Жанр: Триллер
анита блейк 11. Лазоревый грех
...естно пережитых опасностей,
побежденных врагов, решимости любой ценой защитить тех, кто зависит от нас, и
полной уверенности, что ни один из нас не стал бы менять другого, даже если бы мог.
Я любила Жан-Клода, всего целиком, потому что, если отнять от него
маккиавелистские интриги, лабиринт мысли, он станет меньше, станет кем-то иным.
Я сидела на краю ванны, полоща в воде джинсы и кроссовки, глядя, как он смеется,
глядя, как глаза его снова становятся человеческими, и я хотела его - не в смысле
секса, хотя и это было, а во всех смыслах.
- У тебя серьезный вид, ma petite. О чем ты думаешь таком мрачном?
- О тебе, - тихо ответила я.
- И отчего же при этом у тебя такой торжественный вид?
В голосе сквозило напряжение, и я знала, хоть и не на все сто, что он думает, будто
я снова решила сбежать. Наверное, он тревожится на эту тему с той минуты, как я
разделила ложе с ним и с Ашером. Обычно после таких крупных зигзагов я сбегаю.
Или это не зигзаг, а падение?
- Один друг, от которого я не ожидала такой мудрости, сказал, что я каждому
мужчине в своей жизни что-то от себя недодаю. Он сказал, что это я делаю с целью
сохранить себя, чтобы меня не поглотила любовь.
Жан-Клод ответил тщательно модулированным голосом, будто боялся, что я что-то
прочту по его лицу:
- Я бы хотел поспорить, но не мог бы. Он прав.
Жан-Клод глядел на меня с тем же ничего не выражающим лицом, только вокруг
глаз ощущалось какое-то напряжение, беспокойство, которое он не мог скрыть. Он
ждал, когда обрушится удар, - я его приучила, что так всегда бывает.
Вдохнув как можно глубже, я медленно выдохнула и закончила:
- Тебе я недодавала одно: кровь. Мы питали ardeur друг друга, но я до сих пор не
даю тебе брать у меня кровь.
Жан-Клод открыл рот, будто что-то хотел сказать, но промолчал. Он сел прямее,
положив руки на колени. Не только лицо он старался сохранить нейтральным - не
хотел выдать себя и жестом.
- Несколько минут назад я просила тебя из меня пить, и ты сказал, что не тогда,
когда ardeur мной владеет. Не когда я пьяна. - При этом слове я улыбнулась, потому
что именно так действует ardeur. Как метафизическая выпивка. - Я накормила ardeur,
я больше не пьяна.
Он стал совершенно недвижен, как умеют только старые вампиры. Как будто если
я отвернусь, а потом повернусь обратно, его уже не будет.
- Мы оба напитали ardeur, это верно.
- И я снова предлагаю тебе кровь.
Он глубоко вздохнул:
- Ты сама знаешь, ma petite, как я этого хочу.
- Знаю.
- Но почему сейчас?
- Я же тебе сказала - поговорила с одним другом.
- Я не могу дать тебе того, что дал тебе - нам - Ашер вчера. На тебе мои метки,
я вряд ли смогу подчинить себе твой разум. Это будет боль и ничего кроме.
- Тогда сделай это в разгаре наслаждения. Мы уже не раз убедились, что у меня
сенсоры боли/наслаждения немного перепутываются, когда я достаточно возбуждена.
Он улыбнулся:
- У меня тоже.
Тут улыбнулась я.
- Давай подразним друг друга.
- А потом? - спросил он тихо.
- Выберешь минуту и возьмешь кровь, а потом трахаться.
Он вдруг рассмеялся:
- Ma petite, ты так сладкоречива! Как я могу устоять?
Я прислонилась к нему, нежно поцеловала в губы и сказала:
- Ее уста всю душу исторгают! Смотри, летит! Верни ее, Елена! Я жить хочу - в
устах твоих все небо! Все, что не ты, - один лишь тлен и прах!
Он всмотрелся в мое лицо жаждущим взглядом:
- Ты, кажется, говорила, что ничего больше из этой пьесы не помнишь.
- Помню, - шепнула я. - А ты?
Он покачал головой, и мы были так близко, что его волосы задели мои и трудно
было различить, где чья чернота.
