Жанр: Триллер
Голос нашей тени
...ую (хотя,
конечно, отнюдь не объективную) биографию Краули написал Джон Саймондс - "Великий зверь"
(1951)] и мадам Блаватская [Мадам Блаватская - Блаватская Елена Петровна (1831-1891), русская
оккультистка и спирит, один из основателей Теософского общества (1875), автор "Ключа к теософии"
(1889), "Тайной доктрины" (1888) и, конечно же, "Разоблаченной Изиды" (1877), которая посвящена
мистическому опыту и его превосходству, в плане самореализации человека, перед наукой и
организованной религией]. Мою голову занимали "Встречи с замечательными людьми" ["Встречи с
замечательными людьми" - своего рода духовная автобиография знаменитого мистика Георгия
Ивановича Гурджиева (наст, имя Георгий Георгиадес, 1872? -1949), далекий от буквальности рассказ о
его среднеазиатских и ближневосточных путешествиях, о знакомстве с различными духовными
традициями (в первую очередь с суфийской). В 1919 г. он основал в Тифлисе Институт гармоничного
развития человека, тремя годами позже перебазированный в Фонтенбло, и, грубо говоря, его учение
сводилось к тому, что жизнь есть сон, очнуться от которого, перейти к высшему плану существования
возможно посредством определенных упражнений, направленных на углубление внутреннего развития;
методика этих упражнений включала пение и танцы под музыку, написанную Гурджиевым и его
"коллегами" по Институту], "Чу!" ["Чу!" (1931) - третья из четырех опубликованных книг Чарльза
Форта (1874-1932). Посвящена - как и четвертая, "Необузданные способности" (1932), -
всевозможным людским и животным феноменам, тогда как в "Книге проклятых" (1919) и "Новых
землях" (1923) речь идет главным образом о феноменах астрономических и метеорологических. В его
первых, неопубликованных и несохранившихся, книгах. "X" и "Y" соответственно, выдвигался тезис о
том, что Землей управляют с Марса, и отстаивалась гипотеза полой Земли. Форт прекрасно осознавал
ненадежность львиной доли собранных им (в огромном количестве) данных о необъяснимых явлениях и
в предисловии к "Книге проклятых" писал: "Эта работа - вымысел, так же как и "Путешествия
Гулливера". "Происхождение видов", "Начата" Ньютона и любая история Соединенных Штатов".
(Другая показательная цитата: "До сих пор никто не может решить, кто же я - ученый или юморист".)
После смерти Форта накопление данных было продолжено "Фортовским обществом", в которое
входил, например, Теодор Драйзер] и "Тибетская книга мертвых" ["Тибетская книга мертвых" ("Бардо
тёдол") - Ее полное заглавие звучит как "Великое освобождение в результате услышанного в бардо".
В переводе с тибетского "бардо" означает промежуточное состояние, в котором находится "жизненная
сила" умершего в течение 49 дней после смерти, и под великим освобождением понимается достижение
состояния, которое исключает повторное воплощение (северный буддизм - ламаизм - учит, что
принципиально возможно достичь этого всего за одну жизнь). "Книга мертвых" - это сложный
комплекс наставлений и молитв, которыми лама напутствует умирающего и умершего с целью
показать, что все возникающие перед ним образы суть "проявления" или "отражения" его собственного
сознания. Образы эти, как правило, неоднозначны, их можно понять лишь через дополнительные
описания, противоречивые с точки зрения обыденной логики. "Книга мертвых" относится к числу т. н.
"сокровенных книг", по преданию, оформленных учителем Падмасамбхавой в V1I1 в., затем скрытых в
тайных пещерах и обнаруженных уже в эпоху расцвета тибетского буддизма.]. Временами у меня
возникало ощущение, словно я вошел в комнату, полную странных недружелюбных людей, с которыми
приходилось быть любезным, чтобы получить то, чего я хотел.
Это была страна шаманства и завываний, летающих предметов и большой жестокости. Я знал, что
многие люди строили на этом свою жизнь, и от одного этого мне делалось не по себе.
