Жанр: Триллер
Игра для героев
...когда мы вышли на палубу. - Как
попрут, так и не остановятся, а это значит, что они обычно заходят слишком далеко. И
это может привести к провалу.
Странно, что это говорил я. Видимо, у меня зрело необъяснимое предчувствие.
Такого рода явление учеными отвергается. И все же я нутром чувствовал: что-то будет
не так. Давала о себе знать кельтская душа, кровь предков. Стоя на мостике и
вглядываясь в даль, я чуял неладное и готовился к нему.
Лишь некоторое время спустя Добсон с Фитцджеральдом нашли меня.
- Чаю хотите, сэр? - спросил Добсон, предлагая мне эмалированную кружку. -
С доброй добавкой, как положено.
Боже, благослови моряков! Это же ром, поднимающий дух и приносящий
чудотворное тепло. Дождь несколько усилился, и Добсон сделал глубокий вдох:
- Вот это мне нравится. За такое отдал бы все на свете.
- Чем вы занимались до войны?
- Бухгалтерским делом.
Я ощутил в душе сочувствие к нему.
- Вернетесь к прежним занятиям?
- Ни за что! - сказал он с жаром. - Завербуюсь на панамское судно простым
матросом, - добавил он и простодушно рассмеялся. - Во всяком случае, я еще не
дожил до конца войны, ведь правда, сэр?
- Никогда не думал, - вставил Фитцджеральд, - что буду чувствовать себя так
неуверенно, думая о конце войны.
- "Чаще всего люди погибают на войне оттого, что не пытаются избежать смерти
или попадают в безвыходное положение", - процитировал я.
Фитцджеральд обернулся и посмотрел на меня. Его лицо казалось пятном в
темноте. Я поспешно уточнил:
- "Искусство войны", автор - древний китайский воин по имени By Чжи.
Советую почитать. Он изложил все, что можно сказать по данному вопросу, за
четыреста лет до нашей эры.
- Мне жаль, но я не могу это принять, - сказал майор вежливо. - Солдат
умирает не только в силу обстоятельств, но и из-за собственной неспособности найти
выход.
Вероятно, это было бы правильно на классной доске в Вест-Пойнтском военном
училище, где он проходил офицерскую подготовку. Я мог привести, ему и другие
выдержки из By Чжи, но в этом не было надобности.
Когда мы остановились, острова совсем не было видно; впрочем, иного мы и не
ждали; когда подали шлюпку к борту, я чувствовал себя удивительно бодрым
благодаря кружке чая с добсоновским ромом.
Спуститься в шлюпку мне помогли курсант Варли и старослужащий матрос
Доусон. Они ждали меня на ее борту. Добсон посмотрел на часы.
- Ну, сэр, ни пуха ни пера и всего наилучшего...
Мы пожали руки, и он официально отдал честь.
- Удачи вам, полковник, - сказал Фитцджеральд, выступая из темноты.
Сказал он это довольно сухо, но его рукопожатие было крепким. Мне все же было
далеко не радостно. Что-то чувствовалось не то, какая-то кошка пробежала между
нами. Отношения не сложились с самого начала. Он начал неверно, я отозвался не
лучше, с того и пошло-поехало. Увы, на ходу дела не исправишь, и я, махнув через
борт, очутился в шлюпке.
Ночная высадка с моря на берег, занятый противником, - задача не из легких.
Удобные для высадки участки всегда заминированы, а на другие и так лучше не
соваться - понятно почему. Скрытная высадка со шлюпки значительно уменьшала
риск, особенно если рисковали опытные люди. Шлюпки были выкрашены
специальной краской, и заметить их на воде было почти невозможно даже с близкого
расстояния.
Приближаясь к берегу, я отчетливо слышал шум прибоя, и вот остров предстал
перед глазами. Видно было, как волны разбиваются об утесы и в воздух взлетают
мерцающие облака белых брызг.
Я сверил направление по компасу и тронул Варли за плечо:
- Так держать на подходе. Потом я сориентируюсь получше.
