Жанр: Триллер
Голос нашей тени
...- бум! - и все, и случилось. Никаких вопросов, и
право на "бум" - обоюдное. Справедливо?
- Да, вполне справедливо.
Она невероятно крепко стиснула меня, так что я чуть не задохнулся. Глядя на нее, не скажешь, что
она такая сильная. И от этого предвкушать "бум" было еще чудеснее.
Я пробыл в Нью-Йорке почти два месяца, прежде чем позвонила Индия. Сравнивая мои
усиливающиеся чувства к Карен с тем, что прежде испытывал к Индии, я понимал, что никогда не был
по-настоящему влюблен в Индию. И оттого ощущал вину. Но Карен, Нью-Йорк и все очарование от
этой новой жизни заслонили от меня толстым бархатным занавесом все, что случилось в Вене.
Оставаясь один, я думал, что буду делать, если она позвонит или если от нее придет письмо. И,
откровенно говоря, не знал.
Когда я был маленьким, справа от нас сгорел дом. И целый год после этого я пугался, когда из
города доносилась пожарная сирена. Ревела она так, что сразу было ясно, где пожар: четыре раза -
значит, в восточном районе, пять раз - в западном. Но для меня это не имело значения. Где бы ни был,
я бежал к телефону и звонил домой - убедиться, что там все в порядке. И вот - со времени того
пожара миновал почти год - играл я после школы в панчбол [Панчбол - улично-дворовый вариант
бейсбола, без биты: мяч отбивается рукой], когда вдруг заревела сирена. Внутри у меня ничего не
всколыхнулось, и я понял, что я снова в порядке. Как раз в тот вечер загорелся дом слева от нашего.
- Джозеф Леннокс?
- Да.
Я был один дома. Карен была на педсовете. На улице шел снег. Держа трубку, я смотрел, как в
воздухе кружатся снежинки.
- Вызывает Вена. Одну минутку, пожалуйста.
- Джои? Это Индия. Джои, ты слушаешь?
- Да, Индия, слушаю! Как ты там?
- Не очень, Джои. Думаю, тебе нужно вернуться.
Карен вошла в свою квартиру с большой коробкой под мышкой.
- Ух ты, глаза-то сразу как загорелись. И не надейся, это не тебе. Сейчас покажу.
Я всегда был рад ее видеть. Никто из нас еще не дошел до стадии "бум", но несколько дней мы
наслаждались балансированием на восхитительной грани предвкушения. Карен скинула пальто на
кушетку и наклонилась чмокнуть меня в нос - ее любимая форма приветствия. От нее шел холод, и ее
щеки были мокрые от растаявшего снега. Ей не терпелось устроить свой показ, и она не заметила
ничего особенного.
Я взглянул в окно и на мгновение задумался, идет ли снег в Вене. Вернувшийся Пол так запугал
Индию своими "Малышовыми" фокусами, что по телефону она казалась на грани истерики. Как-то
ночью, когда она ложилась в постель, в их спальне вспыхнули занавески. Через несколько секунд они
потухли, но это был лишь последний случай. Индия призналась, что после моего отъезда Пол все время
не оставлял ее в покое, но она старалась скрывать это от меня, так как надеялась, что он явится ей и
поговорит. Но он не явился, и теперь она была на грани срыва.
- ТА-ДА! - Карен шагнула в гостиную в одном бикини с гавайской росписью и паре ковбойских
сапог, которыми я давно восхищался в витрине.
- Ты думал, я забыла, да? Ха! А вот и нет! С Днем ковбойских сапог тебя! Если я сейчас же не
сниму эти штуки, так и останусь с кривыми ногами.
Она села рядом со мной и стянула сапоги, потом взяла один и провела рукой по голенищу.
- Продавец сказал, что, если ты будешь заботиться о них и чистить с кремом, эта кожа протянет
сто пятьдесят лет.
Возбужденная своей выходкой, Карен посмотрела на меня с такой прелестной улыбкой, что
несколько секунд я думал: к черту все, не могу я уехать и оставить эту женщину одну. Мне не было
дела ни до чего, кроме этого лица, этих ковбойских сапог, этой комнаты и этого момента. Вот и все. К
черту все! Да и все равно, что я могу сделать в Вене? Что такого я в силах совершить, чего не могла бы
Индия? Зачем мне ехать? Закрыть эту дверь в своем мозгу, крепко ее запереть и как можно дальше
забросить ключ. Basta. Если бы я смог удержаться и не открывать ее снова, а еще лучше - совсем
забыть про эту дверь, то все проблемы уладились бы одним махом. Что тут такого трудного? Что
важнее - любовь или кошмары?
