Жанр: Триллер
Игра для героев
Джек Хиггинс
Игра для героев
"A Game for Heroes" 1970, перевод перевод О. Фирсова
Посвящается моей жене и детям, которым хорошо знаком берег Штейнера.
Чаще всего люди погибают на войне оттого, что не пытаются избежать смерти
или попадают в безвыходное положение.
Ву Чжи
Примечание автора
Немецкая оккупация островов пролива Ла-Манш в 1940 - 1945 гг. исторический
факт, но, как я точно знаю, острова Сен-Пьер нет ни на одной карте. А потому я обязан
добавить, что все события и персонажи книги от начала и до конца вымышлены, все
совпадения с реальностью случайны.
Дж. Х.
Прелестное утро для того, чтобы умереть
Прилив начал выбрасывать трупы на берег сразу после того, как рассвело. Футах в
ста ниже моего укрытия в полосе прибоя громоздились сплетенные человеческие тела.
Залив назывался Лошадиная Подкова - он и вправду был как подкова. Я уже и сам
не помню, сколько раз мальчишкой заплывал в это местечко, - в часы отлива
песчаный пляж здесь был отменный. А сейчас, холодным апрельским утром, ни
живому, ни мертвому тут нечего было делать: берег усеян минами, между ржавыми
стальными ежами все опутано колючей проволокой.
Моросил дождь, в предрассветной дымке видимость была неважной; даже форт
Виктория на скалистой вершине в четверти мили отсюда едва виднелся.
Я достал из портсигара сигарету, закурил и смотрел, как море выбрасывает все
новые и новые трупы. Нездоровое любопытство? Ничуть. Просто до прихода ночи я не
мог покинуть свое укрытие в зарослях можжевельника. Попытайся я двинуться в путь
на этом крошечном острове средь бела дня - и меня тут же схватят, тем более сейчас,
когда известно, что я здесь.
За пять лет войны я успел притерпеться к смерти во всех ее гнусных обличьях.
Потрясения при виде убитого человека я больше не испытывал - уж очень много
я их навидался. Убитый есть убитый, только и всего. Трупы немцев и британцев
плавали рядом, никакой разницы между ними на расстоянии не было - в этом-то все и
дело.
Нахлынувшая волна принесла еще один труп, закружила его на гребне и швырнула
на берег вдали от прочих. Упав, мертвец угодил на мину, мина взорвалась,
подброшенное взрывом тело нелепо замахало руками, будто пыталось уцепиться за
жизнь, ткнулось в колючую проволоку и повисло, словно обрубок туши в лавке
мясника.
Минут через пять море выбросило новый труп - в желтом спасательном жилете.
Волна откатилась с громким хлюпаньем; труп остался лежать лицом вниз. Мне
показалось, что он шевельнулся, но я тут же сказал себе: ерунда, ошибка, обман зрения
- всему причиной надутый спасательный жилет, на мелководье он не дает мертвецу
утонуть, в отличие от других.
Но нет: с волной нахлынула прибойная зеленая пена, тело сдвинулось и подалось
вперед, к колючей проволоке, и я увидел руку, поднявшуюся в поисках опоры, и,
кажется, даже расслышал слабый вскрик.
В течение двух-трех минут волны прибоя его не достигали. Он продолжал лежать в
изнеможении, затем попытался продвинуться, как вдруг накатила высоченная крутая
волна и придавила его ко дну. Когда она отступила, человек еще был жив, но конец
мог быть лишь один.
Я замер, скорчившись в своем можжевеловом убежище, и ждал, что произойдет:
мне не улыбалось корчить из себя героя. И развязка явилась неожиданно - справа, из
расщелины меж утесов, где к морю полого сбегала узкая тропка.
Сначала послышались возбужденные голоса, а затем появились шестеро и
остановились на гребне холма, в полусотне футов над водой. Это были заключенные из
немецкой военно-строительной организации "Тодт", французские бедолаги, которых
забросили на остров для строительства укреплений; судя по киркам и совковым
лопатам - дорожники. Их никто не охранял, и это было в порядке вещей: удрать с
уединенного острова не так-то легко.
