Жанр: Триллер
Голос нашей тени
...нно наперекор желаниям родителей она подала
заявление и поступила в Барнард [колледж, филиал Колумбийского университета]. Потом, пока ей не
надоело учиться, она получила степень магистра истории в Колумбийском университете. Ей так
понравился Нью-Йорк, что по окончании университета она поступила учителем в частную школу для
девочек где-то в районе Шестидесятой стрит.
Все это я узнал во время самого длинного завтрака, какой был у меня в жизни. Я сыпал вопросами
как заведенный, чтобы она не вспоминала о прошлой ночи. Но сколько вафель можно съесть? Кое-как
выбравшись из-за стола, я, отдуваясь, предложил пойти прогуляться. Она согласилась. Мне пришло в
голову, что неплохо бы переодеться, но я не был уверен, стоит ли оставлять ее одну, и пошел в чем был.
На улице стоял мороз, но день был ясный - впервые с тех пор, как я приехал. Западная Семьдесят
вторая стрит - это целый мир в себе, и обычно там можно найти все, что бы вы ни искали, -
ковбойские сапоги, экологически чистую лапшу, японские коробчатые воздушные змеи... Мы
прогуливались туда-сюда, подолгу рассматривая витрины и обмениваясь замечаниями.
Я влюбился в пару ковбойских сапог, которые Карен заставила меня примерить. Мне вспомнился
рассказ Пола про Венский аэропорт и австрийцев в таких сапогах, но они были действительно
бесподобны. Я чуть было не купил их, но оказалось, что они стоят больше ста сорока долларов.
Мы пообедали в кулинарии, бутербродами с солониной. Карен пришлось нелегко, так как ее губа
болела, но она рассмеялась и стала специально говорить одним уголком губ, как Маленький Цезарь
[фильм Мервина Лероя (1930), не первая гангстерская картина эпохи звука, а вторая (первой были в
1928 г. "Огни Нью-Йорка"), но самая влиятельная. Маленького Цезаря (образ, отчасти основанный на
фигуре Аль Капоне) играл Эдвард Г. Робинсон, его подручного - Дуглас Фербенкс. А еще существует
одноименная всемирная сеть пиццерий, которая входит в настоящее время в тройку крупнейших.
Первое одноименное заведение было открыто выходцами из Македонии Майком и Мариан Илич в 1959
г. в Гарден-Сити, Мичиган. Фигурирующего в их рекламных роликах маленького повара нарисовал в
начале восьмидесятых австралийский карикатурист Алан Муар]:
- Ну хватит, Леннокс. Я достаточно рассказала о себе. А какие данные есть на вас? Сами
расколетесь или придется надавить? Итак?
- Что вы хотите услышать?
Она посмотрела на воображаемые часы.
- Вашу автобиографию за одну минуту.
Я рассказал ей понемногу обо всем - о Вене, о своем писательстве, откуда я родом, - и глаза ее
от возбуждения раскрывались все шире и шире. Когда что-нибудь трогало или пугало ее, она
непроизвольно хватала меня за руку. Она вскрикивала: "Не может быть!" или "Вы шутите!" - и я
ловил себя на том, что киваю, убеждая ее в правдивости моих слов.
Часом позже мы зашли выпить по стакану глинтвейна в уличное кафе-стекляшку. Потом
заговорили о театре, и я вполголоса спросил ее, видела ли она "Голос нашей тени".
- Видела ли? Да что вы, Джозеф! Мы ее ставили в агнесскоттском драмкружке. Меня угораздило
взять книгу на каникулы домой, и папа на нее наткнулся. Что это было! Он схватил ее и летал по всему
дому орлом и хлопал крыльями - как это, мол, можно заставлять девочек читать о малолетних
хулиганах и про все эти щупанья и непристойности! Черт возьми, Джо! Об этой пьесе я знаю все!
Я сменил тему, но позже, когда рассказал Карен о своей причастности, она грустно улыбнулась и
сказала, что, должно быть, нелегко влачить бремя славы за то, чего не делал.
Глинтвейн медленно перешел в ужин в кубинском ресторане и новые разговоры. Давно уже я так
легко и беззаботно не болтал и не смеялся. С Индией всегда быстро понимаешь, что она ждет от тебя
чего-то умного и интересного, поскольку так внимательно слушает. Прежде чем сказать что-либо, ты
сначала формулируешь и оттачиваешь фразу до первоклассной кондиции. Рядом с Индией, как до, так и
после смерти Пола, каждый миг представлялся настолько значимым, что я порой боялся пошевелиться
из страха что-нибудь нарушить - настроение, тон или еще что-либо.
А здесь, на другом краю света, рядом с Карен, без всяких усилий создавалось впечатление, что ты
самый умный, самым тонкий дьявол в городе, и гремевший в помещении смех уносил тебя от всех
забот. Жизнь нелегка, но она определенно может быть смешной. На следующий вечер мы
запланировали сходить вместе в кино.