- Когда ты ко мне так близко - нет.
- И хорошо, - улыбнулась я. - Но обещай мне, что как-нибудь мы найдем всю
пьесу и будем читать друг другу по очереди.
Он улыбнулся, и это была улыбка, которую я ценила больше любой другой:
настоящая и беззащитная, наверное, одна из немногих вещей, оставшаяся от того
человека, которым он мог быть, не попади когда-то в лапы Белль Морт.
- Клянусь, и с радостью.
- Тогда помоги мне стащить эти мокрые джинсы, а поэзию оставим до другого
раза.
Он взял мое лицо в ладони:
- Для меня это всегда поэзия, ma petite.
Вдруг у меня пересохло во рту, и пульс забился так, что глотать стало трудно. Я с
придыханием сказала:
- Да, только иногда это бывают похабные лимерики.
Он засмеялся и поцеловал меня, потом помог мне выбраться из мокрых джинсов, и
носков, и кроссовок, и всего мокрого. Когда крест вывалился из-под блузки, он не
светился. Просто лежал себе, блестя в свете ламп. Жан-Клод отвернулся, как всегда от
освященного предмета, но это был единственный признак, что его как-то волнует
наличие у меня креста. До меня вдруг дошло, что сколько я ни надевала крест в
присутствии Жан-Клода, он ни разу не светился. Что бы это могло значить?
Обычно я очень прямолинейна, кроме как в области эмоций, но стараюсь быть
помягче, изменить это свойство, и потому я спросила:
- Тебе действительно больно смотреть на мой крест?
Он упорно смотрел на край ванны.
- Нет.
- Тогда зачем отворачиваться?
- Потому что он начнет светиться, а этого я не хочу.
- Почему ты знаешь, что он начнет светиться?
- Потому что я вампир, а ты истинно верующая.
Он все еще смотрел на воду, на мрамор ванны, на все, кроме моей груди с крестом,
который я еще не сняла.
- У меня никогда не светился крест, если рядом из всех вампиров был только ты.
На эти слова он поднял глаза и тут же опустил.
- Этого не может быть.
Я задумалась, припоминая.
- Не могу вспомнить, чтобы такое было. Ты отворачиваешься, я снимаю крест, и
мы занимаемся своим делом, но он не светится.
Он чуть подвинулся, плеснула вода.
- А это важно?
По голосу было слышно, насколько ему не нравится этот поворот разговора.
- Не знаю.
- Если ты не хочешь, чтобы я пил, то я пойду.
- Нет, Жан-Клод, не в этом дело. Честно.
Он уперся рукой в край ванны и вышел.
- Жан-Клод! - позвала я.
- Non, ma petite, ты этого не хочешь. Иначе ты бы не цеплялась так за свой
священный предмет.
Взяв ярко-синее полотенце, под цвет простыням на кровати, он начал вытираться.
- Я хотела сказать... да черт меня побери, не знаю я, что хотела сказать! Просто не
уходи.
Я подняла руки - расстегнуть цепь, и тут открылась дверь. Вошел Ашер,
покрытый засохшей кровью - моей. Это должно было меня встревожить, но нет.
Волосы его все так же рассыпались золотом по плечам, и у Ашера они действительно
были золотыми. Как густые золотые волны, и глаза такие светло-синие, как зимнее
небо, но теплее, как-то... живее. Он шел к нам, играя длинными линиями прекрасного
тела. И шрамы не убавляли его красоту, они просто были частью Ашера, и ничего не
портило ту божественную грацию, с которой он вошел. Он был так красив, что у меня
дыхание перехватило, в груди защемило от восторга. Я хотела сказать "иди к нам", но
голос у меня пропал от этого чуда - плывущего к нам Ашера на узких босых стопах.
Крест ожил, светясь - не так, как в джипе, но достаточно ярко. Так, что я
заморгала. Так, что я смогла задуматься. Ашер все еще был красив, ничего не
изменилось, но теперь я могла дышать, двигаться, говорить. Хотя понятия не имела,
что сказать. Никогда до сих пор при нем тоже крест у меня не светился.
Это Жан-Клод спросил его:
- Что ты сделал, mom ami? Что ты сделал?