- Тебе они не нравятся.
Она бросила сапоги и отпихнула их босой ногой.
- Нет, Карен, что ты.
- Они не того цвета. Тебе они противны.
- Нет, это лучший подарок из всех, что мне когда-либо делали.
- Так что же не так? Почему ты такой хмурый?
Я слез с кушетки и подошел к окну.
- Сегодня мне звонили из Вены.
Карен не смогла скрыть своих чувств; от слова "Вена" у нее так резко перехватило дыхание, что я
услышал это через всю комнату, совершенно явственно.
- Хорошо. И что она сказала?
Я хотел, хотел рассказать ей! Я хотел сесть рядом, взять ее за руки, за эти прелестные ручки, и
рассказать все во всех подробностях. Потом я хотел спросить эту мудрую и великодушную женщину:
ради бога, как мне поступить? Но ничего такого я не сделал. Зачем впутывать ее во все это? Это было
бы жестоко и не нужно. Прав я был или нет, но впервые в жизни я осознал, что любовь означает
делиться хорошим и пытаться изо всех сил скрыть плохое, какого бы вида и масти оно ни было. И
потому я ничего не сказал о загадочных происшествиях в Вене. Сказал только, что Индия в очень
плохом состоянии и просила приехать и помочь ей.
- Она не врет, Джозеф? И ты не врешь мне?
- Да, Карен - мы не врем.
- Не врете...
Она снова взяла один сапог и осторожно положила его на кофейный столик. Потом зажала уши,
словно в комнате вдруг стало невыносимо шумно. Странным образом "Крик" оказался прямо позади
нее, и Карен на кушетке жутковато напоминала жертву терзаний с картины Мунка.
- Это неправильно, Джозеф.
Я присел рядом и обнял ее за плечи. Она не сопротивлялась. В голове у меня было совершенно
пусто, и лишь болталась одна мысль - какие холодные у нее плечи. Какой контраст по сравнению с
Индией, которая всегда была теплой.
- Хочется сказать столько всего стервозного, но не буду. Просто это неправильно.
Я долго укачивал ее.
- Я хочу верить тебе, Джозеф. Я хочу, чтобы ты сказал мне, что летишь назад просто помочь той
женщине, а как только освободишься, вернешься ко мне. Я хочу, чтобы ты сказал мне это, и хочу
поверить этому.
- Это так. Именно это я и собирался сказать. - Я проговорил это, прижавшись головой к ее
голове. Она легонько оттолкнула меня и посмотрела мне в лицо.
- Да, скажи это теперь, но я боюсь, Джозеф. Майлз тоже так говорил. Он говорил мне, что ему
нужно уладить кое-что в своей жизни, а потом он вернется ко мне. Конечно, конечно, вернется. Я была
такая простофиля. Он не вернулся! Ушел ненадолго, а это "недолго" никак не кончалось. Я ему тоже
хотела верить. Я верила ему, Джозеф, но он не вернулся! Один раз он позвонил, верно? Знаешь, чего он
хотел? Он хотел переспать со мной. И все. Он был мил и забавен, но все, чего он хотел, - это
переспать со мной. Помнишь, я сказала тебе, что в ту ночь кое-чему научилась? Ну, так вот.
Она снова стала раскачиваться, но на этот раз жестко и механически, как машина.
- Я не Майлз, Карен. Я люблю тебя.
Она остановилась.
- Да, и я тебя люблю, но кому верить? Иногда я чувствую себя такой маленькой и одинокой, и
это как смерть. Да, вот что такое смерть - место, где некому верить. Джозеф!
- Что?
- Я хочу верить тебе. Я хочу верить каждому сказанному тобой слову, но я боюсь. Я боюсь, ты
скажешь, что тебе надо ненадолго уехать, а потом... Ох черт! Как я ненавижу это!
Она встала и начала ходить по комнате.