Нас уже подхватило течение; слышно было, как хлюпает вода, ударяясь о корпус
шлюпки. Показались скалы, выступившие зубчатой грядой над белой от пены
поверхностью. Шлюпка, как призрак, плавно скользнула между ними не более чем в
двух ярдах от стены утеса.
Здесь приходилось надеяться только на слух. Какая бы чертова уйма времени ни
миновала - остается такое, что проникает в тебя навсегда и сопровождает всю жизнь,
не отпускает и не забывается.
Отчетливо слышалось гулкое стенание, рожденный ветром звук пустого отверстия
у подножия "Чертовой лестницы". Я снова тронул Варли за плечо, указав ему
направление.
Мы могли дрейфовать внутри замкнутого пространства только пригнувшись.
Варли и Доусон придержали шлюпку, а я, включив фонарь, поднялся в рост. Запахи
соленой воды, морских водорослей и ила наполняли воздух вместе с запахом
разлагающегося птичьего помета. Выступ, который я присмотрел, находился в двух
футах над моей головой. Варли взял фонарь, и я взобрался на выступ. Он передал мне
фонарь, а потом одноместную надувную резиновую лодку, аккуратно сложенную, - на
случай, если на шлюпке нельзя будет подойти.
- Удачи вам, сэр, - сказал он, улыбнувшись. - Обратно придем вовремя,
обещаю вам.
Легкий поскрипывающий звук, всплеск весел - и они ушли. Я остался один и все
же не совсем один. Снова дома - впервые за пять долгих лет.
Глава 5
На опасной земле
Я нашел подходящее углубление достаточно высоко над отметкой верхнего уровня
прилива, затолкал туда резиновую лодку и стал осматриваться. Выщербленный
колодец над моей головой уходил вверх и вправо, исчезая в кромешной темноте.
Примерно футах в пятидесяти надо мной он изменял направление, резко уходил влево
и шел дальше вверх, зигзагом поднимаясь на триста футов, до выходного отверстия в
расщелине скалы, чуть пониже вершины утеса.
Я, бывало, забирался туда мальчишкой четырнадцати лет; это было что-то вроде
ритуала островитянина, цель которого - убедиться, что ты можешь одолеть страх.
Незабываемое ощущение.
Потом я два раза проходил по тому же маршруту. Один раз - чтобы произвести
впечатление на Симону (а это нужно было по многим причинам), и в последний раз -
чтобы доказать что-то себе самому.
Теперь особенность заключалась в том, что большую часть времени я должен был
взбираться в темноте, но другого выхода не было. Я посвятил фонарем вверх,
попытался вспомнить, что там на пути. Потом положил фонарь в карман и стал
взбираться.
Истины ради надо сказать, что на сей раз я боялся высоты куда меньше. Много
было выступов, за которые можно ухватиться рукой или поставить на них ногу;
больше всего выручала непроглядная темнота, которая не позволяла видеть, что там
внизу, и это скорее помогало, нежели мешало.
Я уверенно взбирался, не переводя дыхания в течение десяти или пятнадцати
минут. Гулкие удары прибоя становились все тише, и наконец я остался совсем один.
Основной подъем я преодолел довольно легко, безо всяких замираний сердца - не то
что в детстве, когда душа уходила в пятки; объяснение простое: теперь я был старше,
опытнее и физически сильнее.
Последние полсотни футов оказались самыми трудными, поскольку колодец
становился вертикальным и в некоторых местах можно было продвигаться вверх,
только отыскав три точки опоры и медленно нащупывая четвертую рукой или ногой.
Снова стал ощущаться холодный воздух; дождь струился в колодец, разбиваясь на
мелкие брызги; когда я взглянул вверх, была видна полоска неба, светлевшая в
темноте, да мерцание звезд. Я остановился, переводя дух, затем дюйм за дюймом
прокарабкался последний участок без остановки. Еще мгновение - и руки ухватились
за край выходного отверстия. Я выбрался наружу.