Он стоял спиной к свету от креста, прикрывая глаза полотенцем.
Ашер вскинул руку, защищая свой светлый взор.
- Я попытался подчинить ее разум, сколько нужно для наслаждения, но ardeur
был слишком силен.
Я глядела на них обоих в свете креста: один прикрыл глаза полотенцем, другой -
сгибом руки, и я ответила за Ашера:
- Он подчинил мой разум. Подчинил полностью и без остатка.
Произнося эти слова, я уже знала, что он сделал, и больше. Меня до того уже
подчиняли. И однажды это делал и Жан-Клод, когда мы встретились впервые. Но
способность туманить человеку разум встречается у двенадцати вампиров на дюжину.
Почти все молодые должны для этого поймать твой взгляд, но старым достаточно
просто о тебе подумать. У меня был почти полный иммунитет от этой силы, частично
из-за меток Жан-Клода, частично из-за природного таланта некромантии. Но к Ашеру
у меня иммунитета не было.
Крест продолжал светиться, вампиры защищали глаза, и даже когда они вот так
прятались от белого света, я все равно хотела их обоих, но теперь уже задумалась,
сколько здесь моего желания, а сколько фокусов Ашера. А, будь оно все проклято!
Глава 32
Мы перешли в спальню, но вовсе не для чего-нибудь приятного. Я вытерлась и
надела запасную одежду, которую хранила в "Цирке", хотя кроссовки пришлось надеть
мокрые. Крест был надежно упрятан под рубашку. Там он перестал светиться, но
сохранял какое-то пульсирующее тепло.
Жан-Клод повязал на пояс то самое синее полотенце, и оно спадало почти до
лодыжек. Полотенцем поменьше он замотал волосы, и синева ткани пригасила слегка
синеву глаз. Без волос его лицо казалось мальчишеским. И только скулы спасали его от
того, чтобы казаться совсем уж женственным. Он был красив, но чуть более
мужественной красотой, чем с волосами.
Ашер все еще был одет только в засохшую кровь и разлив собственных волос. И
расхаживал по комнате, как зверь по клетке.
Жан-Клод просто сел на край кровати, на ту же заляпанную кровью и другими
жидкостями простыню. Вид у него был обескураженный.
Я стояла от них как можно дальше, сцепив руки на животе. Кобуру я не стала
надевать, чтобы не поглаживать пистолет во время спора. Я хотела пригасить
враждебность, а не раздуть.
Жан-Клод опустил лицо на руки - осталась только бледная кожа и синяя ткань,
простыни и полотенца.
- Зачем ты это сделал, mom ami? Если бы ты повел себя как следует, мы уже
сейчас были бы вместе, как нам следует быть.
Не знаю, понравилась ли мне такая уверенность Жан-Клода в моих действиях, но
спорить, не солгав, я не могла, потому и не стала. Молчать в тряпочку - это для меня
очень необычный ход.
Ашер остановился и сказал:
- Анита ощутила, что я питаюсь. Она знала, что я могу полностью подчинить себе
ее разум. Она не сказала на это "нет". Она велела мне взять ее, кормиться от нее, и я так
и сделал. Я сделал то, что она мне сказала, и она знала, как я это буду делать, потому
что уже кормила меня до того.
Жан-Клод поднял лицо от ладоней, как утопающий за глотком воздуха.
- Я знаю, что Анита тебя кормила, когда ты умирал в Теннесси.
- Она меня спасла, - ответил Ашер. Он уже подошел к большой кровати с
четырьмя столбами.
- Oui, она тебя спасла, но ты тогда не подчинял себе ее разум полностью, потому
что я бы ощутил твое прикосновение к ее разуму и сердцу, а его тогда не было.
- Я попытался подчинить ее себе, потому что мне кажется, будто любой вампир,
который берет у нее кровь, как-то подпадает под ее власть, ее влияние. Как будто,
когда вампир питается, она управляет им, а не он ею.
Моя ситуация не поменялась, но это я не могла оставить без ответа.
- Поверь мне, Ашер, это все не так. Меня кусали вампиры, они подчиняли меня
себе.
Он посмотрел на меня своими невозможно светлыми глазами:
- Но когда это было? Я думаю, с тех пор твоя сила выросла существенно.