- Видишь? Видишь? Я только что так испугалась, что начала тебе врать! Уже после той ночи,
когда я по-новому поняла наши с ним отношения, Майлз опять звонил мне. Ты ведь не знал этого, нет?
Мое сердце упало, когда я услышал его имя, но я промолчал и ждал, что она скажет дальше.
Дождался я не сразу. Все это время она ходила по комнате. От вида того, как ее маленькие босые ноги
ступают по полу среди зимнего вечера, мне стало еще хуже.
- Он звонил мне пару дней назад. Мне никогда не хватало духу просто сказать кому-то "хватит",
но после той ночи я хотела сказать ему именно так. То есть хотела на девяносто процентов, но
оставались какие-то десять процентов, твердившие мне: "Осторожнее, не сжигай мосты, дорогая". А
знаешь, что случилось, когда он позвонил последний раз? Богом клянусь, это правда, Джозеф, так что
помоги мне. Он позвонил и пригласил меня на каток в Рокфеллер-Центр. Знает ведь, как я это люблю.
Он ничего не забывает, гад такой. И никогда не упустит случая воспользоваться. Потом немного
горячего какао. Но знаешь, что я ему ответила, Джозеф? Насчет сжигания мостов? Я сказала: "Извини,
Майлз, Карен только что влюбилась и не может подойти к телефону!" И повесила трубку. Сама! И мне
стало так хорошо при этом, что я снова ее сняла и повесила.
Она рассмеялась и, довольная воспоминанием, уперла руки в бока и улыбнулась стене.
- Но ты сказала, что он воспользовался тобой в последний раз, когда вы виделись. Ты попрежнему
хотела с ним встречаться после этого?
- Не в тот раз, нет! У меня был ты. Но как же теперь, Джозеф? Ты уедешь, а вдруг он позвонит
снова? Наверняка позвонит - у него самомнение с эту комнату величиной. Что мне делать, если он
позвонит?
- Тогда встречайся с ним. - Я не хотел говорить этого, но пришлось. Пришлось.
- На самом деле ты так не считаешь.
- Нет, считаю, Карен. Мне страшно это говорить, но я действительно так считаю.
- Тебя это не расстроит?
Ее глаза расширились, но не сказали мне ничего - во всяком случае, я не понял. В голосе
слышался лед.
- Это кол мне в сердце, милая, если хочешь истинной правды. Но тебе придется. И ты мне тоже
не лги, Карен. Какая-то часть в тебе хочет солгать, правда?
Она поколебалась, прежде чем ответить. Я оценил тот факт, что она действительно подумала,
прежде чем заговорила.
- И да, и нет, Джозеф, но, думаю, теперь мне придется это сделать. Ты должен лететь обратно в
свою Вену, а я - опять повидаться с Майлзом.
- О господи!
- Джозеф, пожалуйста, скажи мне правду.
- Правду? Правду о чем, Карен?
- О ней. Об Индии.
- Правда такова: мне ненавистна мысль, что ты увидишься с ним. Мне ненавистно, что придется
ехать в Вену. По множеству причин я действительно боюсь того, что может случиться, когда я туда
приеду. И мне страшно, что будет здесь между тобой и ним. Скажем так: я теперь много чего боюсь.
- И я тоже, Джозеф.
Глава третья
Я прилетел назад в своих ковбойских сапогах. В них я чувствовал себя странно, меня вело из
стороны в сторону, как пьяного на карусели. Но я ни за что не хотел их снимать. Накануне вечером я
упаковал чемодан - он оказался гораздо полнее, чем был, когда я приехал в Америку. Вся моя жизнь
стала полнее, чем была, когда я приехал. Но Индия страдала в Вене, и какая-то часть меня - новая и,
как я надеялся, лучшая часть - говорила, что, несмотря на обретенное недавно счастье или что-то
близкое к нему, теперь мой долг - вернуться и сделать все возможное, чтобы помочь ей, как бы
бесполезно это ни казалось и как бы мне ни хотелось остаться с Карен в Нью-Йорке. И даже глядя в тот
вечер на Карен, такую маленькую и подавленную на кушетке, я знал, что должен пожертвовать своим
хотением ради чужого благополучия. Несмотря на мучительное нежелание уезжать из Америки, сам
этот поступок мог оказаться единственной вещью в моей жизни, которая даст мне возможность думать
о себе немного лучше. Точно сказала Карен - это неправильно, но так нужно. Расставание наше было
тяжелым и полным слез. В последний момент мы едва устояли, чтобы не переспать в первый и
единственный раз. К счастью, у нас хватило душевных сил избежать неразберихи, которую это
неизбежно породило бы.
