Жанр: Триллер
Возвращение призраков Дэвид Эш 02.
...пристойным мыслям. О да, она скучает по этому.
Для загадочного, замкнутого в себе мужчины, Дэвид Эш был на удивление несдержан, когда
дело доходило до страсти. События в Эдбруке совершенно изменили его - и не удивительно.
Дорога на протяжении мили постепенно понижалась, и вдруг меж деревьев открылась
ошеломляющая картина. Кейт съехала на заросшую травой обочину, но не для того, чтобы
полюбоваться панорамой, а потому что кое-что привлекло ее взгляд.
Теперь только верхний краешек солнца выглядывал из-за далеких холмов, и, словно в
ожидании его кончины, начали собираться темнеющие облака. В воздухе стояла сырость,
атмосфера была плотной, будто перед грозой. Но между ближайшими холмами виднелась
долина, которую заполнило желтоватое облако, что и привлекло интерес Кейт. По крайней
мере, это выглядело облаком, но на самом деле было, видимо, паром или туманом. Кейт смогла
различить в дымке лишь высокую церковную башню - и больше ничего.
Не Слит ли скрывается в тумане? Если верить карте, деревня должна быть где-то рядом.
Очень интересно. Насколько Кейт могла заметить, больше нигде тумана не было, откуда же
этот клок? Несомненно, на то существует какая-то геологическая причина. Кейт несколько
минут смотрела на это зрелище, зачарованная колдовской картиной.
Наконец она вернулась в машину и разочарованно покачала головой. От выходных она
ожидала чего-то другого. Возможно, к утру туман унесет, или он рассеется дождевыми тучами,
открыв деревню во всем ее великолепии солнцу. Определенно, деревня была прекрасно
расположена, вдали от городского шума и уныния. Кейт пристегнула ремень безопасности и
тронулась с места.
Вскоре дорога стала понижаться, и частые повороты отвлекли Кейт от мелькания долины
за деревьями. Дорога не была очень широкой, но, слава Богу, встречных машин не попадалось.
Когда Кейт круто повернула у подножия холма, то обнаружила, что в нескольких ярдах впереди
поперек дороги протянулся туман.
Сбавив скорость, она в смятении смотрела на сплошной, непрозрачный барьер. На
расстоянии он казался непроницаемым. И таким... Кейт упрекнула себя за эту мысль, но мысль
оставалась... таким отталкивающим.
Невдалеке от стены тумана стояли два автомобиля, и Кейт подрулила к ним. Водители
собрались у переднего, серого пикапа марки "форд" с красно-голубой надписью "Бритиш
Телеком" на боку и на задней двери. Прервав разговор, они обернулись к Кейт. Один из них,
что помоложе, с собранными в хвостик волосами на затылке, изобразил улыбку.
- Вам не проехать через туман, - объявил он, облокотившись на крышу своего пикапа и
почесывая шею.
Другой мужчина, который, в отличие от своего товарища, был в галстуке поверх
аккуратной голубой полосатой рубашки, согласно кивнул головой и добавил:
- Странный туман. Никогда не видел ничего подобного!
- Я могу включить фары... - в надежде ответила Кейт.
Техник из "Бритиш Телеком" покачал головой с хвостиком:
- Я пытался. Не видно и на десять ярдов. Никогда не наблюдал ничего подобного. - Он
оглянулся на клубящуюся массу и вызывающе заметил: - Мне не так много платят, чтобы я
рисковал своей жизнью.
- Пожалуй, поищу объезд, - сказал другой, которого Кейт приняла за бизнесмена или
торгового представителя. - Все равно мне в сам Слит не нужно.
- Так там впереди Слит? - спросила Кейт.
- В паре миль. - Телефонный техник в притворном расстройстве зацокал языком. - Не
знаю, что скажут в фирме. Все линии в деревне сдохли, и они считают, что вышла из строя
распределительная коробка. Я собирался посмотреть, починить или доложить, в чем дело. Но
сегодня вечером ничего не выйдет.
- И это касается всех телефонов? - уточнила Кейт, поняв, почему не могла дозвониться.
