый молот и изо всей силы ударил по
лежавшему передо мной камню, раздробив его на куски, затем передохнул, вытирая
тыльной стороной ладони пот со лба.
Всего нас было тридцать человек, вместе с рабочими "Тодта"; с полдесятка саперов
с пистолетами-пулеметами охраняли именно нас, а не их, поскольку рабочие "Тодта"
обычно ходили без охраны - по крайней мере так было на острове Сен-Пьер. Те, что
работали с нами, выглядели жалко, как и повсюду, где мне пришлось встречаться с
ними: исхудавшие, осунувшиеся, в заношенной одежде.
Сказать, что немецкие саперы были сытыми и довольными, я не мог, поскольку
после высадки союзников в Нормандии снабжение на островах пролива стало
скудным. Командовал ими фельдфебель по фамилии Браун, один из тех троих,
которых я видел играющими в карты в доме у Эзры. Не знаю, говорил ли Эзра ему обо
мне, но он явно старался быть добрым, и его люди тоже обращались с нами терпеливо.
Дорога должна была идти там же, где прежде, - на месте старой деревенской
дороги к берегу, оканчивавшейся неподалеку от форта Мари-Луиза. Очевидно, немцы
собирались соорудить там новую огневую позицию для тяжелого орудия. Они
намеревались держаться до последнего. Что ж, пусть стараются.
Около полудня приехал Штейнер. На нем был мундир, а поверх мундира -
русский генеральский полушубок с меховым воротником. Фельдфебель Браун не сумел
бы оказать лучшего приема даже полковнику Радлю. К Штейнеру все немцы
относились с исключительным почтением, даже офицеры, и вовсе не потому, что
высшие унтер-офицеры в немецкой армии значат гораздо больше, чем в любой другой,
- на них держится знаменитый немецкий воинский порядок. Штейнера уважали за
нечто, мне пока неизвестное.
Он достал листок бумаги, который показал Брауну; тот согласно кивнул. Штейнер
подошел ко мне и сказал:
- Полковник Морган, поедете со мной.
Фитцджеральд резко обернулся, прекратив работу, и стоял, опершись на совковую
лопату; он нахмурился. Остальные рейнджеры тоже остановились.
- Что это означает? - мрачно спросил Фитцджеральд. В голосе его
чувствовалось обоснованное беспокойство. Он полагал, что меня берут на допрос или
еще куда-нибудь похуже. Он ничего не знал о том, что я виделся с Симоной, и о моих
особых отношениях со Штейнером - я предпочел ему не рассказывать.
Навоевавшись, я хорошо знал: всякий человек может сломаться и не выдержать. Среди
бойцов Сопротивления на французской территории бытовало золотое правило: меньше
знаешь - меньше выдашь. Следуя этому правилу, мы уберегали друг друга от
предательства.
- Нет причин для беспокойства, - сказал Штейнер.
Я тоже так считал и кивнул Фитцджеральду:
- Не волнуйтесь, все будет в порядке.
Я забрался в "фольксваген", на сиденье для пассажира, с трудом - мешали
кандалы. Штейнер уселся за руль, и мы поехали по дороге вниз, к "Чертовой
лестнице"; по этой дороге я шел в ночь высадки.
- Что все это значит? - спросил я.
- Симона хочет вас видеть.
Я почувствовал, как учащенно забилось сердце.
- Как вам удалось?..
Он вынул из кармана документ и передал мне. В нем на немецком казенном языке
говорилось, что меня освобождают "под присмотр унтер-офицера Штейнера с целью
оказания помощи своими знаниями местных условий в проведении обследования
побережья". Документ был подписан капитаном Гейнцем Шелленбергом из 271-го
саперного полка.
- Документ подлинный? - спросил я серьезно.
- Начальству приходится подыскивать мне какое-нибудь занятие, так что я
каждый день осматриваю береговые укрепления - проверяю, не повреждены ли они
волнами и приливом. Иногда попадается работа, которую могут выполнить только
водолазы. В таких случаях любые сведения, которые вы пожелали бы дать насчет
высоты и силы приливов, были бы бесценны. Эти воды чрезвычайно опасны.
Он говорил это с невозмутимым видом, и я спросил:
- И Шелленберг клюнул?
- Он одно время работал у моего отчима, - спокойно ответил Штейнер. - Как и
добрая половина населения Германии, и хотел бы снова у него работать. Он считает,
что я могу поспособствовать ему по этой части.