Я примостился на небольшом выступе и сделал несколько глубоких вдохов, чтобы
насладиться чистым, свежим воздухом. Ко мне вернулось забытое ощущение
невероятной бездны, в темноте, в которую можно падать бесконечно. В ста ярдах
внизу пена прибоя казалась бледным белым пятном, а над головой мерцали звезды,
проступая сквозь просветы на облачном небе.
Теперь, когда я находился на опасной земле, где могло случиться все, что угодно, я
вытащил из кармана маузер и прицепил его за пружинную защелку сзади на поясном
ремне. Затем я двинулся по слегка покатой скалистой расщелине к вершине утеса,
остановился у края и запустил руки в серый торфяник. От его запаха у меня
защекотало в ноздрях, повеяло чем-то приятным и знакомым с детства. Запахи, между
прочим, способны воскрешать в памяти былое сильнее, чем что-либо другое.
Я поднялся на ноги и стал всматриваться в темноту. Затем сделал шаг вперед - и
задел головой натянутую колючую проволоку. Тотчас же справа и слева загремели
жестянки, подавая сигнал тревоги.
Первое, что пришло на ум: Джо Сент-Мартин предал меня. Или же проволочные
заграждения в этом месте были установлены в течение последних трех недель, что
казалось маловероятным. Вспомнив его последние слова, я понял, что он
преднамеренно послал меня на смерть.
Толстый бушлат спас меня от порезов, но все же я крепко зацепился за колючки.
Пока я отдирал их, одну за другой, услышал, как скрипнула дверь, на мгновение
показалась полоска света, и затем дверь хлопнула, закрывшись.
Послышалась немецкая речь. Мне - крышка.
- Кто идет? Стоять! Кто такой?
Я наконец отцепился от проволоки и метнулся обратно к краю проема, слыша, как
гремят жестянки, но было уже поздно. Луч фонаря выхватил меня из темноты, и я
быстро поднял руки вверх, не дожидаясь автоматной очереди.
- Ради Бога, не стреляйте! Я - рыбак! Простой рыбак!
Я выкрикнул это сдавленным от страха голосом, что было не так уж трудно, на
французском языке с сильным бретанским акцентом.
Луч фонаря продолжал бить мне в лицо, но в ответ вместо выстрелов я услышал
голос. На ломаном французском меня спросили, кто я такой. Я сказал: рыбак из Прент
дю Шато на побережье Бретани. Мотор моей лодки отказал, я беспомощно дрейфовал
по течению почти шесть часов, пока меня не выбросило на скалы к подножию утесов.
Должно быть, мои слова показались убедительными, к тому же и одет я был
соответственно. Они стали обсуждать ситуацию на немецком языке, и по их речи я
понял, что имею дело с обычными солдатами в карауле. Им показалось
подозрительным, как это мне удалось взобраться на утес с той стороны проволочного
заграждения - ведь это было совершенно невозможно.
Я опустил было руки, но мне тотчас же резко напомнили, что этого делать не
следует. Луч фонаря упирался в мою физиономию; я услышал шуршащий звук металла
- это отбросили кусок колючей проволоки, пару крепких немецких ругательств на
приличном саксонском диалекте; через секунду ругавшийся оказался рядом со мной.
Я мог бы прикончить его на месте несколькими способами, но оставался тот, по
другую сторону проволоки, и я терпеливо подчинился неуклюжему и неумелому
обыску.
Он ничего не нашел, поскольку моя финка покоилась в ладони правой руки,
которая была послушно поднята над головой; что касается маузера, то его, ловко
прицепленный у поясницы, не мог бы обнаружить даже мастер по обыскам. Да ведь он
и не рассчитывал ничего найти.
Он вытащил фонарь, нажал на кнопку и лучом указал на тропинку под колючей
проволокой. Я послушно пошел по ней. Я не очень присматривался к его товарищу,
мимо которого прошел, к тому же был слегка ослеплен светом фонаря, но у меня
сложилось впечатление, что главным был тот, другой.
- Не надо, Карл, проволоку установишь на место потом. Пойдем сначала
посмотрим на него в помещении.