Люди думают, что в Австрии много снега, что это какая-то Снежная Страна Чудес. Так оно и есть,
если не считать Вены, где зима почти бесснежная. И все же в день моего прибытия там была такая
страшная метель, что нас посадили в Линце и остаток пути пришлось проделать на поезде. Когда мы
прилетели, в Линце тоже шел снег, но это был хрустящий легкий снежок, и снежинки лениво, не
торопясь опускались на землю. А Вена подверглась натуральной снежной осаде. Светофоры на
проводах дергались и крутились от ветра. У вокзала выстроился длинный ряд такси - все с цепями на
колесах и со слоем снега на крыше. Моего таксиста очень занимала эта непогода, и всю дорогу он
рассказывал мне, как какой-то бедняга насмерть замерз в своем доме и как в кинотеатре от снега
рухнула крыша... Это напомнило мне отцовские письма.
Я ожидал, что квартира окажется холодной и безжизненной, но, как только я открыл дверь, меня
поразил запах пряной жареной курицы и нагретой батареи.
- Слава вернувшемуся герою!
Индия выглядела так, словно провела месяц на острове Маврикий.
- Ты так загорела!
- Да, я открыла для себя солярий. Как я выгляжу? Ты положишь свой багаж или ждешь чаевых?
Я поставил чемоданы, и она изо всех сил обняла меня. Я тоже обнял ее, но в отличие от того, что
было при моей встрече с отцом, тут я отпустил первым.
- Дай мне на тебя полюбоваться. Как ты сумел уберечься в Нью-Йорке от грабителей? Ну,
поговори со мной! Я ждала два месяца, чтобы услышать твой голос.
- Индия...
- Я так боялась, что тебя задержит снег. Я столько раз звонила в аэропорт, что в конце концов
они выделили мне личного оператора справочной. Скажи что-нибудь, Джои. Ты пережил миллион
приключений? Я хочу услышать о них прямо сейчас.
Слова вылетали из нее пулеметной очередью. Она еле успевала набрать в грудь воздуха, как из нее
вырывалось новое предложение, как будто она боялась, что его затопчет следующее.
- Я решила прийти сюда и приготовить что-нибудь, потому что...
- Индия!
- ...и знала... Что, Джои? Великий Молчальник хочет что-то сказать?
Я положил руки ей на плечи и крепко сжал.
- Индия, я вернулся. Я здесь. Успокойся, дружок.
- Что это значит "успокойся"? - Она замерла с полуоткрытым ртом и поежилась, словно ее
пробрал холод с улицы. Кухонный венчик из ее руки выпал на пол. - Ой, Джо, я так боялась, что ты не
вернешься!
- Я здесь.
- Да, ты в самом деле здесь. Привет, pulcino!
- Привет, Индия.
Мы улыбнулись друг другу, и она уронила голову на грудь. Потом помотала ею из стороны в
сторону, и я обнял ее крепче.
- Я дома, Индия. - Я произнес это мягко, как говорят "спокойной ночи" ребенку, укутав его в
одеяло.
- Ты хороший, Джо. Ты мог не возвращаться.
- Давай не будем об этом. Я здесь.
- Ладно. Как насчет курицы?
- Я готов.
Ужин прошел хорошо. Поев, мы явно повеселели. Я рассказал Индии о Нью-Йорке, но про Карен
умолчат, оставив для другого раза.
- Дай мне посмотреть на тебя. Встань.
Она внимательно осмотрела меня, напоминая человека, осматривающего подержанную машину
перед покупкой.