- Если повреждение серьезное. Последний раз такое произошло в городе, когда в одну из
наших коробок врезался грузовик. Это сразу выбило половину городских линий.
- Но мне нужно в Слит, - настаивала она.
Техник пожал плечами.
- Ничем не могу помочь, мадам. Если не верите, можете сходить туда пешком. Но далеко
не заходите... - он подмигнул другому водителю, - ...а то мы вас больше не увидим.
Кейт решила именно так и поступить. В конце концов, каким густым может быть туман?
Возможно, он такой плотный лишь у краев, а этот идиот не попытался заехать дальше. Она
отошла от мужчин, а они оценивающе посмотрели ей вслед.
- Берегите себя, - совершенно искренне крикнул ей мужчина в галстуке. Не первой
молодости женщина, но ничего.
Техник понимающе подмигнул ему.
Кейт задержалась у края тумана, удивленная его непроницаемостью и странной
желтизной. И кроме того, стоял отвратительный запах. Туман простирался вправо и влево, но
никуда не уплывал, хотя и клубился внутри своей толщи. Кейт шагнула вперед и тут же
ощутила холод этой мглы; через два шага дороги уже не было видно. Обернувшись, она
различила лишь смутные очертания автомобилей и водителей рядом. Хотя и встревоженная,
Кейт снова повернулась вперед и сделала еще несколько шагов.
Холод усилился, и она снова остановилась. Тут явно что-то не так. Этот чертов туман
неестественен. Кейт почувствовала, что теряет ориентацию.
Она скорее бросилась искать траву на обочине дороги и с облегчением вздохнула, когда,
хотя и с трудом, нашла. В нее просочился холод, а с ним пришло какое-то предчувствие. Кейт
это не нравилось, совсем не нравилось. Она начала возвращаться - пятясь, боясь повернуться
спиной к тому, что притаилось в тумане впереди. Это было бессмысленно, глупо, но Кейт не
придавала значения тому, как выглядит со стороны. Отступая, она вглядывалась во мглу,
ожидая, что сейчас из клубящегося тумана что-то выплывет. Ничто оттуда не выплывало, но
Кейт все равно не осмеливалась повернуться к туману спиной. Она слышала свои шаги по
дороге, и казалось, что она выходит из тумана обратно гораздо дольше, чем заходила туда. Ведь
уже должна бы выйти? Сейчас она бросится бежать. Сейчас выберет момент, повернется и
побежит, побежит и не остановится, пока...
Ее появление было встречено аплодисментами телефонного техника. Бизнесмен
сочувственно улыбнулся, когда она обернулась. Кейт поежилась и продолжала идти,
успокаивая себя, чтобы не побежать.
- Вам как будто померещился там дракон, - сказал бизнесмен, словно эта шутка могла
ее ободрить.
"Нет, - подумала Кейт, глядя через плечо на непроницаемую стену лениво
колышущегося тумана, - ничего романтического там нет. А есть что-то дьявольски зловещее".
Она снова забралась в машину и сидела там, восстанавливая дыхание. Двое мужчин
залезли в свои автомобили и развернулись на узкой дороге в сторону холмов. Бизнесмен
махнул Кейт рукой, телефонный техник на прощание посигналил, и она осталась в одиночестве
смотреть во мглу через ветровое стекло.
Что же теперь делать? Как же, черт возьми, добраться до Дэвида Эша с информацией для
него?
Хотя сведения Кейт не имели прямого отношения к его расследованию - по крайней
мере, так ей казалось, - но ее находка могла вызвать интерес. И вдруг возникла тревога,
потому что этот Симус Фелан, как ни странно, появлялся только тогда, когда случалось
какое-нибудь несчастье. Нет, не совсем так: он появлялся перед тем, как случалось несчастье.
Когда Эш упомянул его в первый раз, имя показалось Кейт знакомым, но потребовалось
несколько запросов, чтобы выяснить кое-что об этом ирландце, и все равно сведения были
весьма скудными.