- А вы можете?
- Пока жива моя мать, - улыбнулся он. - Единственное, в чем он проявил
хороший вкус, - влюбился в нее и продолжает любить. Ради нее он мирится со мной,
с таким проявлением моей странности, как отказ от офицерского звания. С другой
стороны, мой Рыцарский крест привел его в восторг, особенно когда фюрер прислал
личное поздравление - ему, а не мне.
- Война вот-вот закончится, - напомнил я ему. - Вы проиграли. Что будет с
вашим отцом?
- То же, что и всегда. С несколькими миллионами долларов, вложенными в
швейцарские банки, с процентами от доходов промышленных предприятий по всему
миру, включая дочерние компании в Великобритании и Америке, можно не
беспокоиться. В общем, - иронично добавил он, - блаженны кроткие, ибо они
наследуют землю.
- Не похоже, что вы расстроены.
- А почему я должен быть расстроен? Когда-то я ко всему этому относился очень
серьезно. Я не был нацистом - пожалуйста, не смейтесь, - но я - немец, и моя
страна воюет. Мои друзья смотрели в лицо опасности, многие погибли, и я пошел на
сделку с совестью, сыграв роль рядового солдата.
- Убивая и не отвечая за это? - прокомментировал я. - Что ж, мудро.
- Не одобряете? - пожал он плечами. - Впрочем, это не важно. Я пошел
добровольцем в дивизию "Бранденбург", потому что служба в спецвойсках давала коекакие
преимущества. То и дело рискуешь, в вопросах жизни и смерти полагаешься на
судьбу и рок. Я понятно излагаю?
- Понятно. Я такой же чокнутый, как и вы, потому что сам так думаю.
- Я сделал, на мой взгляд, поистине удивительное открытие, - сказал он. -
Люди гибнут, или получают ранения, или становятся калеками на всю жизнь потому,
что так должно было случиться. Это вроде как бедолага рабочий скопит деньжат на
отпуск после года работы и две недели сидит под дождем и клянет свое невезение.
Случается то, что должно случиться. Случается безо всяких причин.
- "Alles ist verruckt", - тихо сказал я. - Все сошли с ума. Все летит к чертям.
Мне кажется, дружище, в России у вас мозги слегка подмерзли.
Он отрешенно глянул на меня.
- Больше того, - ответил он с горечью. - Я отморозил и душу, дорогой Оуэн
Морган, а это смерть при жизни. Вы когда-нибудь видели ходячие трупы? - спросил
он, вздрогнув от ужаса. - Неужели хоть один из нас, побывавших там, сможет забыть
Россию?
Некая тень упала меж нас, упала и не желала исчезать. Мы двинулись дальше в
молчании.
Залив Ла-Гранд с того дня стал для меня заливом Штейнера, и за все прошедшие с
тех пор годы я мысленно ни разу не назвал его иначе.
Он лежал у подножия утеса высотой в триста футов; подковообразный белый
песчаный пляж уходил в голубовато-зеленую воду, а чуть дальше от берега желтели
два островка, покрытых грудами мокрых спутанных водорослей, оставленных
приливом.
К заливу можно было добраться по узкой козьей тропке, которая зигзагом вилась
по поверхности утеса; для слабонервных место было неподходящее. Мы притормозили
в полуярде от щита с предупредительной надписью: "Осторожно - мины!"
- Куда направляемся? - спросил я Штейнера.
- Вылезай, я проведу.
Вид с края утеса открывался такой, что дух захватывало. Вода искрилась под
солнцем, а по ту сторону колючей проволоки белый песок плавно уходил в море,
какого не увидишь и с хваленого Лазурного берега.
В море я увидел купающуюся Симону - или мне показалось, что это она. Я
повернулся и показал на предупредительный щит.
- А как же с этим?
Штейнер с улыбкой ответил:
- Офицеру-саперу, отвечавшему за установку мин в сороковом году, этот пляж
понравился до такой степени, что он и думать не мог натыкать здесь мины. Он
установил щит и колючую проволоку, чтобы с виду все было как положено. Сам он
ходил сюда купаться по утрам и однажды под хмельком поведал Эзре Скалли о своей
постыдной тайне. А Эзра по дружбе рассказал мне.
Я не мог удержаться от смеха. Штейнер не понял моего веселья, пришлось
объясняться. Он снова улыбнулся и сказал:
- Вот это-то и возрождает во мне веру в человеческую натуру. Ну что, спустимся?