Каждый раз, когда казалось, что нашел что-то интересное, я звонил Индии и сообщал о своей
находке. Однажды я расхохотался посреди разговора, представив себе реакцию человека в здравом уме,
которому довелось бы послушать наши речи.
Примерно в это же время я получил письмо от отца. У меня не было от него вестей уже несколько
месяцев. Письмо было длинным и многословным, он подробно рассказывал о своем мире. Отец жил все
в том же городке, хотя наш старый дом продал и переехал с семьей в современный жилой комплекс в
роскошном районе у загородного клуба.
Мой отец - спокойный и приятный человек, но в его письмах всегда есть что-то, наводящее на
мысль о классном репортере, жаждущем сенсации. Почему-то он часто пишет о том, что кто-то умер, а
кого-то арестовали. Эти происшествия неизбежно предваряются фразами вроде: "Не знаю, помнишь ли
ты" или "Помнишь девушку, которой ее приятель выбил зубы, Джуди Ши? Ну, так вот" - и потом
следует сенсационная новость: она сбежала с каторжником или бросила своего ребенка в почтовый
ящик.
Это письмо не стало исключением.
"Джо, я давно собирался рассказать тебе об этом, но все забывал, ну да ты же меня знаешь. В
общем, наш старый друг Бобби Хенли умер.
Интересно, что я узнал об этом по радио. Я услышал о нем впервые за много лет. Я знал, что
несколько лет назад его схватили, когда он пытался ограбить магазин, и посадили в тюрьму.
Наверное, он вышел, поскольку на сей раз этот болван пытался похитить одну местную девицу.
Полиция пронюхала и приехала. Прямо на Эшфолд-авеню, у больницы, если представляешь, произошла
большая перестрелка.
Это случилось в прошлом июне, и мне жаль, что я не сообщил тебе тогда. Хотя новость,
конечно, не из приятных. Впрочем, это определенно конец, ну, не эпохи, но что-то кончилось, правда
же?"
Письмо продолжалось дальше, но я отложил его. Бобби Хенли умер. Он умер шесть месяцев
назад. Шесть месяцев назад его застрелили, а я... Я был в миллионе миль оттуда, и вскоре мне
предстояло встретиться с Тейтами. Росс и моя мать, Бобби Хенли, а теперь Пол. Умерли.
- Где хочешь пообедать?
- Мне все равно. Как насчет "Бриони"?
- Прекрасно.
Наступила венская зима, объявив о своем прибытии тридцатью часами мокрого снега кряду и
туманом, который окрасил все в мрачные и холодные тона.
Я включил дворники на полную мощность и медленно ехал по скользким улицам. Мы ничего не
говорили. Мне не терпелось оказаться в теплом светлом месте и хорошо поесть, надежно укрывшись от
всего происходящего снаружи.
За три-четыре квартала до ресторана я свернул в маленькую боковую улочку. Она была узкая, а
дома по обе стороны - такими высокими, что зацепившиеся за них массивные глыбы тумана свисали
усталыми заблудившимися облаками.
Мы наполовину проехали сквозь туман, когда я сбил ребенка. Внезапно. Мягкий удар, от которого
у меня замерло сердце, и тонкий крик, который мог вырваться только из детского горла. Что-то
маленькое и бесформенное в желтом блестящем детском плаще пролетело по медленной дуге над
капотом машины. Индия завизжала. Не дотянув до лобового стекла, плащ соскользнул с капота вбок и
исчез. Индия плакала, закрыв лицо руками, а я уронил голову на руль, тщетно пытаясь набрать в легкие
воздуха.
- Выйди, Джо! Выйди и посмотри - может быть, обошлось. Ради бога!
Я так и сделал, но какое все это имело отношение ко мне? Джозеф Леннокс сбил ребенка? Желтый
плащ, маленькая ручка, царапающая землю, еще одна смерть?
Ребенок лежал ничком на черной мостовой, неуклюже разбросав в стороны руки, ноги и
остроконечный капюшон, напоминая огромную морскую звезду.