Его имя никогда официально не фигурировало в расследованиях катастроф - очевидно,
власти считали его не более чем чудаком, - но нашлись люди, знавшие его: полиция,
некоторые журналисты и кое-кто из работавших в сходных с Кейт областях - те, кто изучал
метафизическую природу всяких страшных происшествий. От них-то она и разузнала о Фелане.
Его первое появление было отмечено около тридцати лет назад, когда в Эберфане,
маленьком шахтерском поселке в Мид-Глеморгане, вершина террикона съехала вниз и накрыла
школу и дома, убив сто сорок четыре человека, в основном детей. Потом о Фелане не было
ничего слышно до середины восьмидесятых, когда станцию лондонской подземки Кингс-Кросс
охватил пожар. Тогда сгорел тридцать один человек из пассажиров и персонала. Фелан с
несколькими, не связанными между собой личностями, о которых публично ничего не
сообщалось, был арестован по подозрению в поджоге, но потом освобожден без предъявления
каких-либо обвинений.
Кажется, он снова всплыл в 1988 году, когда предупреждал жителей маленького
шотландского пограничного городка под названием Локкерби перед тем, как направлявшийся
из Франкфурта американский Боинг-747 взорвался в небе от бомбы террориста и обрушился на
дома внизу. Потом, не так давно - и это были лишь слухи, что подчеркивали источники
Кейт, - Фелан направил полицию в дом в Глостере, где в полу погреба, а также в саду и в поле
рядом нашли двенадцать тел - все принадлежали женщинам и молодым девушкам, которые за
год до того были объявлены пропавшими. Здесь Фелан впервые появился после события - во
всех остальных случаях он умудрялся оказаться рядом загодя, явно предупреждая людей о
близящейся беде. Вряд ли можно считать удивительным, что никто его не слушал.
А теперь Симус Фелан появился в Слите.
Кейт ударила кулаками по рулю и прокляла туман, отгородивший ее от деревни.
Зачем этот ирландец приехал сюда?
И что ему нужно от Дэвида Эша?
36
Река текла лениво, но все же с неодолимой силой давила на мельничное колесо.
Деревянные колодки, удерживавшие колесо на месте более полувека, начали трескаться,
откалывались щепки, части превращались в пыль. И, когда колесо содрогнулось и медленно
повернулось, ночь пронзил визгливый скрип, напоминавший мучительный стон какого-то
существа.
С первым поворотом из реки появилось что-то раздутое и белое - разложившийся труп,
когда-то, возможно, бывший человеком. Проржавевшие цепи приковывали его к позеленевшим
от тины лопастям, и из дыры, где когда-то был рот, вырвался звук - жалобное стенание
страдающей души.
Сэм Ганстоун не побеспокоился стряхнуть грязь с башмаков и оставить их у порога. Он
поспешил по коридору, оставляя за собой след грязи и пыли, и, хватаясь за перила, чтобы
удержаться в вертикальном положении, взобрался по лестнице. Как фермер ни запыхался, он не
останавливался, пока не добрался до верха. Что-то было не так. Он не знал, почему так уверен в
этом, но не замедлял шагов. Странного цвета туман обволок поля вокруг фермы, словно
вернулся прошлогодний грязный смог, и это усиливало смертельную тревогу, которую фермер
не мог себе объяснить. Когда он возвращался с охоты на кроликов, через поля поползла
огромная бессмысленная стена клубящейся мглы и сначала сбила его с толку, потому что
впереди не было видно ни на ярд. И запах тоже был отвратительный, а плывущие клубы тумана
будто льнули к телу, отчего становилось холодно и сыро, хотя стояло лето. Сэму было даже
боязно дышать.
Там, в полях, он прежде всего обеспокоился о Нелл. Она слишком больна, чтобы надолго
оставлять ее одну, а если он заблудится в этом... Ганстоун стал вспоминать, закрыл ли окно в
спальне, прежде чем уйти из дома. Эта дрянь не принесет ничего хорошего ее легким, а Нелл,
наверное, спит, не зная, что это пробирается в комнату.