Сперва они о чем-то спорили, затем один вышел вперед и заскользил вниз по
откосу к берегу. С высоты десяти футов он спрыгнул в мягкий песок, поднялся на ноги
и приблизился к проволоке. Отважный парень, он был гораздо ближе к гибели, чем
предполагал.
Нахлынула новая мощная волна, смыла с берега еще один труп и бросила его на
минное поле. Почти сразу грохнул взрыв, и море забурлило. Когда волна откатилась, я
изумился: человек в желтом спасательном жилете был еще жив.
Он вряд ли долго протянул бы. Спасти его могло только чудо по имени Оуэн
Морган, то есть я. И я покорно смирился со своей участью - совсем как заключенный
из "Тодта", который в момент взрыва упал ничком, а теперь поднялся и стоял в
нерешительности. Он понял, что в песке полно мин и что сунуться туда очертя голову
может только полный болван или кто-нибудь, кому все равно - жить или подохнуть.
Свой маузер с круглым глушителем немецкого образца я отстегнул от ремня и
спрятал в кармане бушлата, затем снял бушлат и затолкал в расщелину скалы, под
которой прятался. Нож с пружинным лезвием я оставил в правом кармане: им можно
было действовать одной рукой - как раз то, что нужно, если предстоит драка в воде.
Что еще? Опознавательные жетоны с личным номером. Я проверил: они были на
месте, в потайном кармашке поясного ремня; в данный момент толку от него никакого.
Да еще черная повязка, закрывавшая то, что осталось от моего правого глаза, - о ней я
забыл. Едва ли она удержится на месте, если я с головой окунусь в волны прибоя,
лучше повесить ее на шею, пусть болтается.
В стране слепых одноглазый - король. Бог знает почему я вспомнил эту
поговорку, когда спустился по узкой расщелине утеса футов на двадцать - тридцать и
оказался на скалистом выступе. Рабочие на склоне холма увидели меня сразу же, а тот,
что был на берегу, успел вернуться к проволочному заграждению и шарил в поисках
лазейки.
- Не выйдет! Слишком много мин! - крикнул я по-французски. - Дай-ка я
попробую!
Обернувшись, он глядел на меня - туповато и огорошено, словно был не в себе.
Пришлось повторить то же самое по-английски и по-немецки, чтоб до него дошло.
Чуть ниже выступ утеса выдавался вперед футов на тридцать над глубиной. Когда мне
было двенадцать, я сиганул с него, чтобы удивить Симону. Она здорово перепугалась и
целую неделю потом со мной не разговаривала. Это воспоминание промелькнуло в
голове, когда я на миг задержался на выступе.
Хорошее утро... прелестное утро для того, чтобы умереть. Я глубоко вдохнул и
прыгнул.
Вода была такой холодной, какой она бывает в Ла-Манше после вторжения
ледяных потоков от берегов Ньюфаундленда. Я ушел глубоко под воду и изо всех сил
заработал руками и ногами в подхватившем меня течении.
На мне были брезентовые ботинки на веревочной подошве, штаны из плотной
хлопчатобумажной ткани и вязаный свитер вроде тех, что носят рыбаки острова
Гернси. Я нарочно не стал раздеваться: в холодной воде одежда помогает сохранить
тепло. Вынырнув, я поплыл в сторону залива Лошадиная Подкова - сотня ярдов в
жутком холоде.
Огромная приливная волна, выкатывающаяся из открытого моря в пространство
между островами пролива, поднимает уровень воды в заливе Сен-Мало на тридцать
футов; я ощущал ее неумолимую силу, что толкала меня вперед, чуял за спиной
полчища пенных гребней, которые цепь за цепью будут накатываться на берег и с
шипением разбиваться о него.
Плыть, в общем, было нетрудно. Единственное, что надо было делать, -
держаться на плаву, остальное брал на себя прилив. Боковым зрением я видел рабочих
на зеленеющем склоне между утесами и человека по другую сторону колючей
проволоки - до тех пор, пока огромная волна не подхватила меня железной хваткой и
не понесла с такой скоростью, что дух захватывало.