Мой взгляд скользил по его телу, отслеживая узор крови на этой бледной, чуть
тронутой золотом коже. Я закрыла глаза, потому что должна была перестать на него
смотреть, чтобы заговорить.
- Есть у тебя такое чувство, что ты должен делать то, что я велю?
Он задумался, и я подавила порыв посмотреть на него, посмотреть, как он думает.
- Нет, - ответил он тихо.
Я медленно вдохнула и выдохнула, открыла глаза и чертовски сильно напряглась,
чтобы смотреть только в лицо Ашеру, а не куда-нибудь еще.
- Видишь, значит, ты никак не в моей власти или что-нибудь в этом роде.
Он слегка наморщил лоб:
- Значит ли это, что ты в моей власти?
- Я не могу перестать на вас смотреть. Не могу перестать думать о том, что мы
сделали, что еще могли бы сделать.
Он резко засмеялся, и этот смех я ощутила на коже как удар.
- Да как же ты можешь о нас не думать, когда мы перед тобой в таком виде?
- Какой ты скромный, - сказала я, прижимая руки к себе, будто их совсем уже
больше девать было некуда.
- Анита, я тоже о тебе думаю. О бледной линии твоей спины, крутизне бедер,
холме зада подо мной. И это ощущение, когда я трусь о мягкое тепло твоей кожи.
- Перестань! - Мне пришлось отвернуться, потому что трудно стало дышать и
краска запила лицо.
- Почему? Ведь мы все трое сейчас думаем об этом.
- Ma petite не любит, когда ей напоминают о наслаждении.
- Mon Dieu, почему?
Я вовремя подняла глаза, чтобы увидеть это универсальное галльское пожатие плеч
у Жан-Клода. Оно может значить все и ничего. Обычно у него это получалось
грациозно, сегодня - устало.
- Анита! - сказал Ашер.
Я посмотрела на него и на этот раз сумела смотреть в глаза, да только глядеть в эти
восхитительные глаза было не намного менее соблазнительно, чем на это
восхитительное тело.
- Ты мне сказала, что хочешь ощутить меня у себя внутри, как я помню. И когда я
обнажил тебе шею, ты сказала: "Да, Ашер, да".
- Я помню, что сказала.
- Тогда как ты можешь на меня сердиться, если я сделал то, что ты просила? -
Он сделал три больших шага ко мне, и я попятилась. Это движение его остановило. -
Как ты можешь меня в этом винить?
- Не знаю, но так получается. Несправедливо это с моей стороны или нет, не
знаю, но так получается.
Тут заговорил Жан-Клод, как вздох ветра за одинокой дверью.
- Если бы ты только сдержан себя, mom ami, мы могли бы сейчас быть в ванне
втроем.
- Ну уж не знаю. - Мне удалось произнести это сердито, чем я была довольна.
Жан-Клод поднял на меня сине-черные глаза.
- Ты хочешь сказать, что отказалась бы от такой радости, только раз ее
попробовав?
На этот раз я не покраснела, а побледнела.
- В общем, это сейчас непонятно, потому что он сжульничал! - И я театральным
жестом показала на Ашера.
У него отвалилась челюсть.
- Как это я сжульничал?
Жан-Клод снова опустил лицо в ладони.
- Ma petite не позволяет воздействовать на нее вампирскими приемами.
Голос его звучал приглушенно, но как-то очень ясно.
Ашер посмотрел на него, на меня:
- Никогда?
Жан-Клод ответил, не двинувшись, не поднимая лица:
- Почти никогда.
- Значит, она никогда тебя не пробовала так, как нужно, - сказал Ашер с легким
удивлением.
- Так она решила, - ответил Жан-Клод и медленно поднял лицо. Я встретила
взгляд синих глаз, и в нем было чуть-чуть гнева.
Я не поняла весь этот разговор и не знала, хочу ли понимать, так что оставила его
без внимания. Всегда отлично умела не замечать того, от чего мне неудобно.
- Я хочу сказать, что Ашер воздействовал на меня вампирскими чарами. Он чемто
затуманил мои мысли о нем. И теперь я не узнаю, никогда не узнаю, какие чувства
были настоящими, а какие - внушенными.