Он уронил мешок с еще теплыми кроликами и замахал руками на туман перед собой,
будто расчищая себе путь. Конечно, усилия были напрасны, но хорошо, что он знал эти места.
Пока видно землю под ногами, все будет в порядке.
К счастью, туман стал реже - в нем, казалось, появилось менее густое внешнее кольцо -
и вскоре Ганстоун смог ускорить шаги. Он с трудом шел, положив "переломленный" дробовик
на сгиб руки, и вскоре различил очертания своей фермы. Затем показался и сам дом, но
поскольку Сэм подходил к нему с фасада, а спальня выходила на задний двор, он не смог
определить, открыто ли там окно. Чертов дурень, он никак не мог стряхнуть чувства, что что-то
не так, что он отчаянно нужен Нелл. Бросив дробовик, фермер побежал рысцой. "Господи, не
дай мне опоздать!" - про себя молился он.
Через переднюю дверь, вверх по лестнице, и вот он на площадке. Ганстоун бросился к
открытой двери в спальню и вскрикнул, увидев, что окно закрыто, а стекло снаружи заволокло
туманом, но крик застрял в горле, когда Сэм заметил пустую постель.
Простыни протянулись по полу, словно тянулись за Нелли, когда та шла к окну. Окно...
Ганстоун посмотрел через стекло.
Сквозь туман мерцало оранжевое зарево.
"Нет, только не это, - подумал он, - только не этот чертов призрачный огонь! Как
Нелли могла узнать, как она могла увидеть его со своей постели?" Он придвинулся к окну и
вгляделся во мглу, еле различая языки пламени, а они разгорались и плясали, их яркость
приглушалась плывущим туманом.
- Нелл! - Его нос едва не касался стекла. - Нелли!
Он позвал громче, так как различил на фоне смутного зарева силуэт. Фигура была
невысокая, грузная, в чем-то бесформенном - не иначе как в ночной рубашке.
Издав протяжный, испуганный стон, Ганстоун рванулся от окна и бросился к лестнице. В
своих тяжелых резиновых сапогах он прогрохотал вниз, но не замедлил бега. Внизу он
повернул к задней двери и на бегу стал снова и снова звать жену. Задняя дверь была
распахнута, он поспешил через двор к воротам, утопающим в разросшейся живой изгороди. Не
увидев жены, Ганстоун остановился. Хотя огонь взметнулся высоко в небо и освещал мглу
своим сиянием, Нелл нигде не было видно.
Но он вновь побежал, тяжело дыша от волнения и напряжения. Где же она, где она, где
Нелл? Он издал мучительный вопль.
"Старая дурочка, зачем ты ушла, зачем вылезла из своей теплой, безопасной постели? Он
не настоящий, этот чертов огонь. Господи, помилуй, это только призрак, на самом деле его
нет!"
В конце концов усилие стало для него чрезмерным, он побежал усталой рысцой. Его грудь
работала, как мехи, и он слышал только свое хриплое дыхание. Это был крепкий работящий
мужчина - таким он был всю свою жизнь, но теперь он понял, что силы уже не те. Бег
перешел в слабое, неуклюжее ковыляние.
И тут он увидел ее. Нелли бесформенной кучей лежала на земле перед огнем. Она
казалась просто холмиком на земле.
- О, Нелл... Что случилось, девочка моя?..
Сэм Ганстоун упал на колени рядом с осевшей женой, уже поняв, что она мертва: он
чувствовал ее отсутствие. Он коснулся ее плеч, и тепло, которое ощутил, исходило не от нее, а
от зарева рядом, от огня несуществующего пожара.
И тогда Ганстоун взревел. Повернувшись к призрачному пожару, он выкрикнул ему
проклятие, а небу свое возмущение и свою боль.
А когда наконец повернул к себе лицо жены - возможно, чтобы поцеловать ее в
последний раз так, как не целовал много лет, - то увидел в ее мертвых глазах застывший ужас.
Рут Колдуэлл размешивала в кофе сахар, не сознавая, что на самом деле не положила его в
кружку. Она смотрела на созданный ложкой крохотный водоворот, и ее мысли уносило вихрем,
кружащимся все шире и шире, все быстрее и быстрее, - и они, запутываясь и смешиваясь,
исчезали в темном центре, превращались в ничто...