Мы прошли не больше десяти ярдов и начали спускаться по ступеням в
бетонированный наблюдательный пункт, которых были тысячи на всем протяжении
побережья Атлантики. Это расставило все точки над "и". Сент-Мартин наверняка знал.
Должен был знать. Это сооружение возводилось в течение нескольких лет.
- Открыть дверь! - услышал я распоряжение в свой адрес на том же ломаном
французском языке.
Я сделал, что мне было сказано, и спустился еще на три ступени в общественный
бункер. Там никого не было, да и быть не могло - при единственном входе. Я
повернулся и посмотрел на людей, в чьи руки попал. Один был средних лет,
седоватый, в очках в стальной оправе - артиллерист, судя по форме. Другой - совсем
иного пошиба: суровые, злые глаза и старый шрам от пули на щеке. Он повесил свой
пистолет-пулемет на крюк у двери и достал сигарету, с любопытством оглядывая меня.
Тот, что в очках, держал в одной руке мой фонарь, а в другой - винтовку. Он
ткнул меня винтовкой и ухмыльнулся:
- Выше руки. Давай, давай, поворачивайся!
Добрая часть учебного времени на курсах по подготовке диверсантов и агентов
посвящалась искусству бесшумного убийства, причем руководитель занятий был
редким мастером и тонким знатоком дела. В конце обучения на курсах боязнь
рукопашной схватки, то есть естественная боязнь быть побитым или искалеченным, у
меня испарилась; я, будучи ниже среднего роста, никогда уже не испытывал страха
помериться силой с кем угодно. Гораздо больше мы опасались вляпаться в случайную
потасовку, где навык убийства мог сработать сам по себе.
По этой причине я стал уходить из баров, когда дело принимало неприятный
оборот, пропускал мимо ушей оскорбления пьяных в лондонской подземке; ощущение
силы, власти и уверенности в себе позволяет сносить такие вещи легко и уходить от
скандала.
Но я не сомневался, что убью этих двух часовых на вершине утеса. Вынужден буду
их убить.
Тот, что в очках, снова подтолкнул меня. Я начал поднимать руки, щелкнул
лезвием финки - старый фокус коммандос - и ударил его под подбородок, отчего
лезвие, проткнув рот, дошло до мозга. Он был убит мгновенно - рухнул на бок, выбив
финку у меня из руки, а другой часовой схватился за пистолет-пулемет. Маузер с
эсэсовским глушителем был у меня наготове в левой руке, и я выстрелил ему в сердце
почти в упор.
Не прошло и десяти секунд, как зазвонил полевой телефон. Поднять трубку
означало смерть, по крайней мере так казалось в той обстановке, но я ведь был в
другом состоянии, особом состоянии, где за мыслью мгновенно следует действие,
разум работает четко, ощущения необыкновенно обострены.
Я поднял трубку, чуть прикрыл рукой микрофон и сказал по-немецки:
- Алло.
Сквозь шум плохой линии голос в трубке прозвучал слабо и хрипло:
- Мюллер, это ты? Вебер говорит. Все в порядке?
- Все нормально, - сказал я.
- Хорошо. Утром увидимся.
Я положил трубку и приступил к делу: выдернул финку, протер ее и спрятал вместе
с фонарем, затем занялся трупами. Крови вытекло не слишком много. Я поднял
сначала того, что в очках, взвалил его на плечи, вышел из бункера и сбросил тело с
утеса. Затем вернулся за его напарником.
Я восстановил проволочное заграждение, замаскировав проход, вернулся в бункер
и осмотрел пол. Там оставалось немного крови; я взял тряпку из уборной и смыл
пятно. Судя по телефонному разговору, проверяющих на посту не будет до утра, но
нельзя быть уверенным ни в чем. Если кто-то и зашел бы неожиданно, то мог
подумать, что часовые вышли на обход. А вот если бы нашли кровь, то весь остров
закипел бы через пятнадцать минут.
На крыльце около бункера стоял велосипед, и у меня возникла идея. Все теперь
решало время, и каждая сэкономленная минута могла многое значить. За дверью
висели шинели часовых.