Ни слова не говоря и ни о чем не думая, я подошел и перевернул его. Рука упала. Я едва ли
заметил это, потому что увидел лицо. Дерево треснуло на одном глазу, но голова была цела. Кто бы ни
вырезал его, это было сделано быстро и безразлично. Такие куклы часто продаются в магазинах под
многозначительным названием "примитивное искусство". К плащу была приколота записка. Жирным
черным мелком на ней было написано: "Поиграй с Малышом, Джои".
Официант подходил и уходил три раза, прежде чем мы смогли сделать заказ. Когда подали
тарелки, никто из нас не пошевелился. Блюдо выглядело великолепно - "ваниллен ростбратен мит
браткартоффельн"[Vanillen Rostbraten mit Bratkartoffeln (нем.) - жаркое под ванильным соусом с
жареным картофелем.]. Наверное, я съел один помидор из своего салата и выпил подряд три
"фиртеля"[Viertel (нем.) - четверть (зд.: стакан в четверть литра)] красного вина.
- Джо, еще до того, как это случилось, я думала, что нам делать. Я пришла к заключению и хочу,
чтобы ты меня выслушал, прежде чем что-то говорить. Мы оба видим, что Пол не собирается оставлять
нас в покое. Не знаю, что это даст, но думаю, что тебе лучше всего на время уехать. Я скажу тебе зачем.
Все произошло так быстро, что у меня не было возможности подумать хотя бы минуту. Я или напугана,
или взвинчена, или тоскую по кому-то из вас и даже не знаю, по кому именно. Возможно, если ты
исчезнешь на месяц-два, Пол придет и поговорит со мной. Знаю, знаю, это опасно. Это меня чертовски
пугает, но рано или поздно это должно случиться, иначе мы оба сойдем с ума, ведь так? Ты и я не
можем начать выяснять наши отношения, пока он не оставит нас в покое и не прекратит эти свои
жуткие фокусы. Я не говорила тебе, но он и со мной сыграл несколько шуток, когда я была одна, и они
были еще хуже. И еще: если ты уедешь, мы сможем яснее обдумать, чего же мы хотим друг от друга и
хотим ли мы действительно попытаться наладить эти отношения. Думаю, я хочу, и ты говорил, что тоже
хочешь, но теперь кто знает? Все пошло наперекосяк. Что ни день, то тайфун, и у меня уже все плывет
перед глазами. А у тебя? Если ты уедешь на пару месяцев, то, когда вернешься, возможно, Пол решит
уйти. Или, может быть, мы сами больше не захотим продолжать наши отношения... Не знаю.
Я положил руки на колени и посмотрел на свои ноги. Зачем я надел такие торжественные туфли?
Один взгляд на мои туфли говорил миру, что я каждый день хожу в воскресную школу. Кто еще
круглый год носит черные туфли? Дома у меня в чулане не было даже завалящих кроссовок, только еще
одна пара черных полуботинок - братьев-близнецов этой пары.
- Хорошо, Индия.
- Что хорошо?
Я посмотрел на нее и попытался сдержать дрожь в голосе:
- Хорошо-я-думаю-ты-права. Я тоже понимал, что больше ничего не остается, но боялся
предложить это. Боялся, что ты сочтешь меня трусом. Но я здесь больше ничего не могу, ведь так?
Разве это не очевидно? Он презирает меня, и что бы я ни попытался сделать, все будет тщетно. - Я до
боли сжал кулаки. - Ради тебя я готов на что угодно, Индия. Сейчас я до смерти перепуган, но я бы все
равно остался и вечно помогал тебе бороться, если бы думал, что из этого что-то получится.
Индия кивнула, и я увидел, что она плачет. Через несколько минут я ушел, даже не
прикоснувшись к ней на прощание.
Часть третья
Глава первая
Перелет из Вены в Нью-Йорк занимает девять часов. Как только самолет оторвался от земли, я
почувствовал глубочайшее облегчение. Свободен! Пол и Индия, смерть и тревоги - все осталось
позади.
Это облегчение продолжалось всего пять минут. Затем накатило чувство вины и парализующего
разочарования в себе. Какого черта я удираю? Как мог я бросить Индию одну во мраке? И тогда я
понял, какой же я действительно трус, раз не захотел остаться. Больше всего на свете я хотел через час
оказаться в Нью-Йорке. В сотне тысяч миль от Вены и от Тейтов. Я знал это и ненавидел себя за ту
радость, что исподтишка расцвела во мне, когда я понял, что все, свершилось - я сбежал!
