Жанр: Триллер
Возвращение призраков Дэвид Эш 02.
...кровосмешения, а это - это - выходило за пределы всего, даже за грань вседозволенности!
Иногда у Эллен возникали подозрения, что происходит, но поскольку Саймон никогда не
жаловался, никогда даже не намекал на поведение отца, она отметала подозрения, потому что
убедиться в них было бы слишком мучительно и невыносимо стыдно. Она вспомнила
необъяснимую нахмуренность Саймона, когда он прятался в своей комнате, замкнутый и весь в
слезах, особенно после того, как оставался со своим пьяным папашей наедине, - и теперь
Эллен гадала, какие угрозы запечатали уста Саймона. Да, она подозревала - особенно когда
Саймон с упреком смотрел на нее своими темными глазами, - но не решалась что-то
предпринять. А однажды все-таки предприняла.
Эллен пошла к викарию и поделилась с ним своими подозрениями. Как потрясен был
пастор этим утверждением и как он убеждал ее, что она заблуждается, что хотя Джордж Преддл
- глупый и никчемный человек, да, да, и пьяница, но он никогда не совершит такого со своим
сыном. Несомненно, она ошибается. Конечно, он поговорит с ее мужем, напомнит об
обязанностях по отношению к семье и, если она настаивает, скажет ему о ее подозрениях.
"Положись на меня, - сказал он, - и я разберусь со старым Джорджем, но больше никому не
говори о своих подозрениях. Помни, работники социального попечительства и местные власти
нынче разрушат семью при малейшем намеке на издевательство над ребенком, а ты же меньше
всего хочешь, чтобы юного Саймона отдали под чью-то опеку. Вспомни, что случилось с этими
несчастными семьями на Оркнейских островах".
Эллен отвлеклась от мыслей о сыне - казалось, газеты каждую неделю пишут о
подобных вещах - и почувствовала себя еще хуже, ощутила еще больший страх. Она только
подозревала, что происходит, а сам Саймон никогда ничего ей не говорил. Он знал, как мать
любит его, и, наверное, рассказал бы ей, несмотря на свой страх перед отцом. Но, видимо, он
боялся не только за себя, но и за мать... Нет, нет, она не позволяла себе так думать, это слишком
ужасно. И кроме того, на Саймоне не оставалось никаких следов, синяков. Преподобный
Локвуд пообещал поговорить с Джорджем, а Джордж мог кричать, ругаться и неистовствовать
дома, но вне дома он был малодушным трусом и должен прислушаться к словам викария.
Как-то вечером после этого Джордж пришел с двумя дружками-собутыльниками еще
более пьяный, чем обычно, и во взвинченном состоянии.
Он набросился на жену с руганью и так тряс ее, что она рухнула на пол. Да, викарий
поговорил с ним, ухмылялся Джордж, да, великий и могучий, святой преподобный Локвуд
кое-что сказал ему, но ведь все в порядке, а? Видишь ли, они со скуарсоном одинаково смотрят
на это. И преподобный понял старину Джорджа. Запомни это навсегда, старая жирная свинья!
Ухмылка на его лице поблекла, слегка увяла, и, крепко пнув лежащую на полу жену, он
хихикнул и сказал, что мальчишка и впредь будет получать свое, как и раньше, и никто ему,
Джорджу, не помешает.
Эллен поползла по лестнице в крохотную спальню Саймона и обняла сына, пока снизу
доносился грохот и шум - это Джордж вымещал остатки своей злобы на мебели. Иногда
слышался его хохот и громкие бессвязные крики, но сам он не поднялся за ней наверх. И на
другой день, как и в последующие дни, не трогал мальчика.
Но иногда, когда Саймон был в ванне, а Эллен сидела на табуретке рядом, рассказывая
ему сказки и помогая мыть голову, Джордж появлялся в дверях, не всегда пьяный, и с особым
выражением на лице смотрел на мальчика. Саймон съеживался, подтягивал колени к
подбородку, а Эллен отталкивала мужа от дверей на площадку перед их спальней. Не раз в
таких случаях, чтобы успокоить Джорджа и не пустить к двери ванной, ей приходилось
вступать с ним в сношения, которых она стыдилась, - грязные, скотские сношения, к которым
никакая обладающая достоинством женщина не дала бы себя принудить. Но если это могло
оградить Саймона, отвратить от него эти похотливые глаза, разве остальное имело значение?