Сняв одну из них, я затолкал свою боцманку в карман и примерил лежавшую на
столе стальную каску. Она была размера на два больше моего, что было даже к
лучшему. Я быстро вышел, взял велосипед и покатил его по тропинке.
Мозг мой работал теперь быстрее обычного в поисках решения.
Тропинка, по которой я шел, должна привести через полкилометра к грунтовой
дороге, построенной когда-то в викторианскую пору и ведущей в сторону порта МариЛуиза.
Эта дорога привела бы меня в Шарлоттстаун или в Гранвиль, а дом Сеньора
находился именно там. Разумной показалась мысль, что немецкий солдат на
велосипеде может добраться туда гораздо быстрее, чем Оуэн Морган - пешим ходом,
ковыляющий через поля, на которых могло быть больше сюрпризов, чем упоминал
Джо Сент-Мартин.
Через некоторое время почва на тропинке под моими ногами изменилась, и, когда я
включил велосипедный фонарь под кожухом, мне стала ясна причина: тропу засыпали
гравием и залили битумом. Как я обнаружил позже, немцы починили большинство
старых грунтовых дорог и троп на острове для повышения пропускной способности в
период ведения основных фортификационных работ.
Это, несомненно, облегчало мне задачу, и, сев на велосипед, я покатил вдаль.
До дома Сеньора было чуть больше мили, и на протяжении пути я не встретил ни
души. Когда я приблизился к взлетно-посадочной полосе и собирался сворачивать
налево, на дорогу в Гранвиль, то увидел приближающийся свет фар. Было поздно
скрываться, так Что я замедлил движение, опустил голову и уступил дорогу. Мимо
меня проехал и повернул на Гранвиль грузовик. У меня создалось впечатление, что
водитель помахал мне, а затем его грузовик исчез в ночи.
Я покатил дальше, чувствуя в животе пустоту. Несколько сотен ярдов, всего лишь
несколько сотен ярдов до Симоны! Что она скажет? Как поведет себя? Узнает ли меня?
Нет, это было совсем невероятно.
Я свернул за поворот и увидел дом Сеньора - внизу, в лощине среди буковых
деревьев. Двор был освещен. Тусклый свет позволял разглядеть: что-то там не так...
Ага, вот оно что: во дворе три бронемашины и лимузин, у крыльца - часовой, над
входом - нацистский флаг.
Опять Джо Сент-Мартин! Что ж, придется и за это с ним рассчитаться, непременно
придется. Я проехал, мимо главных ворот, куда заруливал обогнавший меня грузовик,
и двинулся дальше.
В темноте подо мной лежал Гранвиль, деревушка в двенадцать - пятнадцать
домов, сгрудившихся вокруг старой спасательной станции. Гранвиль, где, по словам
Джо Сент-Мартина, оставался один Эзра Скалли. Неужели и тут Джо солгал? Надо
проверить, иначе нельзя. Я спустился сквозь тьму, подъехал к первому дому и оставил
велосипед за изгородью.
Кругом стояла небывалая тишина, как в деревне мертвецов, ни единой живой
души, лишь вдалеке тихо пошумливало море.
Двигался я осторожно. Дом Эзры стоял позади лодочного ангара. Его заставили
переселиться - сам бы он этого не сделал. И тут я остановился, увидев полоску света в
окне и услышав приглушенный смех.
Пригнувшись, я подобрался к окну возле парадной двери и заглянул в щелку между
занавесками. Эзра сидел у дальнего края стола в одной нижней рубашке - сидел так,
что я видел его лицо. Он почти не изменился: обветренное изнуренное лицо, большая
рыжая борода, лысина блестит в свете лампы без абажура. Электричество в Гранвиле?
Еще одна немецкая новинка.
С ним в доме еще трое - немцы, тоже в одном нательном белье. На полу ящик с
пивом; они играют в вист, насколько я знаю увлечения Эзры. Я выпрямился и отошел.
Можно было прикончить всех троих разом, пока они там, но не стоит, тем более что
Эзра среди них. Через некоторое время послышался хохот, звук отодвинутого стула, и
открылась дверь.