Я неуклюже опустил ноги на землю, а он, обойдя машину с другой стороны, вынул
ключ, присел и отомкнул мои кандалы.
- Лучше нести их с собой, - на ходу сказал он.
Спрашивать о пароле не было смысла. Мне кажется, он бы посчитал такой вопрос
за оскорбление. Этим он мне и нравился; позже мне стало многое в нем нравиться.
За минувшие годы тропа сильно разрушилась, стала хуже, чем тогда, когда для
удобства туристов ее оборудовали в опасных местах ступеньками. Бетон ступеней
раскрошился, а целые участки вообще исчезли под обломками и песком, так что нужно
было двигаться очень осторожно.
Высоко в небе кричали чайки, взлетая целыми стаями с гнезд и падая на выступы
утеса, а внизу кипели и пенились, как белый дым, волны прибоя. На полпути вниз я
остановился, чтобы посмотреть на Симону. На ней был черный купальный костюм;
длинные волосы скрывала резиновая купальная шапочка; в пене прибоя она казалась
какой-то сказочной морской полудевой.
- Она совсем как девочка, правда? - сказал, останавливаясь сзади меня,
Штейнер.
Я обернулся и прямо спросил его:
- Ты любишь ее, да?
- Конечно. Как же иначе?
- А она?
- По-моему, в ее душе сильны старые привязанности, - сказал он с улыбкой. -
Но вы можете счесть меня необъективным.
- Это мягко сказано, - заметил я и пошел дальше вниз по тропинке.
Я был сильно удручен его самонадеянностью, если не сказать больше. Но мне
нравился этот человек, и это осложняло мое положение. А как же Симона? Чего она
по-настоящему хочет больше всего на свете?
С высоты пяти футов я спрыгнул в мягкий песок и пошел по пляжу, глядя, как она
вновь появилась на гребне накатившей волны - голова опущена в воду, руки
выброшены вперед. На мгновение она исчезла в пенистой круговерти, которая,
откатившись, оставила ее на отмели.
Поднявшись, она пустилась бежать от настигавшей волны, смеясь и на бегу
стаскивая с головы купальную шапочку. Освободившиеся темные волосы тотчас же
упали пышной занавесью, прикрыв с боков ее лицо.
Увидев меня, она на мгновение остановилась, потом улыбнулась и, выходя из
воды, протянула руку:
- Оуэн! Как славно увидеть тебя снова!
Радость ее казалась неподдельной, но, когда я подался вперед, чтобы поцеловать ее
в лоб, то сразу ощутил заметную натянутость.
Ее полотенце лежало на каменном выступе в нескольких шагах от нас вместе со
старым пляжным халатом. Она накинула халат и, обтирая полотенцем ноги, сказала:
- Значит, Манфреду удалось то, что он задумал?
- Он, несомненно, пользуется влиянием, - ответил я.
- В общем, да, - подтвердила она, - но на этот раз я была не очень уверена.
Думала, Радль заупрямится.
- Насколько мне известно, он не знает главного.
Я повернулся, ища глазами Штейнера, и, видя, что его нет, спросил:
- А где же он?
- Пошел взять свои принадлежности для живописи - они спрятаны в одной из
пещер. Мольберт он держит здесь всегда.
- Значит, он много пишет?
- Да, - кивнула она. - Он этим очень увлечен.
- Не только этим.
Услышав мои слова, она как-то сразу погрустнела и сделалась виноватой. Стало от
души жаль ее, и я достал свою верную подружку - непромокаемую жестянку с
сигаретами. Курил я много, но все же три сигаретки уцелели.
- Не обращай на меня внимания, война есть война. Возьми сигарету.
И я протянул ей свою жестянку. Заглянув в нее, она отказалась:
- Давай лучше одну на двоих.
От этого предложения стало теплее на душе. Из-за груды валунов, лежавших у
подножия утеса, вышел Штейнер с мольбертом и деревянным ящичком в руках. Я
смотрел, как он устанавливает мольберт, и мне болезненно остро вспомнилась Мэри
Бартон и пляж у мыса Лизард. Милая Мэри. Интересно, что она сейчас делает? Плачет,
наверное, по бедному Оуэну Моргану, ибо Генри, я уверен, уже успел сообщить ей
печальное известие.
Симона взяла сигарету, затянулась и, возвращая ее, спросила грустно:
- Тяжко, Оуэн?