На этой высокоморальной почве я хотя бы чувствовала себя уверенно.
Жан-Клод развел руками, будто хотел сказать: "Видишь? Я же тебе говорил".
Из лица Ашера начал уходить гнев, оставляя лишь пустую маску, которая у них
обоих так хорошо получалась.
- Значит, все это была просто ложь.
Я посмотрела на них обоих:
- Что была ложь?
- Что ты хочешь быть со мной и с Жан-Клодом.
Я нахмурилась:
- Нет, не ложь. Я это говорила, я этого хотела.
- Тогда моя бестактность ничего не меняет.
- Ты влез в мой разум, и я не считаю, что это всего лишь бестактность. Для меня
это очень серьезно.
Я поставила руки на бедра - все лучше, чем прижимать их к себе, чтобы никого не
коснуться. Я подогревала в себе гнев, потому что так легче было не замечать их
красоту. Ну, при гневе вообще меньше внимания обращаешь на красоту.
- Значит, ты все-таки солгала, - сказал Ашер, и на лице его почти не было
выражения.
Мне неприятно было смотреть, как он в себе замыкается, но я не знала, как этому
помешать.
- Нет, черт побери, это не была ложь! Это ты изменил правила, Ашер, не я.
- Я ничего не менял. Ты сказала, что мы будем вместе. Ты мне предложила вашу
постель. Ты молила меня войти в тебя. Жан-Клод сказал, что твою милую задницу
трогать нельзя, а глубина для удовольствия у тебя была заполнена. Так куда я должен
был деваться?
Я постаралась не покраснеть - не вышло.
- Это говорил ardeur, и ты это знал.
Он отступил почти до края кровати и свалился на синие простыни, ухватившись за
столб, чтобы не соскользнуть. Лицо его было пустым, но тело реагировало так, будто я
его ударила, и я поняла, что сказала что-то не то.
- Я говорил, что, когда остынет ardeur, ты найдешь способ отвергнуть меня,
отвергнуть это, - он показал на Жан-Клода и на кровать, - и ты именно так и
поступила.
Оттолкнувшись от кровати, он встал, на секунду уцепился за деревянный столб,
будто не был уверен, что ноги его выдержат, потом осторожно шагнул от нее прочь,
почти шатаясь, потом сделал еще шаг, еще и еще. И каждый был увереннее
предыдущего. Он шел к двери.
- Подожди! Не можешь же ты просто так уйти! - сказала я.
Он остановился, но так и остался стоять ко мне красивой спиной, когда ответил:
- Я не могу уехать, пока здесь Мюзетт. Я не дам ей повода забрать меня с собой
обратно ко двору. Если я не буду никому принадлежать, она это сделает, и у меня не
будет оснований для отказа. - Он потер плечи руками, как от холода. - Когда
Мюзетт отбудет, я подам прошение о переводе к другому Мастеру города. Есть такие,
которые согласятся меня взять.
Я подошла к нему.
- Нет, нет. Ты мне должен дать какое-то время подумать о том, что ты сделал. Так
уходить нечестно.
Я почти дошла до него, когда он обернулся, и ярость на его лице остановила меня,
как удар о стену.
- Нечестно? А честно, когда тебе предлагают все, что ты в этом мире хочешь и
думал, что никогда уже не получишь, а потом вырывают у тебя из рук? А за что? За то,
что ты сделал именно то, что тебе сказали, о чем тебя просили.
Он не кричал, но голос его дрожал от злости, и каждое слово втыкалось в меня
раскаленной кочергой.
Перед лицом такой ярости я лишилась слов.
- Я не останусь, не могу остаться смотреть на тебя с Жан-Клодом. Я не могу
видеть вас и быть отторгнутым от ваших рук, от ваших объятий, от вашей нежности.
- Он закрыл лицо руками и издал тихий звук. - Быть с нами, любить нас - это
значит поддаться на соблазн нашей силы. - Он оторвал руки от лица, и я увидела, как
синеют его глаза - гнев восполнял недостаток крови. - Мне даже присниться не
могло, что Жан-Клод этого не сделал. - Он посмотрел на второго вампира, все еще
сидящего на краю кровати. - Как ты мог быть с ней так долго и устоять против
искушения?