Вышел один из немцев. Я нырнул в тень и оказался возле угла лодочного ангара. За
спиной у меня была дверь. Я потрогал защелку, от прикосновения она подалась, и
дверь открылась. Я тихо вошел в темноту. Дверь в доме закрылась, голосов не стало
слышно. Я выждал некоторое время, затем вынул фонарь, включил - и не поверил
своим глазам: шлюпка!
В темноте я провел рукой по ее гладкой поверхности, и она ответила мне -
заговорил каждый знакомый дюйм. Это была 41-футовая спасательная моторная
шлюпка типа "Ватсон", двухвинтовая, вес - 15 тонн, с двумя бензиновыми моторами
по 35 лошадиных сил. Экипаж - восемь человек. В ненастную погоду может принять
на борт пятьдесят человек.
Завеса времени сдала, и я увидел огромные шестиметровые валы зеленой воды,
накатывающие на нас и готовые разбить лодку вдребезги... Чувствую тошноту,
заваливаюсь в кормовой кокпит, и меня выворачивает прямо под ноги рулевому. Он
что-то кричит, голос его тонет в реве ветра, глаза наливаются кровью под желтой
клеенчатой зюйдвесткой, по бороде стекает соленая вода. Эзра Скалли, рулевой на
спасательной шлюпке с острова Сен-Пьер; его имя - одно из великих имен в истории
спасательной службы.
Он бьет меня в ребра, поднимая на ноги, и я хватаюсь за спасательный линь. Мне
девятнадцать лет, я - на каникулах после первого года обучения в университете, и
нигде бы я не хотел больше быть, кроме как на борту той шлюпки в тот день и час.
Прихожу в себя и вижу: мы балансируем на гребне огромной волны, а за ней сквозь
ливень виднеется грузовое судно, к которому мы направляемся, - оно беспомощно
качается на волнах, переваливаясь с борта на борт.
Я смахиваю с лица соленую воду - и снова оказываюсь в ночной тишине, наедине
с 41-футовой спасательной моторной шлюпкой типа "Ватсон", носящей имя "Оуэн
Морган".
И содрогнулась земля...
Не все спасатели из рыбаков. В Нортумберленде в судовых командах можно найти
шахтеров, в Уэльсе - фермеров. Вряд ли я буду прав, утверждая, что мой отец -
единственный художник, который работал помощником рулевого, но так могло быть.
С другой стороны, он вырос на море и много лет зарабатывал себе этим на жизнь, хотя
одно занятие с другим не сравнится.
Шлюпка, на которой он погиб, называлась "Сесили Джексон" и была длиной 35
футов. Небольшая, как и все спасательные шлюпки, она могла причаливать прямо к
берегу и, понятное дело, была очень легкой. Главная бухта острова Сен-Пьер мало
пригодна для размещения спасательной станции, поскольку там часты высокие
приливы и плохая погода, когда судно не может выйти в море.
Шлюпка "Сесили Джексон" была неопрокидывающейся спасательной шлюпкой;
перевернувшись, она должна была снова встать на киль, даже с пробоиной в днище,
хотя уверенности в этом ни у кого не было.
Мне было четырнадцать лет, когда это произошло, - весной 1932 года.
Норвежская каботажная галоша села на мель возле Остроконечных скал в
предутренние часы, и "Сесили Джексон" вышла на помощь еще до рассвета. Не было
ни одного человека на острове, кто бы не стоял в то утро на крепостном валу форта
Эдвард. Остроконечные скалы находились всего в полумиле и были известны как
самое опасное место для судоходства, причем погода ухудшалась с каждой минутой. Я
до сих пор помню официальное сообщение Королевского общества спасения на водах;
случившееся описывалось в нем сухо и буднично, в их обычной манере; у них в обычае
- ни в грош не ставить героизм морских спасателей.
