Жанр: Триллер
повести и Рассказы
...е-то на востоке.
Внезапно крупными белыми хлопьями повалил снег.
- Прошлой ночью они сделали последнюю попытку, - сказала Рыжая Соня. - Я
видела, как офицеры гнали их кнутами, посылая на наши мечи. Этот ужас больше не
повторится.
Снег продолжал валить, покрывая опустевшую равнину белым саваном.
Янычары срывали безумное разочарование на беззащитных пленниках, бросая их
живыми - мужчин, женщин, детей - в огонь, который они разожгли пред
сумрачными глазами своего повелителя, султана, Великолепного и Великодушного.
Все это время колокола Вены звонили и гремели, не переставая, словно они взывали к
небесам вместе с людьми, испытавшими на себе "милосердие" Сулеймана.
- Смотри! - крикнула Соня, схватив Готтфрида за руку. - Акинджи пойдут в
хвосте колонны, прикрывая ее с тыла.
Даже с такого расстояния они увидели крылья грифа, развевающиеся среди темных
копошащихся фигур, и зловеще поблескивающий шлем, украшенный драгоценными
камнями. Перепачканные порохом Сонины руки сжались так, что ногти впились в
побелевшие ладони.
- Он уходит, ублюдок, превративший Австрию в выжженную пустыню! Сколько
загубленных им душ летят сейчас за его погаными крыльями, вопя об отмщении! Но,
по крайней мере, ему хоть не досталась твоя голова!
- Да, она мне самому еще пригодится, - мрачно пробормотал гигант.
Зоркие глаза Сони внезапно сузились. Схватив Готтфрида за руку, она поспешила к
лестнице. Они уже не видели, как в этот момент Николас Зриньи и Пауль Бакиш
выехали из ворот во главе крошечного отряда изможденных австрийцев - чтобы
попытаться спасти пленных. Вдоль турецкой колонны вновь зазвенела сталь. Акинджи,
свежие и полные сил, жестоко отражали атаки храбрецов. Чувствуя себя в полной
безопасности, Михал-оглы презрительно усмехался над нелепым поступком этих
неверных. А вот Сулейману, ехавшему в главной колонне, казалось, уже ни до чего нет
дела. Он выглядел как покойник на собственных похоронах.
Вернувшись в нижнюю комнату, Рыжая Соня поставила ногу на стул и, уперев
подбородок в кулак, грозно уставилась в полные страха глаза Шорука.
- Сколько стоит твоя жизнь, старый пес? - спросила она.
Армянин молчал.
- А что ты дашь за жизнь своего выродка?
Старик дернулся, как ужаленный.
- Пощади моего сына, принцесса! - взмолился он. - Все, что угодно... я
заплачу... все заплачу!
Соня уселась на стул и скрестила руки на груди.
- Я хочу, чтобы ты послал сообщение.
- Кому?
- Михалу-оглы.
Армянин вздрогнул и облизал пересохшие губы.
- Скажи, что надо сделать, и я выполню, - прошептал он.
- Хорошо. Я дам тебе коня. Твой сын останется здесь - заложником. И если ты
не выполнишь мой приказ, я отдам твоего ублюдка жителем Вены...
Старик снова вздрогнул.
- Я и мой приятель - мы отпустим вас обоих и забудем о вашем вероломстве, но
ты должен догнать Михала-оглы и сказать ему...
Турецкая колонна медленно двигалась по слякоти вперед сквозь падающий снег.
Кони низко гнули головы под сильными порывами ветра; верблюды, глухо ворча,
плелись на подгибающихся ногах, а быки пронзительно и жалобно ревели. Люди вязли
в непролазной грязи, сгибаясь под тяжестью оружия и снаряжения. Уже стемнело, но
приказа остановиться на отдых все не было. Весь день отступавших турок беспокоили
дерзкие нападения австрийских кирасиров, которые набрасывались на колонну, как
осы, и выхватывали пленных прямо из рук.