К несчастью, хотя Джордж больше и пальцем не касался сына, его угрозы становились все
страшнее. Иногда он бубнил что-то странное и бессвязное, в других случаях его слова, которые
он произносил с мерзким хихиканьем, были полны темных намеков и угроз. Это так влияло на
Эллен, что когда она выходила из коттеджа посадить Саймона на школьный автобус или купить
что-либо в лавке, то ощущала темный, зловещий мрак над самой деревней. Как будто над ней
нависло что-то отвратительное.
А потом Джордж погиб в огне.
Освобождение - и облегчение - было ошеломляющим. Вместо скорби они с Саймоном
ощущали избавление. И радость, такую блаженную радость.
Когда Саймона привели домой после того, как он стал свидетелем смерти отца в горящем
стогу, он не плакал и не был потрясен. Сын бросился в объятия матери, а когда пришедшие с
ним постояли в дверях со скорбью на липе от принесенной вести и ушли, Саймон посмотрел
матери в лицо и улыбнулся.
Как счастливы были они вместе! Угроза - и чувство вины у Эллен - исчезли! Как они
наслаждались жизнью! Их привязанность друг к другу еще усилилась, и как хорошо им было с
этой обретенной свободой! Почти год совершенного счастья.
Пока не вернулся Джордж.
Тогда Эллен этого не поняла, но понимала теперь. Вся правда о смерти сына дошла до
нее, когда она сидела с ним в тот вечер. Саймон ничего не говорил, он даже не замечал ее
присутствия, и в ее голове не возникло никаких образов. Понимание пришло без всякого
предупреждения, без объявления, без видений.
В тот роковой день Эллен оставила Саймона одного. Он был в ванне, совершенно
счастливый, в полной безопасности, но его маленькое сердечко остановилось - буквально
остановилось - от шока, когда он увидел призрак отца, стоящий у открытой двери и
смотрящий на него с тем отвратительным, похотливым выражением, которое Саймон так
хорошо помнил. Сын потерял сознание и упал в ванну, а легкие машинально пытались
вдохнуть воздух. И через несколько секунд Саймон захлебнулся. Убитый собственным отцом.
И вот сейчас, сидя напротив неподвижно застывшей фигурки сына, Эллен так и не могла
понять: если она не может обнять его худое голое тельце, если не может утешить его, почему
сам Саймон остается здесь? Почему его бедная душа не отправилась к Богу? Чего он ждет в
этом кресле?
Пока не услышала сверху шум.
И тогда Эллен начала осознавать, почему Саймон возвращался снова и снова.
Сверху доносился звук плещущейся воды, словно чья-то рука зачерпывала ее, проверяя
температуру, как сама она обычно делала, перед тем как Саймону было пора мыться.
Саймон продолжал смотреть на нее - или, по крайней мере, на то место, где она сидела.
Кто-то позвал его, громким и грубым голосом.
И Саймон встал.
Борясь с паникой, Эллен тихо окликнула его, но он не слушал и подошел к лестнице.
- Саймон! - закричала она, когда мальчик стал подниматься.
Эллен подбежала к лестнице, умоляя его, но маленькое белое тело уже свернуло за угол.
Она закачалась, все вокруг закружилось, страх и дурнота обрушились на нее, как
сговорившиеся демоны, вытягивая все силы; ее ноги обмякли... Саймон скрылся из вида, и ей
послышалось, что из ванной донесся другой звук. Это был хриплый булькающий звук, который
издавал Джордж, когда проделывал с ней эти ужасные, отвратительные вещи.
Эллен предостерегающе вскрикнула, но это не возымело ни силы, ни власти. Она
попыталась на четвереньках влезть по лестнице. И снова закричала, услышав всплеск воды.