"...В предрассветные часы 2 апреля 1932 года норвежский пароход "Викинг" сел на
мель в районе Остроконечных скал, в трех милях к северо-западу от бухты
Шарлоттстаун острова Сен-Пьер из островной группы пролива Ла-Манш. Радиосвязь
не работала, ракетные сигналы бедствия были замечены с берега в 5 часов утра. Из-за
суровых метеоусловий лишь через час удалось спустить на воду, усилиями всех
имевшихся в наличие мужчин, спасательную шлюпку "Сесили Джексон"
неопрокидывающегося типа длиной 35 футов. Комендантом порта была
зарегистрирована скорость порывов ветра свыше 90 узлов, и море, по сообщениям
очевидцев, было штормовое. В 7.30 утра рулевой Эзра Скалли принял..."
И далее - шесть страниц убористого текста. Я мог бы цитировать, поскольку
каждое слово отпечаталось в мозгу, но проще пересказать. "Викинг" напоролся на
самый опасный риф пролива Ла-Манш в штормовую погоду, и лишь чудотворец сумел
бы подойти к нему вплотную и снять с борта восемнадцать человек - снять с борта, а
не перетащить на лине и не переправить на плотике. В том месте, среди встречных
течений и водоворотов, нельзя было и думать о том, чтобы завести на борт
буксировочный конец и стащить судно со скал - оно разломилось бы в одно
мгновение.
Но у "Викинга" был ангел-хранитель - Эзра Скалли. Он рывком подогнал
шлюпку и, работая моторами, удерживал ее рядом с судном, как пришитую, на
удалении не более фута от борта в течение пяти секунд, достаточных, чтобы двое
могли спрыгнуть и спастись. Он повторял свой маневр снова и снова, каждый раз
сильно ударяясь носовой частью о борт, борясь со встречным течением.
Наконец на борту остался только один моряк - одно обезумевшее от страха
человеческое существо, уцепившееся за веревочную лестницу. При последнем заходе
мой отец потянулся на помощь к нему, но бедняга так и не разжал руки, отец тоже -
уж такой он был человек; "Сесили Джексон" отнесло, оба они, вцепившись друг в
друга, повисли над водой, и оба упали в море. Начался прилив, этот проклятый
"курсье", этот Мельничный жернов острова Сен-Пьер. Он подхватил спасательную
шлюпку и швырнул ее о борт "Викинга" - раз, два, три... Три раза, сокрушая жизнь
Оуэна Моргана, моего отца.
А на обратном пути в Шарлоттстаун вновь произошла трагедия. Носовая часть
"Сесили Джексон" уже была сильно повреждена, три из ее шести водонепроницаемых
отсеков заливало водой. Она заходила в бухту, когда накатила огромная волна с
пролива, перевернула шлюпку, снова поставила на киль и ударила, разбив в щепки, о
гранитные стены старого адмиралтейского волнолома.
Еще восемь человек погибли в то холодное утро; остальных, включая Эзру Скалли,
спасли люди - встав в живую цепь и страхуя друг друга, они выловили в прибойной
полосе всех уцелевших и переправили наверх.
Так погиб мой отец; за ним ушла мать, хотя она ходила по земле после этого еще
семь лет.
А Эзра получил ленточку к своей золотой медали Королевского общества спасения
на водах; был учрежден фонд общественных пожертвований на постройку ангара и
бетонированного спуска у подножия холма в Гранвиле, а заодно и на приобретение
спасательной шлюпки, 41-футовой шлюпки типа "Ватсон", которая стала носить имя
"Оуэн Морган".
Все это припомнилось так живо и болезненно, что я на миг потерял самообладание
- и оглянулся, лишь услышав звяканье щеколды.
Шагов я не услышал, а дверь уже открывалась. Бежать времени не было. Когда
дверь закрылась и зажегся свет, в правой руке у меня был наготове маузер. Эзра
уставился на меня непонимающим взглядом, полупьяный, держа в руке ящик с
пустыми бутылками из-под пива.
Он недурно научился говорить по-немецки - с тех пор как мы виделись.
- Ты кто? - строго спросил он. - Что ты здесь делаешь?
Я снял с головы стальную каску.
- Здравствуй, дядя Эзра, - сказал я тихо, как в детстве; наше кровное родство
было далеким, Эзра приходился м
...Закладка в соц.сетях