Мрачный Сулейман ехал в окружении своих солаков. Он хотел оказаться как
можно дальше от проклятых стен Вены, где тела павших тридцати тысяч мусульман
напоминали ему о его рухнувших амбициях, убежать от горечи поражения и позора.
Он был господином Западной Азии, но хозяином Европы так и не стал. Эти
презренные стены спасли западный мир от мусульманского господства; раскатистый
гром, возвещающий о неслыханной мощи Оттоманской Империи эхом облетел мир,
империя затмила славу Персии и Монгольской Индии, но желтоволосые варвары
Запада остались непобежденными. Видимо, на небесных скрижалях было написано,
что турки никогда не смогут господствовать за Дунаем.
Стоя на Земмерингской возвышенности и глядя, как позорно бежит от крепостных
стен его непобедимое воинство, Сулейман прочел эту волю небес, начертанную кровью
и огнем. Теперь следовало спасать авторитет власти, и султан отдал приказ свертывать
лагерь. Это далось Сулейману нелегко - слова жгли ему язык - но иного выхода не
было: солдаты уже начали жечь шатры, собираясь бросить своего господина и бежать
из этой проклятой страны. Теперь Сулейман ехал в мрачном молчании, не
разговаривая ни с кем, даже с Ибрагимом.
Михал-оглы по-своему разделял дикое, безысходное отчаяние Сулеймана и
Главного визиря. Лютую ненависть и злобу у него вызывало то, что теперь он
бесславно уходит из страны, которую уже успел хорошенько потрепать; так еще не
насытившаяся гиена огрызается, когда ее отгоняют от добычи. С мстительным
удовлетворением он вспоминал выжженные, заваленные трупами земли, прежде
цветущие и полные жизни; страшные крики и стоны жертв, растоптанных копытами
его коня; мольбы женщин, отданных на потеху его железному воинству, и жуткие
вопли этих же женщин, которым его акинджи, насытившись, вспарывали животы.
К тому же его грызли досада и разочарование - он не выполнил приказ Главного
визиря, и тот отхлестал его обидными, жалящими в самое сердце, словами. Теперь он
потерял покровительство Ибрагима. Любой другой на его месте поплатился бы
жизнью, а он еще может вернуть утраченное доверие и доказать свою преданность,
совершив нечто невероятное во славу своего повелителя. Михал-оглы ждал
подходящего случая, особенно опасный и безжалостный, как раненный зверь.
Снег валил тяжелыми хлопьями, усиливая тяготы безрадостного пути. Раненые,
обессилев, падали на дорогу и оставались лежать, захлебнувшись грязью. Михал-оглы
ехал позади своего отряда, зорко всматриваясь во тьму, но уже многие часы враги не
беспокоили войско Великого Сулеймана: австрийцы, отбив пленников, с победой
вернулись в город.
Колонна медленно двигалась через сожженную дотла деревню, обугленные столбы
торчали из белоснежных сугробов, как пальцы мертвых великанов. По рядам передали
приказ султана разбить лагерь в долине, в нескольких милях отсюда.
Позади колонны послышался конский топот; акинджи молниеносно развернулись,
выставив в темноту пики. Но вместо вражеского отряда их взглядам предстал
одинокий всадник - на высоком сером жеребце неуклюже сидел человек, закутанный
в черный плащ. Подъехав поближе, он позвал Михала-оглы. Главарь акинджи
остановился и, приказав дюжине своих подручных с изготовленными луками не
спускать глаз с дороги, крикнул в ответ:
- Шорук! Это ты, армянский пес! Что тебе надо, во имя Аллаха?
Армянин подъехал вплотную к Михалу-оглы и что-то торопливо зашептал ему на
ухо. Главарь акинджи заметил, что Шорук трясется, как осиновый лист; старик с
трудом проталкивал слова сквозь сведенные судорогой губы. Наконец, Михал-оглы
понял о чем идет речь, и глаза его сверкнули злобной радостью.
- Ты не врешь, старый пес?