- Ты совсем не поправился, видит бог, но лицо смотрится неплохо. Нью-Йорк пошел тебе на
пользу, а? А как я выгляжу? Как Джудит Андерсон [Джудит Андерсон (1897 - 1992) - американская
актриса родом из Австралии. Прославилась на сцене, но в полной мере повторить этот же успех в кино
не сумела и снималась преимущественно в характерных ролях. В хичкоковской "Ребекке" (1940, по
Дафне Дюморье) играла экономку, миссис Данверс. Также снималась в фильмах "Кровавые деньги"
(1933, реж. Роуленд Браун), "И не осталось никого" (1945, по роману Агаты Кристи "Десять негритят",
реж. Рене Клер), "Дневник камеристки" (1946, реж. Жан Ренуар), "Призрак розы" (1946, с Михаилом
Чеховым, реж. Бен Хехт), "Фурии" (1950, реж. Энтони Манн), "Саломея" (1953, реж. Уильям Дитерль),
"Десять заповедей" (1956, с Карлтоном Хестоном, Юлом Бриннером, Винсентом Прайсом, Эдвардом Г.
Робинсоном, Джоном Каррадином, реж. Сесиль Демилль, авторимейк его же ленты 1923 г.), "Кошка на
раскаленной крыше" (1958, с Полом Ньюменом и Элизабет Тейлор, по пьесе Теннесси Уильямса, реж.
Ричард Брукс), "Золушка" (1960, с Джерри Льюисом и Каунтом Бейси, реж. Фрэнк Ташлин).
Единственный в истории лауреат двух премий "Эмми" за одну и ту же роль (леди Макбет в
телепостановках 1954 и 1960 гг.). В том же 1960 г. удостоена в Британии титула дамы (женский аналог
рыцарского титула)] с загаром, верно?
Я сел и взял свой бокал.
- Ты выглядишь... Не знаю, Индия. Ты выглядишь именно так, как я и ожидал.
- А как это?
- Усталой. Напуганной.
- Плохо, да?
- Да, плоховато.
- Я думала, загар это скроет.
Она отодвинулась от стола и положила на голову салфетку, так что та совсем скрыла ее глаза.
- Индия.
- Не беспокой меня. Я плачу.
- Индия, хочешь рассказать мне, что тут делается, или лучше подождать? - Я отнял у нее
салфетку и увидел, что глаза мокрые.
- Зачем я заставила тебя вернуться? Что хорошего из этого выйдет? Я не могу понять Пола, я не
могу с ним поговорить. Он являлся, и являлся, и являлся, и каждый раз был момент, когда я думала, что
у меня хватит духу сказать: "Погоди, Пол. Выслушай меня!" Но все получалось так глупо. Так поидиотски.
Я взял ее за руку, и она испуганно стиснула мою.
- Джо, это так ужасно. Он не уйдет. Ему это очень нравится. Что я могу поделать? Джои, что мне
делать9
Как можно ласковее я проговорил:
- А что ты делала до сих пор?
- Все. Ничего. Ходила к хироманту. К медиуму. Читала книги. Молилась. - Она презрительно
провела рукой по волосам, распустив их волной. - Индия Тейт, охотник за привидениями.
- Я не знаю, что тебе сказать.
- Скажи: "Индия, я здесь, и у меня есть миллион ответов на все твои вопросы". Скажи: "Я
вышвырну всех этих призраков и снова согрею твою постель - просто спрашивай меня, потому что я
Твой Ответ На Все Вопросы".
Она грустно посмотрела на меня, заранее зная, что я отвечу.
- От Земли до Солнца девяносто три миллиона миль. Позиция питчера - в девяноста футах от
основной базы. "Третьего человека" поставил Кэрол Рид ["Третий человек" (1949): классический
"нуаровый" триллер по мотивам рассказа Грэма Грина, в главных ролях - Джозеф Коттен (1905-1994)
и Орсон Уэллс (1915-1985). "Я никогда не знал старой Вены, довоенной, с музыкой Штрауса", - такой
фразой открывается фильм, действие которого происходит в новой Вене, поделенной на зоны
оккупации, царстве черного рынка. Персонаж Джозефа Коттена - писатель-неудачник - приезжает в
австрийскую столицу по приглашению своего старого друга, предложившего ему работу (персонаж
Орсона Уэллса), но тот, оказывается, умер, вернее, так поначалу кажется, на деле же все куда сложнее...