- Она очень твердо настроена против таких вещей, - сказал Жан-Клод. - По
крайней мере она пожелала отдать тебе кровь. Я никогда не знал такого счастья.
Ашер нахмурился, и к его лицу это очень не шло. Хмурый ангел.
- Это меня до сих пор поражает, хоть я и знал. Но она дарует тебе свои чары, а я
теперь не узнаю их никогда.
Все это было для меня слишком быстро.
- Жан-Клод понимает правила, и мы оба живем по ним. Правда, именно сейчас я
готова была эти правила изменить, но Ашеру было об этом знать не обязательно.
Он покачал головой, рассыпав пену волос по плечам.
- Даже если бы я понимал правила, Анита, я не смог бы им подчиняться.
Тут нахмурилась я:
- Почему?
- Анита, мы не люди, как бы хорошо некоторые из нас ни притворялись. Но в нас
не все плохо. Ты вошла в наш мир, но отказываешься от лучшей его части, видя только
худшую. А самое ужасное - что ты отказываешь Жан-Клоду в том, что лучше всего в
его мире.
- Что это значит?
- Он хранит тебе верность, но он не получает полного наслаждения ни от тебя, ни
от кого-либо другого. - Ашер сделал жест, которого я не поняла. - Я вижу это
выражение у тебя на лице, Анита, чисто американское выражение. Секс - это не
просто сношение, даже не просто оргазм, и для нас это особенно верно.
- Почему? Потому что вы французы?
Он посмотрел на меня так серьезно, что моя попытка обратить все в шутку
осталась не осуществленной.
- Мы вампиры, Анита. Более того, мы - мастера вампиров линии Белль Морт.
Мы можем дать тебе такое наслаждение, какого не даст никто другой, и мы можем
испытать такое наслаждение, которое недоступно никому. Согласившись себя
ограничить, Жан-Клод отказал себе в огромной доле того, что делает мир терпимым и
даже приятным.
Я посмотрела на Жан-Клода:
- И много ли ты придерживал?
Он не смотрел мне в глаза.
- Жан-Клод!
- Я не могу превратить свой укус в истинное наслаждение, как может Ашер. Я не
могу подчинить себе твой разум полностью, как он.
- Я спрашивала не об этом.
Он вздохнул.
- Есть вещи, которые я умею и которых ты не видела. Я старался следовать твоим
желаниям во всем.
- Ну а я этого делать не буду, - заявил Ашер. Мы оба повернулись к нему. -
Анита всегда найдет причину, по которой не сможет открыто принять нас обоих. Она
даже не позволяет своему единственному вампиру быть истинным вампиром. Как же
она выдержала бы полное прикосновение двоих?
- Ашер! - начала я, но не знала, что сказать дальше. Знала я только, что у меня
болит в груди и трудно дышать.
- Нет, ты всегда найдешь в своих мужчинах что-то недостаточно хорошее,
недостаточно чистое. Ты приходишь к нам из нужды, даже из любви, но этого никогда
не достаточно. И ты никогда не позволишь нам быть достаточными даже для себя. -
Он снова покачал головой, и вспышка золотистой радуги заиграла под светом. - У
меня слишком хрупкое сердце для таких игр, Анита. Я тебя люблю, но я не могу так
жить, не говоря уже о том, чтобы так любить.
- У меня даже времени не было понять, что ты применил ко мне вампирские
чары.
Он положил руки мне на плечи, и от тяжести их мне стало тепло.
- Если бы этого не было, ты бы нашла что-то другое. Я видел тебя с Ричардом,
Жан-Клодом, теперь с Микой. Мика проходит твой лабиринт, просто соглашаясь со
всем, чего ты просишь. Жан-Клод находит проход в нем, отсекая себя от неимоверных
наслаждений. Ричард не идет в твой лабиринт, потому что у него есть свой, и такие
запутанные отношения невозможно иметь более чем с одним. Кто-то должен пожелать
идти на компромисс, и ни ты, ни Ричард не способны на это в достаточной степени.
Он отпустил меня, и без его рук я чуть не пошатнулась, будто он убрал прикрытие,
и я оказалась посередине бури. Он снова пошел к двери.