Во мгле вокруг иссушенных ветром памятников старины, в иные времена служивших в
Слите средствами наказания и пыток, бродили тени. Можно было расслышать шепот - если бы
на пустыре кто-нибудь был, - и по мере того, как темнота сгущалась, тени становились четче,
яснее, а бестелесный шепот звучал громче.
Кровь по-прежнему сочилась из позорного столба - теперь она уже текла из каждой
щелочки, каждой трещинки, капая на колодки и заливая землю под ними. Вскоре земля
пропиталась густой, темно-красной влагой, которая образовала лужу, а лужа превратилась в
ручеек, устремившийся по лужайке дальше и выбравшийся наконец на дорогу...
...Где в тумане двигались другие тени - призраки Слита...
Посуда на столе начала дребезжать, одна чашка стала приплясывать на блюдце, словно
собираясь убежать.
Розмари Джинти прижала к губам ладонь, чтобы не закричать, а ее муж Том через плечо
оглянулся на свистопляску на столе. Его мясистые руки еще держались за занавеску, которую
он только что задернул, чтобы не видеть туманной ночи снаружи, но они разжались, когда он
увидел танцующий фарфор.
Чашка наконец перескочила через край блюдца и продолжила свое движение по столу;
Том с Розмари в немой тишине смотрели, как, приплясывая, она добралась до края стола и
упала на пол. На полу в верхней гостиной у Джинти почти от стены до стены расстелился
толстый ворсистый ковер, и чашка не разбилась, а только подскочила, несколько раз дернулась
и затихла.
- Том! - наконец смогла выкрикнуть Розмари, словно обвиняя его в преступлении.
Если она ожидала ответа, то его не последовало. Вместо этого хозяин "Черного Кабана"
осторожно приблизился к столу с дребезжащей посудой и протянул перед собой руку, как
будто пытаясь утихомирить расшалившееся домашнее животное. Ради экономии места стол
был придвинут к стене, и по краям стояло два стула (за исключением завтрака Джинти редко
принимали пищу у себя, предпочитая ресторанчик прямо под их комнатой), а саму гостиную
загромождала разномастная мебель с разными безделушками, которые коллекционировала
Розмари. В углу стоял телевизор, включавшийся от случая к случаю, на нем располагались
лампа и фотография в рамке, а в углу напротив находились низенький кофейный столик и
комфортабельное кресло, в котором в настоящий момент и восседала Розмари. Оставшееся
место занимали длинный стол для посуды, диван, сервант и старенькая радиола.
Том Джинти осторожно потянулся к ближайшим чашке и блюдцу и прихлопнул
танцующую чашку, как муху. Она поддалась насилию и застыла под изрядной тяжестью его
ладони и некоторое время стояла спокойно, даже когда он приподнял руку. Потом дрожь
возобновилась в такт с общими колебаниями фарфоровой посуды. Крышка дребезжала о край
чайника, а в сахарнице подскакивали песчинки сахара; даже молоко в прекрасном фарфоровом
молочнике устроило миниатюрный шторм.
Когда хоровод вдруг прекратился и все застыло, тишина показалась такой же пугающей,
как дребезжание вначале.
А когда Джинти обернулся к жене и открыл рот, чтобы что-то сказать, одна из безделушек
Розмари, фигурка якобы восемнадцатого века, пробила стекло серванта и пронеслась через
комнату.
На этот раз Розмари не удержалась от визга, потому что фигурка пролетела всего в дюйме
от ее уложенных, обесцвеченных волос. Штуковина с размаху ударилась о стену рядом с
задернутой занавеской и, разлетевшись на куски, упала на пол. От визга жены Джинти
съежился и в изумлении уставился на разбитое стекло серванта.
Набрав в грудь воздуха, Розмари повернулась к мужу.
- Это все ты! - завопила она, и его изумление сменилось ужасом. - Ты и все эти... -
Она возмущенно махнула рукой к окну, - ...прочие.
- О чем ты говоришь, женщина? - Он недоуменно покачал головой.