- Провалиться мне в ад, если я вру! - поклялся Шорук и задрожал еще сильнее,
судорожно кутаясь в свой тонкий черный плащ. - Он упал с коня, когда вместе с
кирасирами догонял вашу колонну, и теперь лежит со сломанной ногой в пустой
крестьянской хижине в трех милях отсюда - с ним только его женщина, Рыжая Соня,
и несколько пьяных ландскнехтов.
Михал-оглы весь напрягся, ноздри его раздулись, он резко развернул коня и
пролаял:
- Двадцать человек ко мне! Остальные продолжают охранять колонну. Я еду за
головой, которая принесет мне в три раза больше золота, чем весит. Я догоню вас по
пути к временному лагерю.
Отман, пытаясь удержать своего командира, схватил украшенные драгоценными
камнями поводья его коня.
- Ты что, спятил? Возвращаться назад, когда кругом шныряют австрийцы...
Он резко откинулся назад, когда главарь акинджи хлестнул его по губам конской
плеткой. Вытирая рукавом кровь, Отман видел, как Михал-оглы тронул коня, и
маленький отряд двинулся за старым армянином. Словно призраки, они исчезли в
кромешной тьме.
Отман в нерешительности смотрел им вслед. Снег продолжал валить, ветер
зловеще завывал в голых ветвях деревьев. До акинджи не доносилось никаких звуков
- только едва различимый шум удаляющейся колонны. И вдруг Отман замер. С той
стороны, куда только что умчался Михал-оглы, донесся приглушенный расстоянием
грохот, словно разом взорвались тридцать или сорок разрывных ядер, а затем мертвая
тишина опустилась на лес. Акинджи охватила паника. Хлестнув коней, они что есть
силы помчались через разрушенную деревню догонять основное войско.
7
Никто даже не заметил, когда на Стамбул опустилась ночь, потому что роскошь и
богатство Сулеймана сделали ее не менее прекрасной, чем день. Сады источали пряные
ароматы курильниц, в небе вспыхивали и гасли яркие искры, подобные мириадам
звезд. Фейерверки превратили город в настоящее царство магии, и в потоках огня
минареты пятисот мечетей возвышались, как маяки в океане золотой пены. На
азиатских холмах замерли от восхищения представители всех племен, любуясь этим
зрелищем, затмившим сами звезды. Улицы Стамбула кишели толпами празднично
одетых людей, и их ликующие возгласы поднимались до самых небес. Миллионы
огней многократно отражались в драгоценных камнях роскошно украшенных
тюрбанов, в золоте расшитых халатов, в темных глазах над тонким покрывалом, в
полированных боках паланкинов, которые несли на плечах огромные чернокожие
рабы.
Центр празднества находился на Ипподроме. Там нарядные вельможи
демонстрировали чудеса выездки своих роскошных скакунов; турецкие и татарские
наездники состязались в головокружительных скачках с арабскими и египетскими
всадниками; воины в сверкающих доспехах сражались до крови на потеху толпе;
африканских львов натравливали на тигров из Бенгалии и диких вепрей из северных
лесов. Казалось, возродились пышные зрелища времен Римской Империи, но только с
восточным колоритом.
На золоченом троне, установленном на нефритовом основании, восседал Сулейман,
снисходительно - как некогда порфироносные римские цезари - взирая на все это
великолепие. Вокруг него с выражением крайней почтительности и благоговения на
лицах толпились визири, офицеры и послы чужеземных дворов - из Венеции, Персии,
Индии, татарских ханств. Они прибыли, чтобы поздравить султана: с победой над
австрийцами и принять участие в грандиозных торжествах. Сулейман издал манифест,
в котором говорилось, что Австрия на коленях просила милости у султана, и он
великодушно разрешил побежденным оставить себе крепость Вену - эта ничтожная
пылинка, к тому же находящаяся бесконечно далеко от Оттоманской Империи, не
может угрожать Истинной вере.
Сулейман ослепил мир блеском своего могущества, богатства и славы, но тщетно
пытался заставить самого себя поверить, что действительно осуществил свои
намерения. Казалось бы - его войско не было разбито на поле битвы; он посадил
своего ставленника на венгерский трон; опустошил Австрию и наполнил рынки всей
Азии рабами-христианами - этими доводами султан ублажал свое тщеславие. Но
несбывшиеся мечты о покорении Европы и воспоминания о бесславной гибели
тридцати тысяч мусульман под стенами Вены жгли его душу.