- Я думал, что пойду на все, чтобы быть с Жан-Клодом и его новой слугой. Я
думал, что пойду на все, чтобы снова оказаться в убежище объятий двоих, которые
меня любят. Но теперь я знаю, что твоя любовь всегда обставлена условиями, и как бы
хороши ни были твои намерения, что-то всегда удержит тебя, Анита. Что-то не дает
тебе полностью отдаться моменту, тому сверкающему чуду, которое зовется любовью.
Ты сдерживаешь себя и сдерживаешь тех, кто тебя любит. Я не могу жить, если мне в
один миг будет предложена твоя любовь, а в следующий отобрана. Я не могу жить в
наказании за то, чего я не могу изменить.
- Это не наказание, - сказала я и сама удивилась насколько у меня оказался
сдавленный голос.
Он грустно улыбнулся и набросил волосы на изрытую рубцами щеку - теперь он
глядел на меня безупречным профилем.
- Цитирую тебя, ma cherie: "Фига с два". - Он повернулся и пошел к двери.
Я позвала:
- Ашер! Прошу тебя...
Он не остановился. Дверь за ним закрылась, и в комнате воцарилась глубокая
тишина.
И в этой тишине заговорил Жан-Клод, и от его тихого голоса я вздрогнула.
- Собери свои вещи, Анита, и иди.
Я посмотрела на него, сердце забилось у меня в горле, и я испугалась - понастоящему.
- Ты меня выгоняешь? - Даже голос прозвучал не по-моему.
- Non. Но сейчас мне надо побыть одному.
- Ты же еще не ел?
- Ты хочешь сказать, что желаешь дать мне пить? Сейчас?
Он говорил, глядя в пол, а не на меня.
- На самом деле сейчас я больше вроде как не в настроении, - сказала я, пытаясь
говорить обычным голосом. Жан-Клод не выгоняет меня из своей жизни, но мне не
нравилось, что он на меня не смотрит.
- Я буду есть, но только для еды, а ты не еда. Так что, пожалуйста, уходи.
- Жан-Клод...
- Уходи, Анита, уходи. Мне сейчас не нужно, чтобы ты была здесь. Мне сейчас не
нужно тебя видеть.
В его голосе послышались первые струйки злости, как бывает, когда
предохранитель вспыхнет и по нему побежит огонек, но он пока еще не сгорел.
- Если я скажу, что прошу прощения, это поможет? Сама удивилась, какой у меня
был жалкий голос.
- То, что ты понимаешь, что тебе есть за что извиняться, уже начало, но этого не
хватит - сегодня. - Тут он посмотрел на меня, и глаза его блестели - не силой, а
непролитыми слезами. - И это не мне ты должна принести извинения. А теперь иди,
пока я не сказал ничего такого, о чем мы оба пожалеем.
Я открыла рот, хотела ответить, но он протянул поднятую ладонь и сказал просто:
- Нет.
Я подобрала пистолет и кобуру. Мокрые шмотки оставила на полу в ванной. Я не
оглянулась и не попыталась поцеловать его на прощание. Наверное, дотронься я до
него, он бы сделал мне больно. То есть не стукнул бы, но есть тысяча способов
причинить боль тому, кого любишь, не связанных с физическим насилием. В его
глазах светились слова, и целый мир боли был в них. Я не хотела слышать этих слов.
Не хотела ощущать эту боль. Ни видеть, ни ощущать, ни втирать их в раны
собственного сердца. Я считала, что я права, что у девушки должны быть какие-то
правила. Я не позволяю вампирам трахать себе мозги, хватит с них тела. Час назад это
казалось мне хорошим правилом.
Я закрыла за собой дверь, прислонилась к ней и постаралась вдохнуть так, чтобы
вдох не был прерывистым. Час назад мой мир был куда как прочнее.
Так я и тряслась, прислонясь к двери, когда ко мне подошел Натэниел. Я его сперва
не видела, хотя он встал прямо передо мной. Я уставилась на пол и сперва увидела его
кроссовки, ноги, шорты и лишь потом медленно подняла глаза к его лицу. Как будто
очень долго я смотрела вдоль его тела, пока нашла это знакомое лицо с теми же
сиреневыми глазами.
- Анита... - сказал он тихо.
Я протянула поднятую лад
...Закладка в соц.сетях