Я смотрел фильм, поглощал все эти обеды и закуски, а за двадцать минут до посадки пошел в
туалет, где меня стошнило.
Из аэропорта я позвонил Индии, но никто не брал трубкy. Я снова позвонил из города, с
автовокзала; связь была такой чистой, будто Индия говорила из соседней комнаты.
- Индия? Это Джо. Послушай, я собираюсь вернуться.
- Джо? Ты где?
- В Нью-Йорке.
- Не дури. Со мной все в порядке, так что не беспокойся. Твой телефон у меня есть, и если что
вдруг, то я позвоню.
- Позвонишь?
- Да, мистер Другой-часовой-пояс, позвоню.
- Не позвонишь, Индия, я же тебя знаю.
- Джо, пожалуйста, не будь идиотом. Этот звонок стоит целое состояние, и в нем нет никакой
нужды. Очень мило, что ты позвонил и что беспокоишься, но у меня все в порядке. Ладно? Я напишу и
правда позвоню, если ты понадобишься. Будь здоров и съешь за меня сладкую ватрушку. Сiaо, pulcino!
Она повесила трубку.
Я улыбнулся, думая о ее упрямстве, ее мужестве и обретенной мною свободе. Не смог удержаться
от улыбки. Она сама велела мне оставаться.
Индия оставила за собой однокомнатную кооперативную квартиру на Семьдесят второй стрит;
раньше эта квартира принадлежала ее матери. Перед отлетом она дала мне ключ. Я отправился туда и
оставил мой багаж. В квартире было душно и грязно, и я, как ни устал, устроил хорошую уборку. Когда
я закончил, был уже поздний вечер, и у меня еле хватило сил доковылять до кафе на углу, чтобы взять
бутерброд и чашку кофе.
Я сидел у стойки и слушал английскую речь. Я так привык слышать немецкий, что английский
казался ярким и хрустящим, как новая долларовая купюра.
Я знал, что нужно позвонить отцу и сообщить, что я в городе, но отложил это, чтобы несколько
дней провести наедине с собой. Я прошелся по книжным магазинам, поел сэндвичей с копченой
говядиной, посмотрел несколько фильмов. Поболтался по улицам, словно какой-нибудь олух откуданибудь
из Патрисии, штат Техас, разевая рот на людей, и на краски, и на жизнь, что витали в воздухе,
словно вторгнувшаяся в город флотилия воздушных змеев. Так долго пробыв вдалеке отсюда, я не мог
насытиться. Погода стояла холодная и промозглая, но это ничуть меня не остановило. Иногда моя
голова так наполнялась Нью-Йорком, что я на время забывал Вену, но потом какой-нибудь звук или
жест, которым какая-нибудь женщина прикасалась к волосам, напоминали мне Индию, или Пола, или
что-то, оставшееся в Вене.
Я купил ей множество подарков, но больше всего мне понравилась антикварная шкатулка
красного дерева. Дома я положил ее на комод и задумался, смогу ли когда-нибудь подарить ей.
Я позвонил отцу, и мы договорились вместе пообедать. Он хотел, чтобы я выбрался к нему за
город посмотреть новую квартиру, но я увильнул от этого, сказав, что приехал в Штаты, дабы засесть в
Нью-Йоркской публичной библиотеке, и вынужден подлаживаться под их рабочие часы. Такие увертки
легко сходили мне с рук, ведь отец был очень доволен, что я писатель, и мог списать многое на
"издержки производства".
Истинной причиной, по которой я уклонился от поездки туда, была неприязнь к его новой жене,
которая раздражала меня своей болтовней и подозрительностью. Отец был от нее без ума, и они,
казалось, были действительно счастливы вместе, но когда появлялся на сцене я, это всех нас выбивало
из колеи.