Ее склоненная голова вздернулась, ложка упала на кухонный стол. Кофе продолжал
кружиться, но водоворот стал плоским и вскоре исчез; Рут показалось, что ее унесенные мысли
через мгновение вернулись, она еле слышно застонала и откинулась на спинку стула. Изогнув
шею, девушка секунду-две смотрела на потолок.
Лампочка над кухонным столом напоминала смотрящий сверху глаз, наблюдающий за
каждым ее движением, за каждым изменением в выражении ее лица. Он шпионил за ней, как и
все лампочки в доме, но Рут ни разу не выдала себя, ни разу не показала, что знает об этом. Она
не такая дурочка, не тупая корова, чтобы не понимать, что происходит. Она заметила, как мать
наблюдает за ней краем глаза. Даже Саре, младшей сестре, ведено следить за ней. Они хотят
поймать ее, думают, что смогут открыть ее секрет.
Но Рут не будет включать лампочки, даже если в доме потемнеет. Ведь тогда лампочки не
смогут видеть ее, а? Не смогут, если отключить энергию. Не смогут донести, - и зеркала тоже
не смогут, потому что она не будет в них смотреться. Все равно она ненавидит свое отражение,
потому что, когда смотрит в зеркало, сама видит секрет так ясно и ей он так очевиден, что
скоро станет очевидным и для всех остальных. Все увидят ее грех, ее похоть, те страшные
грязные вещи, которыми она занималась с...
Девушка снова поникла, локти упали на стол, голова склонилась над кружкой с кофе, так
что поднимающийся пар согрел лицо. У края кружки кружились пузырьки, как маленькие
плавающие глаза, и они тоже наблюдали за ней, следили, пока мать ходила к отцу в тюрьму.
Рут знала, что мать дала дому инструкции следить за дочерью, пока ее самой нет, смотреть, не
займется ли она опять какой-нибудь гадостью.
Это не моя вина, мамочка! Это все он, разве ты не понимаешь? Он заставил меня...
Осторожно. Она только что чуть не закричала вслух. Этого нельзя делать, нельзя давать
знать дому. И Саре.
Рукав ее блузки расстегнулся, и Рут поскорее застегнула его снова, прикрыв запястье. И
проверила пуговицы у шеи, убеждаясь, что они тоже застегнуты.
Ничего нельзя показывать. Манс не должен видеть голых частей. О, пожалуйста, пусть
ночью он не придет снова!
По коже пробежали мурашки от одного упоминания его имени.
Думай о чем-нибудь другом! Подумай о бедном папе. Мама сказала, что Рут поможет ему,
если признается, что Дэнни Марш набросился на нее в лесу. Почему она такая безрассудная,
упрямая девчонка, и отрицает то, что случилось на самом деле? Когда она притащилась домой,
на всем ее теле оставались следы насилия, одежда была изорвана. Надо сказать правду полиции
и папиному адвокату - и папу не обвинят в умышленном убийстве. Его даже не обвинят в
неумышленном убийстве, если суд узнает, как ужасно Дэнни набросился на нее. Весь день мать
уговаривала Рут, не давая ни минуты покоя. А ночью, когда Рут была одна в тишине своей
спальни...
Она содрогнулась, судорога пробежала от макушки до кончиков ног. Она не хочет думать
об этом...
По коридору из комнаты донесся голос сестры. Как обычно, пение было фальшивое, но
энтузиазм у Сары от этого не убывал. Звук чуть не вызвал у Рут улыбку. Сара не понимает, что
происходит. Она живет в своем невинном мире, мире кукол и Диснея. Она уверена, что
полицейские скоро отпустят папу, как только Рут скажет им про глупого парня, который
пытался ее целовать и обнимать.
Рут снова воровато посмотрела на лампочку наверху. Ты не можешь заглянуть внутрь
меня. Никто не может. Ни ты, ни мама, ни папа. И ты не можешь видеть его, не можешь видеть
Манса. Если бы могла, то сообщила бы маме и папе, и они бы поняли, узнали секрет, узнали
бы, что он делает...