Я почувствовал дно, вытянув руки в поисках опоры понадежнее, - и в мгновение
ока очутился на песке, вынесенный схлынувшей волной. Человек в желтом
спасательном жилете был слева не более чем в тридцати футах. Опершись на одно
колено, я переждал накат очередной волны, затем поднялся и двинулся к нему.
Это был молодой, лет семнадцати, немецкий матросик, судя по нарукавной
нашивке - радист. Вся его левая рука от плеча до кисти была вдрызг разворочена, вот
отчего он казался таким беспомощным.
Когда я приблизился к нему, он тщетно пытался ухватиться за колючую проволоку.
Привстав на колено, я перевернул его на спину. Парнишка, похоже, был в глубоком
шоке - он смотрел поверх и сквозь меня бессмысленными остекленевшими глазами.
Когда новая волна окатила нас, я придержал раненого рукой; когда же, продрав глаза
от едкой соленой влаги, я глянул сквозь проволоку, то увидел, что рабочие спускаются
по тропе в сопровождении трех немецких солдат; у двоих немцев в руках были
пистолеты-пулеметы.
Один из них что-то крикнул мне, но голос утонул в реве надвигающейся волны. В
наступившей затем тишине я услышал ржание лошади, поднял голову и увидел на
гребне холма Штейнера, сидящего верхом на серой кобыле.
Он крикнул людям внизу, чтобы они не двигались, и они мгновенно подчинились,
что не удивило меня - уж такой он был человек. Он спешился и сошел к ним;
последовал недолгий разговор, затем один из солдат вскарабкался обратно по тропе к
тому месту, где мирно щипала траву кобыла, и исчез.
Двое других погнали рабочих назад, а Штейнер направился в мою сторону. Он нес
три немецкие ручные гранаты с очень длинными деревянными рукоятками, а одет был
в укороченную шинель с черным меховым воротником - насколько я знал, казенное
обмундирование русских штабных офицеров; тулья его немецкой офицерской фуражки
была заломлена спереди ровно настолько, насколько полагалось по уставу.
Подойдя к колючей проволоке, он остановился и улыбнулся:
- Я полагал, что ты уже давно исчез, Оуэн Морган. В чем дело?
- Планы рухнули, - ответил я. - А что?
- Да ничего. Что у тебя там?
- Один из ваших, радист с торпедного катера.
- Жить будет?
- Полагаю, да.
- Хорошо. Стой, где стоишь.
Он отошел вдоль берега ярдов на тридцать, и тут с шумом накатила новая волна.
Она оказалась достаточно сильной, чтобы отбросить меня и раненого прямо на
колючую проволоку, и я ожесточенно цеплялся за все, что попало.
Вынырнув, я заметил, что матрос потерял сознание. В этот миг Штейнер швырнул
первую гранату через колючую проволоку. Раздались подряд два взрыва, за ними -
третий; мины в песке подрывались, детонируя друг от друга. На мгновение Штейнер
повернулся спиной; потом я потерял его из виду за густой завесой дыма и песка. Когда
она рассеялась, он подошел ближе, осмотрел зияющую брешь, проделанную им в
проволочном заграждении, затем швырнул вторую гранату.
Волны набегала на берег, становясь все выше и мощнее, и я начал уставать: долгая
бессонная ночь, а за ней вот такое чертово утро...
Подняв голову, чтобы вдохнуть, я увидел, как упала третья граната. Послышались
четыре отчетливых взрыва; как только эхо от них замерло, вверх поднялось плотное
облако песка и дыма.
Напуганные взрывами, снялись со скал и загомонили сотни морских птиц -
гагары, бакланы, чайки; одинокий буревестник метнулся вниз сквозь дым, как
пикирующий бомбардировщик - прямо и неотвратимо, затем повернул в море и
полетел прочь, слегка касаясь крыльями гребней волн.