- Сам понимаешь! Черт возьми, ты сам прекрасно понимаешь!
Круглое лицо Джинти побледнело, на щеках и носу проступили красно-синие вены. О
Господи, неужели она права? Такие штуки происходили в Локвуд-Холле... Господи, нет, это
совершенная чепуха. Он участвовал в этом, но не верил. Это было вроде деревенской традиции,
да, тайной, но не причиняющей никому никакого вреда. Всегда на следующий день он трясся от
страха и ничего не помнил, только какие-то обрывки, куски дурацкой церемонии, глупое пение,
напяливание древних одежд. Вроде масонов, так же безобидно. Но откуда знает Розмари? И
что она знает?
Джинти закрыл лицо руками, потому что мимо просвистела еще одна безделушка из
разбитого серванта. Розмари нырнула за мягкий подлокотник кресла, схватившись руками за
волосы, когда статуэтка - двое возлюбленных на ложе любви - ударилась о занавеску и
разбила окно за ней.
- Как ты мог? - заорала Розмари, рискнув снова поднять голову.
Почему она ругает его? Она не может ничего знать.
- Не будь такой дурой! - заорал он в ответ.
Розмари соскользнула на пол, опасаясь новых летящих предметов. Зачем он
прикидывается? Последние несколько часов они просидели взаперти в своих комнатах в
гостинице, потому что в деревне происходило что-то нехорошее, и оба знали это. Но он знал
больше и не хотел признаваться! Как только Слит окутало этим ужасным туманом, Розмари
почувствовала, что что-то здесь не так. Что-то в этом напоминало предупреждение - нет, как
это называют? Знамение! Да, знамение! - что сейчас случится что-то мерзкое. И забавно, что
нечто подобное ожидалось, какая-то мерзость уже давно назревала, и не одна она, Розмари,
чувствовала это.
В тот день никто не вышел на работу, и ни один посетитель даже не переступил порог
бара. Позже, после полудня, Розмари пыталась дозвониться до кого-нибудь в деревне, а когда
обнаружила, что номер за номером не отвечает, ее охватил панический озноб. Она так
испугалась, что не осмелилась выйти и постучать кому-нибудь в дверь. Том был так же
встревожен - нет, может быть, даже больше, потому что участвовал в этом, он явно
участвовал в этом, черт бы его побрал! - он затолкал ее в комнату наверху и заперся там
вместе с ней. Даже через некоторое время, услышав движение в коридоре, он не дал ей
выглянуть, - а честно сказать, ей и не было так уж любопытно. Розмари вспомнила
предыдущую ночь, ту свистопляску в спальне, и содрогнулась.
- Сволочь! - сказала она мужу.
Что-то защекотало ее пухлые ноги в чулках, и, взглянув вниз, Розмари увидела, что ковер,
покрывавший большую часть пола в гостиной, колышется, словно по полу дует ветер.
Розмари поднялась на ноги и переместилась на другую часть ковра в стремлении убежать
от таинственно катящихся волн.
Она чувствовала, как толстый ковер пытается подняться под ногами, но не позволял ее
вес; волны просто распространялись вокруг, расходясь во все стороны и относя мебель к краям.
Том Джинти был упрям, его мозг отвергал происходящее вокруг, но глаза настаивали, что
все это вполне реально. Занавески хлопали, словно в разбитое окно врывался ветер. Часы на
камине как-то нелепо, ни с того ни с сего начали со звоном отбивать время, хотя обе стрелки
находились далеко от какой-либо цифры. Картина на стене - охотничья сцена, полная красных
камзолов, лошадей и гончих, - неожиданно упала на пол. Старый чай в чайнике захлюпал,
выливаясь из носика, и еще одна чашка, на этот раз вместе с блюдцем, свалилась с края стола.
Цветастый диван начал раскачиваться туда-сюда, разбрасывая подушки по ковру. С телевизора
вдруг соскочили лампа и фотография.