Позади трона красовались военные трофеи - шелковые и бархатные шатры,
отнятые у персидских, арабских и египетских мамелюков - давних врагов султана;
богатые ковры, гобелены, тяжелые от золотого шитья. У ног Сулеймана лежали груды
даров, поднесенных послами из дружественных государств. Там были венецианские
бархатные куртки, золотые, инкрустированные драгоценными камнями кубки из
дворцов Великого Могола, подбитые горностаем кафтаны из Арзрума, серебряные
персидские шлемы с разноцветными плюмажами, шелковые тюрбаны, искусно
украшенные египетскими геммами, кривые клинки дамасской стали, доспехи и щиты
индийской работы, редчайшие меха из Монголии.
По обеим сторонам трона теснились длинные ряды юных рабов, золоченые
ошейники которых были прикованы к одной длинной серебряной цепи. Один ряд
составляли обнаженные греческие и венгерские мальчики, другой - девочки;
крошечные шапочки с перьями и драгоценные пояса лишь подчеркивали их невинную
наготу.
Евнухи в просторных одеждах, подпоясанных золочеными кушаками, с поклоном
предлагали гостям шербет, охлажденный льдом со снежных вершин Малой Азии, в
богато украшенных геммами кубках. Янычары разыгрывали театрализованные
представления военных действий; офицеры швыряли в толпу пригорошни медных и
серебряных монет. Никто не страдал от голода и жажды в эту ночь в великом городе
Стамбуле, за исключением презренных кафарских рабов.
Неописуемая пышность торжества - свидетельство бесконечного могущества
турецкого султана - ошеломили иноземных послов. По огромной арене бродили
обученные слоны под кожаными, с золотой отделкой, накидками, и из сверкающих
драгоценными камнями башенок на их спинах раздавались звуки фанфар и рожков,
перекрывавшие шум толпы и рычание хищников. Море лиц заполняло все ярусы
Ипподрома, и каждое, словно цветок к солнцу, поворачивалось в сторону сверкающего
трона, и тысячи языков приветствовали и восхваляли восседавшего на нем.
Сулейман знал: если он произвел впечатление на венецианского посла, значит
удивил и весь мир. Видя все его великолепие, люди забудут, что горстка отчаянных
кафаров за полуразрушенными крепостными стенами закрыла ему дорогу в Европу,
положив конец мечте о всемирной империи. Сулейман взял кубок вина, запрещенного
Кораном, и посмотрел в сторону Главного визиря, который вышел вперед и поднял
руки.
- О, гости моего повелителя, Падишах не забывает о своих самых преданных
подданных в этот час всеобщего ликования. Офицерам, которые вели своих солдат
против неверных, он жалует много дорогих подарков. Еще он дает сорок тысяч
дукатов, чтобы распределить их среди простых солдат, а также каждому янычару он
дает по тысяче асперов.
Над Ипподромом поднялся радостный рев толпы, приветствующей щедрость
великого султана. В эту минуту к Главному визирю приблизился евнух и, встав на
колени, протянул ему большой круглый пакет, тщательно перевязанный и
запечатанный сургучом. К пакету прилагался скрученный кусок пергамента, с круглой
красной печатью. Султан с удивлением и любопытством взглянул на Главного визиря.
- Что это, дорогой друг?
Ибрагим склонился в низком поклоне.
- Это доставил гонец из Адрианополя, о Лев Ислама. Вероятно, какой-нибудь
подарок от австрийских псов. Неверные привезли его к границе и отдали в руки
стражникам, а те переправили прямо в Стамбул.
- Открой его, - приказал Сулейман, со все возрастающим интересом глядя на
неожиданное подношение.
Евнух отвесил поклон до самого пола, а затем начал взламывать печать на пакете.