В проволочном заграждении зиял проход до самой кромки воды. Штейнер стоял
возле него. Он помахал рукой, а я резко крикнул:
- Осторожно! Вряд ли все мины подорвались!
- Сейчас проверим.
Он двинулся сквозь проход так спокойно, будто гулял в парке в выходной день,
лишь иногда останавливался, отбрасывал с дороги обрывок проволоки и шел дальше
как ни в чем не бывало.
Неожиданно послышался рев мотора, и наверху появился армейский вездеход
"фольксваген". У обрыва он лязгнул тормозами, из него выскочили несколько солдат и
бросились вниз. Штейнер не обращал на них никакого внимания.
- Очень сожалею, но теперь я мало что могу сделать. Надеюсь, ты это
понимаешь?
- Естественно.
- При тебе есть оружие?
- Только нож.
- Отдай его мне.
Он сунул нож в карман и подхватил раненого с другого бока.
- Вынесем его отсюда, пока он не умер у нас на руках, - сказал он. - Это может
тебе здорово помочь.
- В глазах Радля? Ты шутишь...
Он пожал плечами и добавил:
- Все возможно...
- В этом худшем из возможных миров, - отпарировал я. - Пригляди за
Симоной - вот все, что я прошу. Забудь об этой ночи и вообще обо всем. Сохрани
Симону невредимой. А на меня времени не трать. Я теперь ходячий труп, мы оба это
знаем.
- Ты рисковал жизнью, спасая немецкого моряка. Это тебе зачтется. Знаешь, даже
Радль иногда прислушивается к голосу разума.
- Чьего разума? Какого-нибудь унтер-офицера? - рассмеялся я. - Брось! Разум
для полковника - лишняя обуза. Везде так, и у нас в Англии тоже. Он просто
выставит тебя за дверь, и все.
- Нет, - сказал он, притушив улыбку. - Не выйдет.
Поддерживая раненого, мы протащились по вязкому песку и лужам прибойной
полосы и пересекли проволочное заграждение. На той стороне нас поджидали люди в
форме немецкой полевой жандармерии - их нагрудные латунные бляхи были так же
броски и заметны, как и красные фуражки английской военной полиции. Их было
четверо - три фельдфебеля и майор. Двое из них приняли у нас парня, осторожно
положили его на носилки и ввели ему какое-то быстродействующее лекарство из
пакета первой помощи.
Штейнер, отойдя шага на три, стряхивал песок со своей шинели. Майор выступил
вперед и оглядел меня с головы до ног.
- Кто вы? - спросил он требовательно на ломаном французском.
Он был в замешательстве и не знал, как поступить. Ибо перед ним стоял странного
вида человек в насквозь промокшей гражданской одежде, лицо которого было
изуродовано зарубцевавшимся шрамом, да к тому же еще одноглазый. Вспомнив про
свою пустую глазницу, я быстро натянул повязку.
За меня ответил Штейнер.
- Майор Брандт, - сказал он, - этот человек - британский офицер, который
только что пожертвовал своей свободой ради спасения жизни немецкого матроса.
Ни один мускул не дрогнул на лице Брандта, равно как и тон его голоса, когда он
услышал это. Поколебавшись, он обернулся ко мне и сказал на вполне сносном
английском:
- Назовите себя.
- Моя фамилия Морган. Личный номер 21038930. Звание - полковник.
Он щелкнул каблуками и, вынув из кармана портсигар, сказал:
- Сигарету, полковник? Думаю, вы не откажетесь.
Я взял сигарету, прикурил от зажигалки и с явным удовольствием затянулся. В
конце концов, сигарета могла оказаться последней.
- Теперь, - вежливо сказал он, - я должен просить вас пройти со мной в плацкомендатуру
в Шарлоттстауне; комендант острова Сен-Пьер полковник Радль,
несомненно, пожелает поговорить с вами.
Какая любезность, однако... Я двинулся было вперед, как вдруг Штейнер, сняв
свою шинель русского образца, протянул ее мне.
- Если полковнику угодно, - сказал он, посмеиваясь.
Только натянув шинель, я понял, как продрог.