Розмари потеряла равновесие и снова стояла на коленях. Ей повезло, потому что остатки
стекла в серванте и в окне напротив ни с того ни с сего вывалились и по комнате засвистели
осколки, большие и маленькие. Занавески были изрезаны в клочья и раздвинулись, а из
серванта вместе с осколками вылетели статуэтки, стеклянные фигурки и украшения.
Смертоносная шрапнель встретилась прямо над центром комнаты, именно там, где стоял
хозяин "Черного Кабана".
Наибольший ущерб ему нанесли стеклянные осколки, хотя свою лепту внес и фарфор.
Удивленный крик Джинти перешел в хрип, когда осколок стекла рассек ему горло. Рана была
не так глубока, чтобы мгновенно убить, и Джинти инстинктивно вскинул руки, защищая глаза,
но когда Розмари снова подняла голову, то увидела, что верхняя часть его тела, как подушечка
для булавок, утыкана крошечными острыми осколками, напоминающими кинжалы. Люстра,
как маятник, раскачивалась над головой, и в ее бликах одежда и тело Джинти то освещались, то
опять затенялись. Розмари истерически что-то бормотала, в то время как сам Джинти, оставаясь
совершенно неподвижным, хотя и травмированный, по-прежнему держал исколотые руки у
глаз, а хрип в горле превратился в бульканье.
Боль вызвала у него шок, и Джинти двигался скованно, как робот. Он опустил руки и, не
веря происходящему, посмотрел на жену. Розмари кричала уже давно, но теперь крик вырвался
с новой силой, потому что гротескная версия проколотого, окровавленного и страдающего от
множества ран мужа напугала ее больше, чем кутерьма движущихся вещей. Позже к ней
вернулась интуиция, и, возможно, даже смутные, но тревожные предчувствия, которые, она
знала, были и у других - о, никто о них не упоминал, все держали их при себе, боясь, что
окажутся одиноки в своих мыслях, что это может быть какое-то ползучее слабоумие; но
Розмари видела по лицам, по встревоженным глазам, по скованным манерам: страх
увеличивался с каждым днем. И тайное, долгое время скрывавшееся, как метастазы рака, как
неприметная, но смертельная болезнь под внешне благополучной оболочкой, - наконец
проявилось. Одно из этих проявлений стояло сейчас перед ней с миллионом стеклянных
осколков, торчащих из изуродованного, напоминающего опухоль тела.
Том Джинти сделал неуверенный шаг к жене, и Розмари снова закричала и отшатнулась.
Между ними никогда не было настоящей любви, первоначальная нужда в близости очень скоро
сменилась терпимым отношением друг к другу, которое в конце концов перешло во взаимную
неприязнь, - и Розмари трудно винить в том, что она бросилась прочь от окровавленного
монстра, бывшего ее мужем.
Причудливые часы, грубая имитация Бомберга, соскользнули с каминной полки и
разбились в прах. Висевшее над диваном зеркало треснуло и покрылось узором трещин. Диван,
все более неистовый в своем раскачивании, наконец перевернулся вверх ножками.
Розмари продолжала кричать, вздрагивая при каждом новом происшествии и прикрываясь
креслом от приближающегося мужа. Внезапно она бросилась к двери, преодолев по пути
перевернутый диван. Под ногами хрустели стекло и осколки фарфора, а Том Джинти попытался
последовать за ней. Розмари нащупала защелку и, открыв дверь, бросилась в коридор. Она чуть
не рухнула, увидев маленькие фигуры, прячущиеся в колеблющихся тенях. Вдоль стен бежали
крысы, волоча за собой голые хвосты.
Розмари заставила себя побежать за ними, чувствуя за спиной изуродованную фигуру.
Где-то в комнате она потеряла туфлю и могла продвигаться дальше, только прихрамывая и
опираясь рукой о деревянную обшивку стены. Тени впереди безумно метались, запутывая ее,
пока вдруг большую часть коридора не заполнила темнота. Розмари поняла, что, видимо, Том
дошел до дверного проема и загородил свет. Ей послышалось, что он зовет ее, но это был лишь
странный, бессвязный гнусавый звук, - и Розмари не остановилась; она не испытывала
сочувствия, только страх. В голове мелькнула мысль обратиться за помощью к единственному
постояльцу, но уж слишком ненадежным человеком был этот Дэвид Эш. В нем чувствовалась
какая-то холодность, непроницаемость; кроме того, Розмари была не уверена, не связан ли
как-то и сам он с появлением призраков. Свечение впереди заставило ее еще прибавить ходу.