Рут еще больше сгорбилась и сцепила руки под носом, прижав большими пальцами губы.
От кофе поднимался белый пар. Пение сестры замолкло, и в доме стало тихо-тихо.
Как темно на кухне. И какой мрак снаружи. Оконные стекла потеряли прозрачность, их
как будто измазали чем-то желтовато-серым. Нужно включить свет. На самом деле лампочки не
могут ее видеть, это просто ее воображение. По правде-то она знает это; но все равно.
Наверное, она как под гипнозом: человек в здравом уме не может так смешно вести себя,
сознавая весь абсурд своего поведения; в трансе это кажется совершенно естественным. Вот как
она себя чувствует. Она прекрасно знает, что лампочки не шпионят, но не может перестать
думать, что это шпионы, и ведет себя соответственно. И то же самое с Джозефом Мансом. Она
не могла встретить его в лесу, потому что он умер и не мог приходить ночью и трогать ее,
щупать, делать эти гнусности...
Рут рассмеялась нервным смехом, в котором слышались одновременно смятение и страх.
Это был короткий смешок.
Кофе еще не остыл, но она заставила себя сделать глоток. Боль ей кстати. Она отпила еще,
радуясь, что обжигается. Горячо, неприятно, но это реально. Кофе горячий, и поэтому обжигает
губы. Никаких споров, никакого обмана, никаких фантазий. Лампочка - это лампочка, не
более; зеркала отражают изображение, они не могут просветить твою скрытую сущность.
Манс умер и никогда не вернется.
Манс умер и никогда не вернется.
Манс умер и никогда не вернется.
Так почему же он здесь?
Откуда этот знакомый холод, пробежавший по телу?
Откуда это шарканье, что слышится через приоткрытую дверь?
Откуда этот запах, если не от разлагающегося тела?
Откуда это склизкое бормотание, если не из прогнившего горла?
Откуда все это, если Манса нет в коридоре?
Рут медленно повернулась на стуле, чтобы видеть приоткрытую дверь. Шарканье
приближалось. Хотя было темно, что-то еще более темное заполнило дверной проем. Что-то
поджидало там. Что-то наблюдало за ней.
Рут открыла рот, чтобы закричать, хотя и знала, что крик не получится. Он никогда не
получался. Он всегда застревал в груди. Манс даже провоцировал ее закричать, но из этого
никогда ничего не выходило - горло парализовало.
Выпучив глаза, Рут смотрела на узкую тень, одной рукой схватившись за спинку стула;
все тело ее дрожало, но так незаметно, что со стороны могло показаться, что девушка
совершенно неподвижна. Рут хотела взмолиться, но звука не вышло. Она хотела убить его, но
он и так был мертв.
Однако на все это был ответ; был способ сделать так, чтобы его мерзкие, прогнившие
руки не коснулись ее тела. Или, по крайней мере, был способ сделать так, чтобы она не
почувствовала его прикосновения. Рут обежала взглядом кухню, ища нож. Сначала по
запястьям, потом по горлу. Это будет легко. И никто не узнает, как она позволяла Мансу
трогать ее. И как его прикосновения возбуждали ее.
Нож не попадался на глаза, но девушка знала, где лежат ножи. Ее внимание вновь
привлекла открытая дверь.
Тень исчезла.
Но снова послышалось шарканье.
Он уходит. Манс уходит от нее.
Ее тело обмякло. Хотелось плакать, хотелось упасть на пол и благодарить Бога за
милость. Девушка прислушалась, чтобы убедиться наверняка. По-прежнему слышалось
движение, но оно определенно удалялось.
А потом остановилось, и Рут услышала скрип дверной ручки.
Дверь отворилась. И Рут услышала крик Сары.
И все поняла.
- Н-е-е-е-т!