Кэрол Рид (1906 - 1976) - выдающийся режиссер, удостоен в 1952 г. рыцарского титула. Снимал
фильмы "Звезды смотрят вниз" (1939, по А. Дж. Кронину), "Киппс" (1941, по Г. Уэллсу), "Наш человек
в Гаване" (1960, по Гр. Грину), "Оливер!" (1968, "оскароносный" мюзикл по диккенсовскому "Оливеру
Твисту")]. Как тебе эти ответы?
Она взяла вилку и легонько постучала меня ею по тыльной стороне ладони.
- Джо, ты недоносок - но милый недоносок. Можно попросить тебя об одолжении?
Я не отличаюсь особой интуицией, но на этот раз, еше не услышав просьбы, понял, что она
скажет. И оказался прав.
- Можно лечь с тобой в постель?
Словно поняв мои колебания, она не стала ждать ответа, а, не глядя на меня, встала из-за стола и
пошла к двери спальни.
- Не выключай здесь свет. В эти дни мне не хочется думать о темном доме.
Эта последняя фраза поразила меня, и, так и не поняв, как теперь вести себя здесь, я последовал за
Индией.
В самолете я решил по возвращении не спать с Индией. Дал самому себе тайный зарок хранить
верность Карен, как бы наивно это ни казалось. Я чувствовал, что, если сдержу данное себе слово,
Карен каким-то образом узнает об этом или почувствует неким глубинным загадочным чутьем,
свойственным женщинам, и это утешит ее, когда мы снова встретимся. Я не знал, где произойдет наша
встреча, но был уверен, что она состоится.
Знакомый свет знакомой лампы в знакомой комнате. Индия вынула из волос две маленькие
коричневые гребенки и уже расстегивала верхнюю медную пуговицу на джинсах. Я уже видел белую
полоску ее трусов. Стоя в дверях, я старался не смотреть на нее и никак не реагировать на
непреднамеренную чувственность ее действий. На мгновение, когда ее руки поднялись над головой, она
замерла и посмотрела на меня со смесью желания и надежды, отчего показалась шестнадцатилетней
девочкой, перед которой открыты в мире все пути. Как нечестно! Она не должна была показываться мне
с этой стороны, когда я хотел лишь помочь ей, а не любить ее. Я почувствовал, как забился пульс у меня
на горле, и испугался столь причудливой реакции собственного сердца.
- У тебя такой вид, будто ты проглотил раковину от устрицы. С тобой все в порядке?
- У-гу.
Она уже снова интимными движениями снимала одежду и как будто не слышала меня. Я был
благодарен ей за это, так как мне требовалось время, чтобы стряхнуть ее неуверенные чары.
Я только включил свет в туалете, когда Индия издала вопль.
Первое, что я увидел, - это ее, стоящую у кровати в одних белых трусиках и смотрящую вниз.
Груди у нее выглядели гораздо старее, чем у Карен.
Она уже стянула с кровати покрывало. Там аккуратным рядком лежали фотографии из "Плейбоя".
Влагалища у женщин были вырезаны, и на их место вклеены лица - стариков, детей, собачьи морды.
Все они чрезвычайно весело улыбались. И на каждой картинке где-нибудь имелась надпись большими
неровными буквами:
Добро пожаловать домой, Джо! Хорошо, что ты снова с нами!
Жители Вены, привычные к снегу в австрийских горах, казалось, были в ужасе оттого, что он
решил навестить их в городе, да еще в таком количестве. В городе хозяйничали дети и редкие, еле
ползущие машины. Я видел через окно, как какой-то человек и его собака одновременно
поскользнулись и упали. Через каждые несколько часов снегоочистители пытались сгрести снег с
проезжей части, но тщетно.
Индия в ту ночь осталась со мной, но я только держал ее в объятиях и пытался успокоить. По ее
настоянию я убрал картинки с постели и сжег в раковине, превратив в серо-фиолетовые хлопья, после
чего смыл пепел.
На следующее утро несколько часов слабо светило солнце, но позже небо затянуло облаками, и,
когда мы вышли на улицу, снова валил снег.
- Я хочу прогуляться. Может быть, пройдемся? Она держала меня под руку и внимательно
глядела под ноги. На каждом шагу ее высокие резиновые сапоги по икры утопали в белизне.
- Конечно, но, думаю, лучше идти по проезжей части.
- Не знаю почему, но сегодня я чувствую себя гораздо лучше. Может быть, просто оттого, что
вышла.