Кто-то включил свет на лестнице и нижнем этаже, но Розмари не стала сразу спускаться,
несмотря на шаги за спиной. Она и Том всегда знали, что в подвалах полно крыс, пару раз на
кухне и в баре им пришлось гоняться за грызуном, но никогда раньше у этих тварей не хватало
наглости подняться выше; и уж тем более никогда они не проникали в номера. А сейчас вся
лестница кишела этими тварями.
Крепко схватившись за перила и издав испуганный вскрик, Розмари заставила себя
сделать шаг. Большинство тварей убежали вперед, но одна, остановившись у поворота
лестницы, показала зубы и зашипела на приближающуюся фигуру. Розмари поставила ногу на
ступеньку, и крыса неохотно отползла; Розмари слышала стук когтистых лапок по доскам.
- Ро... Роз... - донесся хриплый стон, от этого звука Розмари вздрогнула и повернула
голову. Том стоял на площадке, его тело раскачивалось, утыканное битым стеклом. Он начал
наклоняться, и Розмари бросилась прочь, но споткнулась на повороте лестницы и, вопя,
кубарем покатилась вниз. Полное тело больно колотилось о старые ступени и замедлило
движение лишь у подножия. Еще не придя в себя, Розмари услышала наверху нетвердые шаги.
Что-то куснуло ее за руку, и Розмари с содроганием отшатнулась от крысы, которую чуть не
раздавила.
Она поднялась на ноги, уже не было и второй туфли, и, размахивая руками и наполняя
воплями помещение, зашлепала по полу бара к открытой двери, через которую внутрь
закатывался клубящийся желтоватый туман.
Том снова позвал, и, обернувшись к нему, Розмари увидела, что он по-прежнему идет за
ней, как зомби, одеревенев, его руки и рубашка были все в крови. Почему он не оставит меня в
покое? Что нужно от меня этому прогнившему дерьму?
Розмари выбежала в открытую дверь, на улицу, в туман. И снова завопила, увидев два
быстро надвигающихся на нее призрачных огня, возникших из кружащейся мглы.
Ленни Гровер бессмысленно захихикал.
- Не вижу ни хрена, - сказал он Деннису Крику, сидевшему рядом в пикапе.
- Так притормози, придурок. - Крик тоже ухмылялся, прижав нос к измазанному
ветровому стеклу. - Ну и дерьмо! - Его речь была несколько неразборчива после нескольких
кружек, принятых вместе с Гровером в придорожном пабе.
- Я бы сказал, химический газ, - предположил Гровер. - Посмотри на цвет, только
принюхайся!
- Уже, и мне не понравилось. - Для усиления слов Крик состроил гримасу.
- Откуда-то его напустили, уж поверь мне.
- Не пори муру, Лен. Это туман, вот и все. Смотри, уже рассеивается.
- Слава Богу, - снова хихикнул Гровер.