- На дорожных работах? - переспросил я. - Да нет. Охрана не лютует. За нами
приглядывает фельдфебель по фамилии Браун. Он чередуется с фельдфебелем
Шмидтом. Оба они закадычные друзья Эзры.
Она, улыбнувшись, сказала:
- Да, знаю, они здесь уже четыре года.
Наш разговор прервался молчанием. Я лежал на спине и, глядя в безоблачное небо,
курил. Некоторое время спустя она нетерпеливо сказала:
- Все должно закончиться хорошо, Оуэн, ты понимаешь это?
- Правда?
- Ну конечно, - сказала она с жаром. - Манфред говорит, что Радль - буквоед.
Он поступает по уставу. Если в уставе ничего не сказано - ничего не делает...
- Ну что ж, уже легче.
Наверное, мои слова звучали скептически; она улеглась рядом со мной на песок и
стала настойчиво уверять:
- Но это же правда! Выполнять приказы верховного командования может только
официально назначенный глава сектора обороны, а Радль - временно исполняющий
обязанности. Война может закончиться в любой день, об этом твердит Би-би-си.
Русские уже на подступах к Берлину. Ольбрихт никогда здесь не появится.
- Это тоже сказал тебе Штейнер?
Она нахмурилась, затем взяла себя в руки, решив, что с моим дурным
расположением духа надо считаться.
- Если даже Ольбрихт и доберется до нас, то не решится никого расстрелять,
когда дела у немцев идут так скверно. Это просто немыслимо!
- Опять Штейнер?
Она набросилась на меня с кулаками, да так, что мне пришлось схватить ее за
запястья, чтобы уберечь физиономию.
- Противный мальчишка Оуэн Морган! - в ярости воскликнула она, совсем как
та девчонка, которую я знал до войны. - Черт тебя побери! Зачем тебя такого
принесло? Не мог подождать, что ли?
- Ты хочешь сказать, зачем я вообще явился?
Теперь уже я поднялся на ноги, увлекая Симону за собой, и яростно тряхнул ее за
плечи.
- Ты любишь его, правда? Бога ради, скажи честно!
Она пристально смотрела на меня, и вдруг где-то вдалеке послышался голос
Штейнера. Тогда она дико расхохоталась:
- Ладно, хочешь знать правду - пожалуйста. Я люблю Манфреда, и я боюсь тебя
- тебя, и этой твоей чертовой финки, и того, что с тобой стало. Я думаю о несчастных
часовых, которых ты убил, и понимаю, что ненавижу тебя, и в то же время вижу тебя
опять, слышу твой голос, многое вспоминаю, и моя любовь пробивается сквозь страх и
ненависть... - На ее глазах заблестели слезы. - Так что я все равно тебя люблю,
Оуэн, от этого не сбежишь. Я люблю тебя и люблю Манфреда. Что скажешь?
Повернувшись, она бросилась бежать прочь, мимо Штейнера и его протянутых рук.
Добежав до тропинки у подножия утеса, она решительно двинулась наверх.
- Что стряслось? - сурово спросил он.
- То, что должно было случиться.
Он нахмурился и, кажется, впервые с тех пор, как я узнал его, рассердился. Я
примирительно поднял руку и тяжело вздохнул.
- Забудем о том, что я сказал. Вы не хотели зла. Кому нужны все эти великие
самопожертвования?
- Ну да, верно. - Он улыбнулся и снова посерьезнел. - Почему она так
расстроилась?
- Она решила, что любит двоих одновременно.
- Вы этому верите?
- Так и есть. Она любит вас и меня в одно и то же время, да к тому же, если вам
этого мало, меня она еще и боится. Меня и моей финки, вот так!
Видно было по глазам, что он и удивлен и обрадован.
- Понятно.
- Раз так, то и ладно, - сказал я без особого восторга и обернулся посмотреть на
мольберт.
Он работал над видом на восточный мыс, где в сотне ярдов от берега из моря
выступала скала, усеянная гнездами жирных крикливых буревестников. Писал он без
угольных и карандашных набросков, сразу красками, умело смешивая и накладывая
цвета. Море ему особенно удалось. Чувствовалось, что он искренне и вдохновенно
увлечен живописью; его манера напоминала манеру моего отца - портрет Симоны
подтверждал мою уверенность.