Отец любил пабы, и потому мы встретились перед пабом О'Нила на пересечении Коламбус-авеню
и Семьдесят второй. Отец удивил меня щегольским английским плащом, в котором напоминал
Джеймса Бонда. Он также отрастил чудовищных размеров седые усы, которые еще больше добавляли
ему шика. Мне очень понравился этот его новый образ. Когда мы крепко обнялись при встрече, он
первым ослабил хватку.
Отец весь лучился бодростью и сказал, что его новая жизнь идет так, что дай бог каждому. Он
очень честный человек, так что я был совершенно уверен, что он говорит правду, а не просто хочет
порисоваться. Наконец-то, после стольких лет неудач, счастье улыбнулось и ему. Больше всего меня
восхищало, что он не уставал радоваться своей новой удаче. Если был когда-то человек, умевший быть
благодарным судьбе, то это мой отец.
Мы сидели в уголке и ели большие гамбургеры. Он спрашивал меня про Вену и про мою работу. Я
чуть приврал, так что у него, наверное, возникло впечатление, будто весь мир у моих ног. Когда дело
дошло до кофе, отец вытащил кипу недавних семейных фотографий и, передавая мне по одной, коротко
комментировал каждую.
Двое детей его жены от первого брака выросли и были на пороге отрочества. Моя мачеха, к
замужеству сохранившая неплохую фигуру, начала расплываться, но в то же время казалась более
свободной и уверенной в себе, чем во время нашей последней встречи.
Среди прочих были снимки перед их новым многоквартирным домом, в сверхмодной гостиной, во
время поездки в Нью-Йорк. Там они стояли перед концертным залом "Радио-сити мьюзик-холл", робко
и с затаенным страхом взирая, куда ж это их занесло.
Отец протягивал мне фотографии любовно, словно это были живые существа. Его голос звучал
немного насмешливо, но в то же время и нежно; было ясно, что эти люди очень ему дороги.
Я каждый раз улыбался и старался внимательно слушать его пояснения, но после пятнадцатого
снимка людей, с которыми я не был так уж близко знаком, картинки поплыли у меня перед глазами.
- А вот это, Джо, на дне рождения в октябре. Помнишь, я тебе рассказывал?
Я взглянул и отшатнулся, как от огня.
- Что это? Где ты это взял?
- В чем дело, сынок? Что случилось?
- Эта фотография... Что это на ней?
- Это день рождения Беверли. Я же тебе говорил. Там, взявшись за руки и глядя в объектив,
стояли в ряд трое людей. Одежда на них была самая обычная, но у каждого на голове - черный
цилиндр, в точности как у Пола Тейта.
- Господи Иисусе, убери ее от меня! Убери!
Люди начали оборачиваться, но никто не смотрел на меня с таким напряжением, как отец.
Бедняга! Мы не виделись много месяцев, и вдруг вот такое. Но я не мог удержаться. Я думал, Вена
осталась позади и что на какое-то время я в безопасности. Но что такое безопасность? Был ли я в
безопасности физически? А психически?
Когда мы снова вышли на улицу, я сделал слабую попытку что-то изобрести - мол, я очень много
работал и мне надо отдохнуть, - но отца так легко не проведешь. Он хотел, чтобы я поехал с ним
домой, но я отказался.
- Тогда что я могу сделать для тебя, Джо?
- Ничего, папа. Не беспокойся обо мне.
- Джо, когда умер Росс, ты обещал мне, что, если тебе будет плохо и понадобится помощь, ты
придешь ко мне. Похоже, ты нарушаешь свое обещание.
- Послушай, папа, я тебе позвоню, хорошо?
- Когда? Когда ты позвонишь? Джо!
- Скоро, папа! Через несколько дней!
Я поспешил к углу Семьдесят второй. Добравшись, я обернулся и, как можно выше подняв руку,
помахал ему. Словно один из нас был на корабле и отплывал куда-то навсегда.
Я не видел их, пока не открыл дверь в свой подъезд. Было уже за полночь. Какой-то негр затолкал
женщину в угол лестничной площадки и бил ее головой по железным почтовым ящикам.
- Что тут происходит? Какого черта! Эй!
Он обернулся. Я едва заметил, что из уголков его рта сочится кровь.