У нее наконец вырвался крик, стул опрокинулся, и она бросилась к ящику кухонного
стола. Девушка рывком выдвинула его, выдвинула слишком далеко, вывалив все содержимое
на пол. Упав на колени и не обращая внимания на колющую боль, она вытащила из кучи
широкий нож для разделки мяса и, сжав его деревянную рукоять, поднялась на ноги. Ноги
одеревенели и не слушались, но она заставила себя подойти к кухонной двери. Второй Сарин
крик заставил Рут броситься в дверь и побежать по коридору, подняв над головой нож, с диким
криком, еще более страшным, чем у младшей сестры.
Эллен Преддл ждала. И с ней ждал ее умерший сын.
Саймон сидел в просиженном кресле у пустого камина, его хрупкое голое тело было
бледно, как алебастр, а мать сгорбилась на стуле напротив. Правда, Эллен не могла с
уверенностью сказать, что сын видит ее, потому что в его глазах не было тепла узнавания. Но,
сидя перед ним, Эллен могла по крайней мере считать для себя, что он знает о ее присутствии.
С каждым ее выдохом поднималось облачко пара, и теперь она поплотнее закуталась в свой
вязаный жакет, чтобы не пустить холод к телу. От Саймона такие облачка не поднимались, и,
несмотря на то, что он был раздет, не было никаких признаков, что ему холодно.
Казалось, у Эллен больше не осталось слез, зажатый в руках платок промок от уже
выплаканных. Возможно, она выплакала все; возможно, даже скорбь может иссякнуть. Когда
оживет боль, вернутся и слезы.
Саймона, ее Саймона больше нет. Наконец она поняла это. Маленькая фигурка в кресле не
была ее сыном, это не была его плоть и кровь, это был лишь его призрак. Саймон умер. Она
наконец признала реальность. И ничто не вернет его. Но если бы она могла сохранить хотя бы
это - его дух, его душу, хотя бы то, что сейчас сидит напротив, - чтобы знать, что хоть что-то
осталось, что смерть не означает забвение, то, возможно, это принесло бы какое-то
удовлетворение. Это лучше, чем остаться совсем без Саймона.
Ей вспомнился тот момент несколькими часами раньше, когда она спустилась из спальни,
проплакав всю вторую половину дня, и нашла здесь его, сгорбившегося, с руками на коленях.
Саймон всегда так горбился, когда боялся, а по-настоящему он боялся лишь одного человека -
своего отца. Она бросилась к нему, хотела взять на руки и успокоить, но что-то удержало ее;
почему-то она поняла, что если прикоснется к нему, то обнаружит, что его нет, что его видит
лишь ее воображение, а значит, она снова останется одна и правда навсегда рассеет сон.
Когда Эллен села на стул напротив Саймона, ее осенила другая правда. Мысль, которая
преследовала, тревожила и мучила, но в которой она никогда не отдавала себе полный отчет, в
эти последние несколько часов приобрела более отчетливые очертания.
Саймон умер, и мальчика убил его отец.
Сам Джордж Преддл умер так же, как и жил - скверно. Порочность его жизни
распространялась на окружающих, и Эллен с Саймоном годами страдали от его выходок. Он
ненавидел их обоих, и Эллен не понимала причины этой ненависти, а сына он ненавидел еще
больше, чем жену. Только ночью накануне его смерти Эллен поняла, почему. Тогда он назвал
мальчика ублюдком. Почему он пришел к такому заключению, она не знала, но его
издевательства были так же безжалостны, как и изощренны, - и в конце концов она поняла,
что поверить в свои слова его заставила подлость собственной души. Возможно, он не мог
понять доброты Саймона, его невинности, его любви ко всем, особенно к матери, не мог
понять, почему он так не похож на самого Джорджа. Да, сын любил мать, но Саймон был
сыном Джорджа, после замужества она даже не смотрела на других мужчин. Нет, его упорное
стремление не видеть в Саймоне своего сына вызывалось более глубинными причинами, чем
ложная уверенность в ее измене: оно вызывалось сексуальным влечением к Саймону. Джордж
не признавал сына своим, потому что его порочная, извращенная, злобная натура жаждала
...Закладка в соц.сетях