- Спасибо, командир, - сказал я. - За это и за другое тоже.
Щелкнув каблуками, он козырнул мне. Ей-богу, от такого приветствия прослезился
бы самый въедливый служака из бригады королевских гвардейцев, помешанный на
строевой подготовке.
Я повернулся и пошел следом за носилками вверх по склону.
Шарлоттстаун поразил меня сильнее, чем все, что я видел до сих пор. Те же
мощеные улицы и дома, сочетавшие французский провинциальный стиль с
английским, те же сады, окруженные высокими стенами для защиты от постоянных
ветров. Все было таким, как и прежде, и одновременно другим.
Дело было не в явных знаках войны, не в дотах на побережье, не в колючей
проволоке и не в разбитой бомбежками гавани. В глаза лезло иное: щиты с
объявлениями на двух языках - немецком и английском; эсэсовец, остановившийся
прикурить сигарету у старого здания почты, на стене которого еще сохранилась
надпись: "Королевская почта"; серо-зеленые мундиры; машины со свастикой на борту,
стоявшие на площади Палмерстона. Я шел как в дурном сне и никак не мог
проснуться.
Вездеход высадил нас на площади и двинулся дальше, увозя раненого матроса.
Остальной путь мы прошли пешком, шагая вверх по крутой мощеной Шарлотт-стрит
мимо пустых магазинов. Стекла витрин были разбиты, краска облупилась - здесь
царило запустение. Неудивительно - пять лет оккупации.
Плац-комендатура, то есть немецкая гражданская власть (хотя властей на острове и
без того было полным-полно), размещалась в здании, которое до войны занимал
островной филиал Вестминстерского банка. Когда-то у меня там был текущий счет;
согласно порядку счет и теперь должен был иметься, что меня немало позабавило,
особенно когда я вошел через гранитную арку в прохладный вестибюль здания.
За прилавком из красного дерева корпели трое служащих в мундирах. Двое
часовых возле двери в бывший кабинет управляющего оказались эсэсовскими
парашютистами - угрюмые, изрядно отощавшие парни; у каждого на груди был
Железный крест и трехцветная ленточка участника боевых действий в России. Далеко
же их занесло - из-под Сталинграда в Ла-Манш...
Брандт вошел первым; мы остались в приемной. Штейнер не делал попыток
заговорить и стоял у окна, глядя на улицу. Пару минут спустя Брандт вызвал его. Я
стал ждать, а двое эсэсовцев продолжали смотреть мимо меня в пространство. Потом
дверь открылась, и вновь появился Брандт.
- Пожалуйста, входите, полковник Морган, - сказал он по-английски и, как
только я двинулся с места, приказал часовым взять на караул.
Полагаю, внешний облик Радля, а точнее, его телесная мощь была его главным
достоинством. Ростом он вымахал за шесть футов с лишним, а весил не меньше
двухсот сорока фунтов.
Мне показалось, что перед нашим приходом он работал в рубашке с короткими
рукавами, поскольку в момент, когда я вошел, он застегивал пуговицы кителя.
Мгновенным взглядом я отметил кое-что любопытное: эсэсовские знаки различия на
воротничке, награды, включая Германский крест, который носится на правой стороне
груди и присваивается за отвагу в открытом бою, а также Золотой партийный значок,
которым награждались лишь лица, вступившие в НСДПГ до ее прихода к власти в
1933 году.
Его лицо с густыми нависшими бровями и глубоко посаженными глазами было
типично для "круглоголового" нациста - вроде тех средневековых фанатиковизуверов,
что могли, упав на колени, горячо молить Господа о милосердии и тут же, на
одном дыхании, требовать огненной казни для женщин, заподозренных в колдовстве.
Он продолжал сидеть за письменным столом, сложив руки перед собой.
- Ваше имя, звание, личный номер? - осведомился он.
По-английски он говорил плохо, и я ответил на немецком языке. Не выказав ни
малейшего удивления, он продолжал на том же языке:
- Вы можете это подтвердить?