- Вам неплохо удается прием послойного смешения красок, - заметил я. - У
пены прибоя примерно двадцать семь оттенков белого цвета, и вы их все сумели
передать. У отца был рисунок - вид на бухту и волнолом во время шторма. Там он
применил ту же технику. Отец Симоны купил тот рисунок, если не ошибаюсь.
- Он до сих пор висит в доме Сеньора, - сказал Штейнер. - Там, где Райли
устроил себе кабинет. Я много раз глядел на рисунок и, кажется, узнал об акварельной
технике больше, чем за все время обучения в Лондоне и Париже. Он был настоящий
художник, ваш отец. Великий художник.
Слов благодарности я не произнес - уж слишком это было бы по-светски. Он
уселся за мольберт и снова погрузился в работу, а я улегся позагорать, и мы стали
беседовать о моем отце, о живописи и вообще об искусстве, о женщинах, о напитках и
о многом другом.
За много лет я не мог припомнить подобной беседы: по роду занятий
откровенничать не рекомендовалось. Лежать на песке было приятно; через некоторое
время я стал слушать его невнимательно и незаметно уснул.
Высоко у меня над головой послышался крик чайки - резкий, пронзительный
крик; вздрогнув от неожиданности, я проснулся и сел. Штейнера не было видно.
Возникло странное холодное ощущение, что это все сон, что я валяюсь на пляже, как в
детстве, а все остальное - воспоминание из мира грез. Но тут я увидел Штейнера,
выходящего из пещеры в скалах, и понял, что он ходил прятать рисовальные
принадлежности.
- Проснулись? Пора идти.
- Спасибо за компанию, - сказал я. - Мне понравилась наша беседа. А что
касается другого... будем уповать на то, что вы не хотели зла, и оставим все как есть.
Он не ответил - не успел: я повернулся, прошел к началу тропы и стал
карабкаться наверх. Взбираться было чертовски трудно, но я этого не замечал -
голова была забита другим. Думал я о Штейнере, потому что он мне нравился, и о
Симоне, потому что любил ее. Плохо было то, что выпутаться из возникшего
положения всем троим вряд ли удастся.
Добравшись до гребня утеса, я увидел, как ярдах в пятидесяти появилась из-за
пригорка штабная машина и остановилась рядом с нашим вездеходом. Штейнер еще не
успел подняться; я нырнул в сторону, чтобы не быть замеченным, и скатился ему
навстречу.
Цепь от кандалов была продета за пояс; я быстро ее выдернул.
- Быстрее запирай их! - яростно прошипел я. - Наверху только что появился
Радль. Придется разыграть маленькое представление...
Раз-два - кандалы оказались на ногах, и он поспешно запер их. Едва я поднялся
на ноги, как на гребне утеса появился Радль с обычной охраной из эсэсовских
парашютистов и Шелленберг, который выглядел обеспокоенным.
- Здравствуйте, Радль, - бодро сказал я.
Не обращая на меня внимания, он обратился к Штейнеру:
- Что это означает? Я приезжаю проверить, как идут дорожные работы, и
обнаруживаю, что полковник Морган отпущен в ваше распоряжение.
- Не приведи Бог карабкаться наверх в этих кандалах, - заметил я.
Радль снова не обратил на меня внимания, а Штейнер спокойно ответил:
- Так точно, господин полковник, я получил разрешение за подписью капитана
Шелленберга.
Шелленберг был худощавый, среднего возраста, седеющий мужчина. На носу у
него сидели очки в стальной оправе, и выглядел он как довоенный конторский
чиновник. Я представил себе, как он трясся от страха за своей конторкой, когда
Штейнер-старший посещал свой завод с визитом. Но тогда, конечно, страх был не тот,
что теперь.
- Унтер-офицер Штейнер действительно уверил меня, что ему нужен полковник
Морган как знающий местные условия. - Он судорожно сглотнул, впервые осознав,
насколько жалкой выглядит эта версия. - Ему нужно было уточнить что-то по
оборонительным сооружениям.
- Дело в том, - бодро сказал Штейнер, - что исключительной силы отливное
течение, так называемый Мельничный жернов, смыло и переместило все
установленные на берегу мины, и где они сейчас, сказать трудно. С наступлением
весенних непогод мы можем столкнуться с неприятными сюрпризами.
- Нужно точно знать, как проходит течение, - вставил я, стараясь помочь делу.
- Оно направлено к берегу, но обратный противоток на глубине не менее силен. В
детстве после каждого отлива мы собирали на отмели
...Закладка в соц.сетях