Его напарнику не хотелось ехать в тумане, в который они вдруг попали на обратном пути
по проселочным дорогам в Слит и в котором не было видно и на ярд вперед. Но Гровер настоял,
что нужно ехать, поскольку у них в кузове лежали новехонькая газонокосилка, отличный
электрический резак для живых изгородей и несколько домашних растений - все, собранное в
очередном регулярном "обходе". Не реже чем раз в две недели приятели колесили по сельским
дорогам, присматриваясь к садовому инвентарю и всему, что лежит без присмотра недалеко от
дороги. Владелец газонокосилки, еще сверкающей лаком модели "Хейтер-Харриер 56", понес
сеносборник к помойке или куче компоста позади дома - эта процедура заняла не более двух
минут, - оставив Гроверу и Крику достаточно времени, чтобы прибрать саму машину. Они
уже пару раз проезжали мимо, выжидая момент. Потребовалось не более тридцати секунд,
чтобы остановиться, выскочить, забросить косилку в кузов и отправиться дальше. Их еще
больше развеселило, когда через десять минут они увидели электрический резак, лежащий
поверх живой изгороди. Владелец, по всей видимости, зашел в дом помочиться или попить, и
Крик выскочил из кабины, дернул идущий в гараж шнур, чтобы вырвать вилку из розетки, и не
мешкая бросил "плохо лежащий" инструмент рядом с газонокосилкой. Гровер еле завел
машину, так его это рассмешило. Еще удалось стащить прямо с подоконников несколько
горшков с цветами и пинту молока, которое оказалось прокисшим от жары. На этом дневная
работа была закончена. Легко и приятно, и не так рискованно, как среди ночи красться по лесу,
ожидая выстрела из двустволки лесника.
Въехав в обволакивающий туман, они стали двигаться осторожнее, оба высунули головы
в боковые окна, чтобы следить за обочинами дороги. Гровер переключил фары на средний свет,
а Крик постоянно жаловался, что нужно повернуть обратно.
Гровер глотнул теплого пива из зажатой меж коленей жестянки. Крик взял катающуюся
по полу неоткрытую банку, откупорил и направил пену на соучастника.
- Козел! - взревел Гровер, пролив свое пиво на брюки, когда попытался рукой
загородиться. Пикап дернулся вправо и несколько ярдов проехал, царапая боком по кустам.
Гроверу понадобилось время, чтобы вернуть машину на середину дороги; при этом, резко
выруливая, он расплескивал пиво на плечо Крика. Обоим показалось это очень весело.
- Смотри! - вдруг прекратил смех Крик и схватил Гровера за руку.
Тот, коленями зажав банку с пивом и вытирая бейсбольной кепкой лицо, нажал на
тормоза. Автомобиль ехал довольно медленно, несмотря на утверждения Крика об обратном, и,
хотя тормоза были не прокачаны, быстро остановился.
- Что? - спросил Гровер, с прищуром вглядываясь через ветровое стекло. - Что еще?
Крик посмотрел по сторонам.
- Мне показалось, кто-то переходил дорогу.
- Лично я никого не вижу.
- Мы, наверное, уже в деревне, так что не кипятись.
- Да, да. - Большим пальцем Гровер ткнул за спину. - Скоро мы их выгрузим и
пропустим немного в "Черном Кабане".
- Не знаю. Эти свиньи могут все еще расспрашивать там про Микки. У меня нет
большого желания опять с ними говорить.
- Нет, они убрались в тот же день.
- Возможно. Я только говорю, что не стоит пока показываться, знаешь, пока все не
пройдет.
- Глупо, парень. Надо вести себя так, будто ничего не случилось, вот что.
Крика это не убедило.
- Все равно, давай сначала спрячем барахло.
Гровер нажал на педаль, машина снова поползла вперед. Он почувствовал себя увереннее
и начал набирать скорость.
- Ладно, это не так глупо, успокойся.
Гровер специально нажал на газ.
- Ленни! - предупредил его Крик.
Тот фыркнул и поехал еще быстрее.
Они подъехали к перекрестку, где сходились две дороги, направляясь к главной улице. По
одной они ехали, другая шла от церкви Св. Джайлса. Крик обалдело уставился в окно, хлопая
глазами; он даже провел по лицу рукой, не веря себе.
- Ленни, ты видишь?..
Гровер, напевая, ехал вперед. Никаких других машин на дороге не ожидалось - какой
дурак выедет в такой туман? - и было особое возбуждение от езды вслепую. Он с
удовольствием рыгнул, почувствовав на языке вкус пива.
- Ленни, - опять сказал Крик. Он мог поклясться, что видел, как кто-то двигается в
тумане. И слышал странные звуки, похожие на голоса, хотя и не был уверен из-за пения
Гровера и шума мотора. Что это впереди? Словно масло течет на дорог
...Закладка в соц.сетях