Она посмотрела на меня, и ее глаза, изо всех сил пытавшиеся выглядеть счастливыми и
беззаботными, умоляли согласиться. Полнейшая белизна мира немного сглаживала тревоги прошедшей
ночи. Но у меня было сильное чувство, что, куда бы мы ни пошли и что бы ни делали, за нами
наблюдают.
Индия нагнулась и набрала пригоршню снега. Она попыталась слепить снежок, но снег был
слишком свежий и легкий и не слипался.
- Для этого лучше всего снег, который уже успел полежать.
Мы стояли посреди улицы, и я оглядывался, нет ли машин.
- Индия, мы идем или как?
- Я притворяюсь, что мне все это интересно, чтобы не спрашивать тебя, почему прошлой ночью
ты не занялся со мной любовью.
- Прошлой ночью? Ты с ума сошла?
- Я хотела.
- Даже после всего этого?
- Из-за всего этого, Джои.
- Но, Индия, он же... Он мог быть там.
- Жаль. Я хотела тебя.
- Брось. Пошли.
Она выбросила снежок и взглянула на меня.
- Знаешь что? Ты обращаешься со мной, как с зачумленной.
- Прекрати! - Моя растерянность перешла в злость. Ту злость, что возникает, когда чувствуешь
справедливость упрека, но не хочешь ее признавать.
- Ты сказал, что он мог быть в комнате. Но знаешь что, Джо? Он в этой комнате уже несколько
месяцев. Знаешь, каково это - месяцами чувствовать его рядом? Это дерьмово, Джо. Боже мой, как я
хотела, чтобы ты вернулся! Если ты вернешься, что из того, что он там? Месяцы, Джо. Вот так жить в
одиночестве с ним несколько месяцев, а потом ты спрашиваешь, почему я захотела тебя прошлой
ночью. Он теперь повсюду, и никуда не спрячешься. Так возьми меня, и пусть он увидит. Мне
наплевать.
Что я мог сказать? Было бы лучше все ей объяснить, рассказать о Карен, чтобы, по крайней мере,
она получила конкретный ответ? Есть столько разных способов подвести человека. Ответить честно и
тем самым снова ранить ее, когда она уже и так получила столько ран? Промолчать и только увеличить
ее замешательство и обоснованный страх, что теперь она осталась почти совсем одна в поединке с
покойным мужем? Беспомощно стоя там, я чувствовал, как ей тяжело, и чуть не возненавидел ее за это.
Мое сердце колотилось, как у разъяренной собаки, а я так закутался от снега, что в теплой одежде
было жарко и тесно. Если бы мне дали загадать три желания, я бы скомкал их в одно: сидеть в "Чокфулл-о'натс"
в Нью-Йорке ["Чок-фулл-о натс" (Chock Full о'Nuts - досл. наби тый орехами) -
специализированный кофейный магазин в Нью-Йорке с собственным кафе, открыт в 1932 г.], пить кофе
и есть пончики с Карен. Вот что занимало тогда мои мысли - кофе и пончики с Карен.
За год до смерти Росс встречался с девушкой по имени Мэри По. Она была крутая девица,
выкуривала по две пачки в день и имела самые длинные ногти, какие я только видел в жизни. До того
она какое-то время гуляла с Бобби, но у них ничего не вышло, и ее унаследовал Росс. Между
сигаретами она много смеялась и висла на Россе, как мишура на рождественской елке. Однако через
несколько месяцев она надоела Россу и он попытался порвать с ней. Это оказался один из тех редких
случаев, когда я увидел брата в полном замешательстве, так как, что бы он ни делал, она не уходила. Он
перестал ей звонить, не подходил к ней в школе и назло ей начат встречаться с ее лучшей подругой. Это
не остановило Мэри. Чем грубее он вел себя с ней, тем больше она бегала за ним. Она связала ему два
свитера и пару перчаток (которые он демонстративно сжег в школе у нее на глазах), звонила ему
каждый вечер хотя бы по разу и посылала письма, так надушенные одеколоном "Каноэ", что наш
почтовый ящик пропах, будто носовой платок шлюхи. Как-то раз, дойдя до отчаяния. Росс малодушно
пригрозил убить е
...Закладка в соц.сетях