- Пошел вон, парень! - бросил негр через плечо, держа женщину за шею.
- О, помогите!
Он отпихнул ее и повернулся ко мне. Не раздумывая, я со всей силы ударил его ногой в пах -
старый трюк, которому меня научил Бобби Хенли. Негр разинул рот и упал на колени, зажав обе руки
между ног. Я не знал, что делать дальше, но женщина не растерялась. Проковыляв ко второй,
внутренней, двери, она с шумом распахнула ее. Я прошел туда, и дверь с грохотом защелкнулась у нас
за спиной. Там был лифт, и мы вошли в кабину прежде, чем нападавший успел приподнять голову.
Рука женщины так тряслась, что она еле смогла нажать кнопку седьмого этажа - на этаж ниже
моего. Когда лифт двинулся, женщина согнулась и ее вырвало. Позывы продолжались, даже когда рвать
было уже нечем. Она попыталась отвернуться к стене, но так зашлась кашлем, что я испугался, как бы
она не задохнулась, и крепко похлопал ее по спине.
Двери раздвинулись, и я помог женщине выйти. Мы постояли у лифта, она тяжело и часто
дышала. Я спросил номер квартиры. Она протянула мне свою сумочку и подошла к одной из дверей.
Тут ее опять начало рвать, и я, не подумав, обнял ее за плечи.
Ее звали Карен Мак. Негр подстерег ее в подъезде и первым делом ударил по лицу. Потом он
пытался поцеловать ее, и она его укусила.
Все это она рассказала мне постепенно. Я уложил ее на ярко-синюю кушетку и вытер ей лицо
тряпкой, которую предварительно смочил в теплой воде. Ей не нужны были новые потрясения. Из
спиртного в ее квартире нашлась лишь непочатая бутылка японского сливового бренди. Я открыл ее и
налил обоим по большой отвратительной порции. Карен не хотела, чтобы я звонил в полицию, но когда
я сказал, что мне пора, она попросила остаться. И не отпускала мою руку.
Квартира, должно быть, стоила целое состояние, так как среди прочего в ней был большой балкон,
с которого открывался вид на сотни крыш, прямо как в Париже.
Когда я похлопал Карен по руке и успокоил ее, что я с ней, она попросила выключить свет и сесть
рядом. Светила полная луна, и комнату заливало спокойное голубоватое сияние.
Я сидел на пушистом ковре подле кушетки и глядел в зимнюю ночь. Мне было хорошо, я
чувствовал себя сильным. Потом, когда Карен дотронулась до моего плеча и еще раз поблагодарила
тихим, сонным голосом, мне самому захотелось ее поблагодарить. Впервые за несколько недель я снова
чувствовал свою ценность. Я ощущал себя человеком, который на этот раз вышел за пределы
собственного эгоизма, чтобы помочь кому-то другому.
На следующее утро я проснулся на полу, но на мне было теплое шерстяное одеяло, а под головой
- одна из мягких диванных подушек. Я посмотрел на балкон - она стояла там, в халате, и расчесывала
волосы.
- Привет!
Карен обернулась с кривой улыбкой. Одна сторона ее рта распухла и посинела, и я увидел, что она
прижимает к ней лед.
- Вы проснулись.
Она вошла и притворила застекленную дверь. Хотя распухшая губа искажала ее черты, я заметил,
что у нее одно из тех потрясающих, по-ирландски белокожих лиц, что так идут к темно-зеленым глазам.
И глаза у нее действительно оказались темно-зеленые. Большие глаза. Огромные глазищи. Нос -
маленький и неприметный, но светлые рыжеватые волосы обрамляли узкое лицо, делая его чудесным,
несмотря на огромную посиневшую губу.
Она убрала пакет со льдом и высунула язык, облизать уголок рта. Потом зажмурилась и потрогала
рукой.
- Как на вид, сколько раундов я продержалась?
- Самочувствие-то как? Ничего?
- Да, благодаря вам ничего. Когда немного поживешь в Нью-Йорке, перестаешь верить, что в
мире остались герои. Понимаете, что я хочу сказать? Вы доказали, что я ошибалась. Что хотите на
завтрак? И как вас, кстати, зовут? А то ведь так и буду звать вас дальше - "вы".