Я пошарил в кармане поясного ремня и достал опознавательные жетоны и передал
ему. Он мрачно рассматривал их, затем положил на стол и щелкнул пальцами,
подзывая Брандта, но не Штейнера.
- Стул полковнику.
Я отрицательно помотал головой:
- Я постою. Обойдемся без этого.
Он не стал спорить, просто поднялся. Он, видимо, считал, что хоть и может
приказать расстрелять меня сию же минуту, но до того должен вести себя со мной как
равный с равным, как старший офицер со старшим офицером.
Он присел на край стола.
- Оуэн Морган, говорите? Это интересно. Вы знали, что на спасательной лодке на
этом острове написано то же имя?
Отпираться не было смысла, и я ответил:
- В честь моего отца. Я здесь родился и вырос.
- Вот как? - Он покачал головой. - Это многое объясняет. Вы прибыли на
остров для добычи разведданных по проекту "Черномазый".
Это прозвучало как абсолютная истина; сказано было неспешно и таким тоном, как
бросают реплики в обычной беседе. Одновременно он вытащил из сандалового
портсигара сигарету и закурил.
Я не стал юлить.
- С чего вы взяли?
- Четверо ваших компаньонов живы и находятся в наших руках. Еще двоих
выловили в бухте. Один из них перед смертью разговорился.
- Не сомневаюсь.
- Я предполагаю, - продолжал он без обиняков, - что вы высадились отдельно
где-то в юго-восточной части острова - двое часовых исчезли в этом районе. Я не
допрашиваю вас, как видите. Я лишь рассуждаю вслух.
- Ваше право, - заметил я.
- Позвольте мне продолжить. Ваши компаньоны - в форме, а вы - в штатском,
из чего я могу заключить, что вашей задачей было попытаться войти в контакт с
местным населением для получения информации, - добавил он, улыбнувшись, что
ему далось нелегко. - На острове осталось пятеро местных жителей, полковник
Морган, и мне известно, что все они так или иначе вчера вечером были на виду. Так
что вы зря потратили время. Ваши люди в гавани что-то напутали, ваша канонерка -
по-английски, кажется, так, если не ошибаюсь, - на дне моря. Задание провалено. -
Последние слова он проговорил по-английски: - Задание не выполнено. Такой гриф
шлепнут на досье по этому делу. Верно?
- Да, приблизительно так.
Он выпрямился, заложив руки за спину.
- Вам известен приказ немецкого командования?
- Естественно.
- Тогда вы должны знать, что согласно его положениям все члены так
называемых десантно-диверсионных отрядов должны быть казнены немедленно после
захвата в плен.
- Все в ваших руках.
Мое замечание его ничуть не задело. Он мрачно кивнул и заметил:
- Вообще-то, полковник Морган, расстреливать диверсантов - обязанность
военного коменданта района, а не моя. Генерал Мюллер, последний военный
комендант, погиб, подорвавшись на мине, четыре недели назад.
- Какая неосторожность...
- Новый губернатор, капитан третьего ранга Карл Ольбрихт, еще не прибыл.
- И вы его замещаете?
Он снова выдавил из себя натужную улыбку и ответил:
- Примерно.
- Стало быть, меня расстреляют только после того, как новый комендант
подпишет нужную бумагу? А до того как?
- А до того - все как у всех, - ответил он и сел. - Придется поработать,
полковник Морган. Работы хватает. Будете работать в кандалах вместе с остальными
заключенными.
Ни с того ни с сего Штейнер вдруг решил напомнить о правилах обращения с
военнопленными по Женевской конвенции:
- Я обязан вновь подчеркнуть, что сегодня утром полковник Морган совершил
рыцарский поступок...
- Это известно, Штейнер, - спокойно сказал Радль. - Вы свободны.
Штейнер продолжал стоять, а я молился, чтобы ему хватило самообладания.
Первый раз за все время знакомства я увидел по его лицу, что он взволнован, - и он
снова заговорил.
Радль снова прервал его, причем достаточно мягко. Рыцарский крест на груди у
Штейнера - единственная награда, которую немцы безусловно уважали, - требовал
соответствующего обхождения.