Обученный грамоте раб развернул пергамент и принялся читать его содержание,
написанное уверенной, хотя и женской рукой:
- Султану Сулейману, визирю Ибрагиму и шлюхе Роксолане мы,
нижеподписавшиеся, посылаем подарок в знак самого глубокого расположения. Соня
из Рогатина и Готтфрид фон Кальмбах.
Сулейман, вздрогнувший при упоминании имени его любимой жены, внезапно
побледнел, как полотно, а затем дикий вопль вырвался из его груди, и эхом вторил ему
Ибрагим.
Евнух взломал все печати на пакете и извлек из него то, что там лежало. Едкий
запах трав и порошков наполнил воздух, и предмет, выскользнув из задрожавших рук
евнуха, упал прямо на груду даров к ногам Великого Турка, являя собой дикий
контраст с геммами, кубками и баркатными куртками. Сулейман в ужасе уставился на
него, и в это мгновение создаваемый годами образ всемогущего повелителя растаял без
следа; слава обернулась мишурой и пылью. Ибрагим вцепился в свою бороду, издавая
клокочущие, булькающие звуки, лицо его побагровело - казалось, он задыхался.
Возле золотого трона, на груде подарков, оскалясь гримасой ужаса, лежала голова
Михала-оглы, грифа Великого Турка.
Тонна - старо-немецкая мера веса - одна бочка, (прим. ред.).
Роберт Говард
Нехт Самеркенд
Перевод М. Райнер
OCR Денис: http://mysuli.aldebaran.ru
Тишину разорвал громкий щелчок тетивы, и перепуганный конь громко заржал.
Оперенная стрела вонзилась под переднюю ногу коня, и он рухнул на землю вперед
головой.
Падая, Всадник, пружиня ногами, приземлился, лязгнув стальными доспехами.
Отчаянно пытаясь сохранить равновесие при падении, он широко раскинул руки, при
этом его мушкет отлетел на несколько футов, а запальный фитиль выпал.
Всадник вытащил из ножен меч и огляделся, пытаясь отыскать маленькие, как
бусинки, блестящие черные глазки, которые - он знал это точно - смотрели на него
откуда-то слева, из густых зарослей, окаймлявших сухое болото. Пока он искал
убийцу, тот встал во весь рост и мгновенно, одним движением, перепрыгнул через
корягу. В зловещей тишине вечерних сумерек раздался торжествующий вопль. Двое
стояли лицом к лицу, разделенные лишь пятьюдесятью футами рыжевато-коричневого
песка, как воплощение Старого и Нового Мира.
Вокруг них простиралась голая равнина, которая исчезла за горизонтом в чуть
заметной дымке, заволакивающей бирюзовый край неба. Ни крика птицы, ни движения
зверя! Только мертвый конь. В этом безмолвном пространстве были лишь двое: один
- высокий, седобородый, в потускневших стальных латах, другой - индейский воин
с медно-красным лицом, в расшитой бисером набедренной повязке, сверкающий
черными глазами из-под аккуратно подрезанной челки.
Посмотрев в сторону фитиля, валяющегося на земле, он гневно повел глазами, и в
них появились мрачные, красноватые огоньки. Чирикагуа, известные испанцам как
llanero, или жители равнин, уже изведали смертоносную силу оружия белых людей. Но
сейчас индеец был уверен, что боги покровительствуют ему. В левой руке он держал
короткий толстый лук, в правой - кизиловую стрелу с кремниевым наконечником, а
на поясе у него висел каменный топор. Он не имел ни малейшего намерения
подставлять себя под удар меча, тускло поблескивающего в лучах заходящего солнца.
Какое-то время оба стояли, сверля друг друга свирепыми взглядами. Индеец знал,
что кремниевый наконечник разобьется о латы белого человека, но бородатое лицо
незваного пришельца не было покрыто забралом! И все же ему не хотелось тратить
впустую ни одной стрелы, на изготовление которой ушли долгие часы тяжелого труда.