- Джозеф Леннокс. Если хотите, Джо.
- Нет, Джозеф мне нравится больше, если не возражаете. Никогда не любила сокращать имена.
Так что же дать вам на завтрак, мистер Джозеф?
- Что угодно. Ни от чего не откажусь.
- Что ж, если заглянуть в холодильник, "что угодно" окажется дыней, или свежими вафлями, или
постной ветчиной, кофе...
- Я бы с удовольствием попробовал вафли. Много лет их не ел.
- Вафли так вафли. Если хотите принять душ, ванная напротив спальни. Черт, я говорю так,
будто у вас в запасе вечность. Можете остаться на завтрак? Я позвоню в школу и скажу, что заболела.
Вам нужно куда-то? Сейчас всего восемь часов.
- Нет-нет, никаких планов у меня не было. По крайней мере таких, которые могли бы
конкурировать с вафлями и кофе.
В ее ванной царила третья мировая война. Весь пол в мокрых полотенцах, на веревке понуро висит
мочалка, перекрученный тюбик зубной пасты валяется без колпачка в раковине, и колпачка нигде не
видать. Преодолев эту полосу препятствий, я принял душ и даже немножко помылся.
Гостиная поражала обилием солнца и утренним теплом, стол ломился от вкусной еды. В толстых
хрустальных бокалах был апельсиновый сок, а вилки и ложки пускали по стенам солнечных зайчиков.
- Джозеф, пожалуйста, скорее садитесь и ешьте, пока все не остыло. Я прекрасно готовлю. Я
сделала вам семь сотен вафель, и вам придется их съесть, а то поставлю двойку.
- Вы учительница?
- Да. Седьмой класс, общественные науки. - Она состроила кривую гримасу и напрягла
бицепсы, как силач в цирке.
Потом села за стол и взяла вилку. Мы оба сидели и смотрели, как дрожит ее рука. Карен положила
ее на колено.
- Извините. Впрочем, пожалуйста, не обращайте внимания и ешьте. Извините, но я все еще до
смерти перепутана. На улице солнце, и все позади, и никто меня больше не схватит, но я боюсь. Это как
простуда, вам знакомо?
- Карен, может, вы хотели бы, чтобы сегодня я остался с вами? Буду только рад.
- Джозеф, я бы очень, очень, очень, очень этого хотела. С какой части неба, вы говорите,
свалились?
- Из Вены.
- Вена? Я как раз там родилась!
В Вене, штат Вирджиния. Там жили ее родители и разводили борзых для собачьих бегов. Она
сказала, что они прекрасные люди, которые получили в наследство столько денег, что это ошарашило
их самих.
Карен ходила в Агнес-Скотт-колледж в Джорджии (туда переехала ее мать), но ей там ничего не
нравилось, кроме уроков истории. В колледж приезжал Ричард Хоф-штадтер и прочел лекцию по
джексоновской демократии [Ричард Хофштадтер (1916-1970) - американский историк, автор
множества научно-популярных книг. Окончил Колумбийский университет (1938 г. - диплом, 1942 г.
- диссертация), четыре года преподавал в университете Мэриленда и вернулся в Колумбийский
университет, где работал до самой смерти. Автор книг "Американская политическая традиция" (1948),
"Параноидальный стиль в американской политике" (1965), "Представление о партийной системе"
(1969), "Насилие по-американски" (1970). Дважды лауреат Пулитцеровской премии - за книги "Век
реформы" (1955) и "Антиинтеллектуализм в американской жизни" (1963); в последней книге
обосновывал вызвавший немало полемики тезис о том, что это популистская демократия, крайне
живучую модель которой предложил еще Эндрю "Гикори" Джексон (1767-1845; см.
двадцатидолларовую купюру), виновата в глубоко укоренившемся у многих американцев
предубеждении против интеллектуалов, которые воспринимаются как чужеродная элита]. Карен была
так поражена, что тут же решила перевестись туда, где он преподавал постоянно, - это оказался
Колумбийский университет в Нью-Йорке. Соверше
...Закладка в соц.сетях