- Вы свободны, Штейнер.
Штейнер козырнул и щелкнул каблуками, а Радль сказал:
- Можете отвести полковника Моргана к остальным, Брандт.
- Вы что, ничего не знаете о положении на фронтах? - спросил я. - Если так, то
знайте: скоро войне конец, вы проиграли.
Радль откозырял и мне - привычно и угрюмо.
Я рассмеялся ему в лицо и вышел.
Мы подъехали к форту Эдвард над Шарлоттстауном. Эдвард был самый крупный
из четырех королевских военно-морских фортов, построенных в пятидесятых годах
прошлого столетия, во время, когда английское правительство было обеспокоено
отношениями с Францией.
У ворот за бруствером из мешков с песком стоял часовой, вооруженный
пулеметом. Взмахом руки он приказал нам следовать через гранитную арку, на которой
было по-латыни вырезано: "Королева Виктория", а чуть выше дата - "1856 г.".
Внутри форта сквозь камни мостовой пробивалась зеленая трава, как и в прежние
времена; новинкой были железобетонные лоты. Кроме того, по всему двору стояли
грузовики. А надпись на табличке говорила о дислокации артиллерийской части. Мы
выбрались из вездехода, и Брандт вежливо пригласил меня пройти в открытые
деревянные двери старого блокгауза.
Один из жандармских унтеров поспешно вышел вперед, держа наготове ножные
кандалы. Брандт повернулся ко мне, побледнев, и сказал по-английски:
- Простите, полковник. Такое дело... Солдат должен выполнять приказ.
- Валяйте, - сказал я.
Опустившись на колени, унтер проворно защелкнул стальные кольца вокруг моих
лодыжек и стянул их концы специальным ключом. Цепь между ними была фута два в
длину, что позволяло более-менее сносно передвигаться.
- Куда теперь? - решительно спросил я.
Не сказав ни слова, Брандт двинулся вперед. Мы взобрались по каменным
ступеням сбоку от блокгауза на нижнюю часть крепостного вала и прошли до самого
его края. Однажды, лет так с тысячу назад, четырнадцатилетним мальчишкой я стоял
здесь и смотрел, как мой отец выходил на лодке в море. Теперь на этом месте была
береговая батарея, и в стенах бастиона зияли выбоины - видимо, после
продолжительного обстрела острова с английских крейсеров.
Слышно было, как кто-то негромко напевает по-немецки протяжную грустную
старую песню времен Первой мировой войны: "Аргоннский лес, Аргоннский лес, ты
многим стал могилой". Мы взобрались на вторую приступку и немало удивили своим
появлением шестнадцатилетнего паренька, лишь слегка похожего на солдата, который
безмятежно отдыхал у склада боеприпасов, прислонив винтовку к стене.
Он вскочил и вытянулся; Брандт вздохнул и слегка потрепал его по голове, сказав:
- Как-нибудь на днях, Дюрст, мне придется повысить тебя в чине.
Этим он мне понравился, а ведь это кое-что значит, когда можешь так сказать о
немецком полевом жандарме. Он отодвинул засов двери и отступил в сторону.
- Ну, полковник... - сказал он.
Я вошел внутрь, и дверь за мной захлопнулась. Внутри было довольно светло,
благодаря старым орудийным бойницам. Много света, масса свежего морского воздуха
- и промозглая сырость от дождевой влаги, сочащейся по скользким стенам. Когда я
вошел, те, кто внутри, встали, словно ждали меня: Фитцджеральд, Грант, сержант
Хаген и ефрейтор Уоллас. Стало быть, Стивенсу и Ловату не повезло, - а может,
наоборот, повезло больше, чем другим.
- Господи Иисусе, это же полковник, - сказал Хаген.
Фитцджеральд не нашелся, что добавить к сказанному, и я, дружелюбно
улыбнувшись, сказал ему:
- Что говорилось в ваших приказах? "Ни в коем случае не высаживаться на берег
и не предпринимать никаких действий, могущ
...Закладка в соц.сетях