Легко, по-кошачьи прыгая из стороны в сторону, он скользнул к своей добыче,
чтобы смутить, заставить сдвинуться с места и поймать то положение, когда жертва не
сможет увернуться от уготованной ей крылатой смерти. Индеец не боялся внезапного
взмаха меча: закованный в латы противник никогда не совладает с ним, таким
быстроногим и проворным! Судьба белого человека в его руках, и он сумеет
расправиться с ним.
Издав короткий гортанный крик, он резко остановился, взметнул лук и оттянул
назад стрелу, а белый человек тем временем выхватил из-за ремня пистолет и в упор
выстрелил в индейца.
Стрела с жалобным свистом взмыла в небо, и лук выскользнул из рук индейца,
который, задыхаясь, оседал на колени. Сквозь пальцы, прижатые к мускулистой груди,
хлынула кровь, и индеец опустился на песок, по-прежнему с ненавистью глядя на
противника. Он буквально пожирал своего убийцу злобным, отчаянным взглядом. У
этих белых всегда есть в запасе что-то незнакомое и непредсказуемое! В последние
мгновения своей жизни воин увидел нависшего над ним, закованного в латы человека,
похожего на грозного стального бога, беспощадного и непобедимого. В холодном,
безжалостном взгляде этого бога он прочел печальную судьбу всей своей расы.
Слабо, словно умирающая змея, он поднял голову, плюнул в своего убийцу и затих
навеки.
Эрнандо де Гузман вложил меч в ножны. Потом перезарядил громоздкий пистолет
и положил его рядом с мушкетом, мельком подумав, что llanero следовало бы иметь
более совершенное оружие. Взглянув на убитого коня, испанец вздохнул. Подобно
многим своим соотечественникам, он питал особую любовь к лошадям и был всегда
так добр к ним, как никогда не бывал добр к людям. Он не стал снимать со своего
четвероногого друга богато украшенное седло и уздечку. Теперь ему предстоял долгий,
утомительный путь пешком. Взвалив оружие на плечо, он некоторое время стоял
неподвижно, пытаясь сориентироваться.
Мысль о безвыходности положения неумолимо преследовала его все последние
часы, даже тогда, когда конь был еще жив. Эрнандо де Гузман был опытным воином,
но сейчас он, вопреки рассудку, слишком далеко углубился в это опасное поле.
Эрнандо преследовал белую, сверкающую на солнце антилопу, чей стремительный бег,
как блуждающий огонек, водил его по холмам и прерии. Он попытался припомнить
расположение лагеря, но, кажется, на этот раз удача отвернулась от него: на пути не
встретилось ни одного межевого знака, и бескрайняя равнина простиралась перед ним
с востока на запад. Экспедиция, везущая с собой весь свой скарб, в том числе и
питание, похожа на корабль, плывущий по незнакомому морю. Такому кораблю в
случае опасности неоткуда ждать помощи и надеяться можно только на себя.
Одинокий всадник напоминает человека, плывущего в открытой лодке, без пищи, воды
и компаса. А уж человек, идущий пешком...
Одинокого путника можно смело считать покойником, если только он не сумеет
побыстрее добраться до людей. Наспех обследовав мелкую лощину в надежде
встретить хоть какого-нибудь коня, де Гузман понял, что это бесполезно. Чирикагуа не
используют лошадей для верховой езды. Потерявшихся или украденных у испанцев
животных они употребляют в пищу, хотя Эрнандо доводилось слышать об одном
ужасном северном племени, все воины которого уже давно стали всадниками.
Выбрав верное, как он надеялся, направление, де Гузман тронулся в путь. Подняв
забрало, он пробежал пальцами по влажным, седеющим волосам, но нестерпимый зной
заставил его снова закрыть лицо. За долгие годы он привык к тяжести жарких
стальных лат. Позже усталость даст о себе знать, но, если на равнинах встретятся
другие странствующие воины, доспехи ему пригодятся. Одного индейца он уже убил, а
значит, где-то поблизости находится все их дикое войско.
Солнце медленно скрывалось за горизонтом на западе. Эрнандо шел навстречу
этому зловещему красному глазу, чувствуя себя пигмеем на бескрайней мрачной
равнине, словно смеющейся над ним. Де Гузман шел вперед.
Солнце нависло над краем пустыни, прежде чем скрыться из виду и осветить
последним розовым сиянием весь горизонт. С наступлением заката небо словно стало
шире и глубже. На востоке серый вулканический цвет бледнел, уподобляясь блеску
стальных толедских мечей.
Де Гузман остановился и бросил на землю запальный фитиль. Тот с шумом
ударился о твердую почву, не оставив никакого отпечатка. Оглянувшись назад,
Эрнандо не увидел на короткой упругой траве собственных следов. Они исчезли.
Наверное, он превратился в призрак, бесцельно блуждающий по спящей, равнодушной
земле. Равнины не подвластны человеческим усилиям. Человек не оставляет на них
никаких следов: он идет, борется и умирает, проклиная предавших его богов, но
равнины хранят свои тайны, и следов пройденного пути на них остается не больше,
чем на поверхности моря.
- Золото, - пробормотал де Гузман и разразился сардоническим смехом.
С тех пор как погиб его конь, он успел пройти долгий путь. Если он не ошибся в
выборе направления, то недалеко уже лагерь, и должны слышаться крики людей. Но он
ничего не слышал. Он погиб. Неизвестно, в каком направлении двигаться дальше.
Равнина хранила молчание. Его кости, пропитанные пшеницей, маслом и ветрами
Старой Испании, истлеют в бескрайней пустыне вместе с костями чирикагуа, коня,
койота и гремучей змеи.
"Я погиб".
Эта мысль не вызвала в нем благоговейного или сентиментального ужаса. Испания
далеко. Земля Коканьи, словно покрытая дымкой мечты и золотистым блеском юных
грез, была сейчас не более реальна, чем призрачный континент, потерявшийся в
непроглядном тумане.
- Испанская кровь ничем не лучше какой-либо другой, - пробормотал он.
Да, кровь есть кровь, а он на своем веку видел океаны пролитой крови: испанской,
английской, крови гугенотов, инков и ацтеков, королевской крови и пурпурной крови
монтесум, стекающей по парапетам Теночтитлана, крови, реками текущей на площадях
Кайамарки, под скользящими ногами обреченного Атагуальпы.
Но все существо де Гузмана кипело жаждой жизни, которая не имела ничего
общего с разумом.
Де Гузман распознал этот слепой инстинкт и подчинился ему. Он многих лишил
жизни, но свою страстно желал сохранить, хотя не имел никаких иллюзий насчет
ценности своего существования. Он, как и все, знал себя насквозь и сейчас, облизывая
губы, говорил себе: "Игра не стоит свеч. Мы, люди, находим рациональные объяснения
слепому инстинкту самосохранения и строим легкие воздушные замки, чтобы знать,
почему лучше жить, чем умереть в то время, как наш хваленый - но игнорируемый!
- разум в каждой своей фазе отрицает жизнь! Но как же мы, цивилизованные люди,
ненавидим наши "животные" инстинкты, как же мы их боимся! Точно так же, как мы
ненавидим и боимся любого проявления вскормивших нас, непредсказуемых, бьющих
ключом первобытных источников".
Он знал: собаки, обезьяны и даже слоны подчиняются инстинктам и живут только
потому, что ими управляет инстинкт. Де Гузман придерживался однажды принятого
решения: стремление человека к жизни не менее нелепо и беспричинно. Но, с
отвращением думая о своем сходстве с существами, имеющими несчастье не быть
созданными по образу и подобию Божества, он лелеял свою любимую иллюзию.
Конечно же, нами управляет лишь разум, даже когда этот разум говорит нам, что
лучше умереть, чем жить! Не хваленый разум побуждает нас жить и убивать, чтобы
жить, а слепой, необъяснимый животный инстинкт.
Эрнандо де Гузман не пытался обмануть себя верой в высший разум, иначе почему
бы ему не прекратить мучительную борьбу и не приложить к голове дуло пистолета,
тогда бы закончилось его земное существование, интерес к которому уже давно ста
...Поділитися у соцмережах