Мы отправились посмотреть вновь вышедший на экраны "Потерянный горизонт" [фильм Фрэнка
Капры (1937), экранизация одноименного романа Джеймса Хилтона (1933). Одна из лучших
слезогонно-романтических лент на тему затерянного мира. В Гималаях разбивается самолет, и
выжившие после аварии натыкаются на волшебный город Шангри-Ла, где правит "верховный лама" и
не знают слова смерть. Персонаж Рональда Кольмана [Рональд Кольман (1891 - 1958) -
американский актер, лауреат "Оскара" за фильм "Двойная жизнь" (1947), где играл актера, одержимого
ролью Отелло. Кроме "Потерянного горизонта" снимался в фильмах "Эрроусмит" (1932), "История
двух городов" (1935), "Пленник замка Зенда" (1937) и многих других] все же решает вернуться к
цивилизации - на пару с аборигенкой, которая, покинув волшебный город, с катастрофической
скоростью стареет, - но надолго его не хватает, и в последних кадрах фильма он, по пояс в снегу и под
восторженные рыдания аудитории, снова достигает ворот Шангри-Ла. В 1973 г. Чарльз Жаррот сделал
римейк с Питером Финчем и Лив Ульман, но очень неудачный]. Выйдя из кино, Карен вытирала глаза
моим носовым платком.
- Я их ненавижу, Джозеф! Им достаточно бросить мне несколько скрипичных нот и этого
старого Рональда Кольмана - и я уже при смерти.
Я хотел взять ее за локоть, но не стал, а уставился в тротуар и порадовался, что она есть.
- Пару месяцев назад у меня был парень, и он водил меня в кино на подобные фильмы, а потом
злился, что я плачу! А чего же он ожидал? Что я буду конспектировать? Уж эти мне нью-йоркские
интеллектуалы с чернилами вместо крови!
- У тебя кто-то есть?
- Нет, этот парень был моим последним серьезным увлечением. Можно, конечно, ходить на
вечеринки. Однажды я даже зашла в бар для одиночек, но не знаю, Джозеф, кому это нужно? Чем
старше я становлюсь, тем разборчивее. Это признак старческого слабоумия, да? Только я захожу в эти
невротические заведения, глаза у всех выпучиваются, как телевизоры. Меня это подавляет.
- И как звали твое последнее увлечение?
- Майлз. - Она произнесла это как "Моллз". - Он известный книжный редактор. И отклонил
меня, как рукопись.
- Вот как? Ему не понравился твой стиль?
Она посмотрела на меня и ткнула под ребра. Потом замерла посреди тротуара и подбоченилась.
- Тебе действительно хочется узнать или просто треплешься?
Прохожие следовали мимо с ухмылками и таким выражением на липе, словно понимали, что мы
ссоримся. Я сказал, что хочу знать. Засунув руки в карманы пальто. Карен зашагала дальше.
- Майлз постоянно носил часы, даже когда мы занимались любовью. Представляешь? Я просто с
ума сходила. Зачем люди так делают, Джозеф?
- Что делают? Носят часы? Никогда об этом не задумывался.
- Никогда не задумывался? Джозеф! Не пугай меня. Я очень на тебя надеюсь. Зачем мужчине
часы, когда он занимается любовью? У него что, расписание? Что бы ты сделал, если бы женщина легла
в постель с огромным "таймексом" на руке? А? - Она снова замерла на полушаге и уставилась на
меня.
- Ты это серьезно, Карен?
- Серьезно, не сомневайся! Майлз носил эту огромную стофунтовую штуковину. Все время. Она
была как глубинная бомба. И я в конце концов чуть не взорвалась. А потом потеряла покой, потому что
она тикала...
- Карен...
- Не смотри на меня так. Вот и он смотрел точно так же, когда я ему про это говорила.
Послушай, женщина хочет, чтобы мужчина ею восхищался, обожал ее. Она хочет, чтобы он забыл обо
всем на свете и спрыгнул с края прямо в ад! А не так: тик-так, тик-так - семь часов восемь минут
тридцать секунд. Ты меня понимаешь?
- Чтобы восхищался и обожал?
- Вот именно. Не сбивай меня с толку, - попросила она.
Мы вернулись к ней выпить кофе. Снова пошел дождь. Капли громко барабанили в балконные
стекла. Гостиная казалась крепостью, островком в океане непогоды. Синяя кушетка, пушистый ковер,
белые лужицы мягкого света в каждом углу. Резкий контраст являли репродукции на стенах. Мне
представлялось, что к этой мягкости и буйству красок пошли бы клоуны Бернара Бюффе и голуби
Пикассо, но все оказалось иначе [Тут Кэрролл откровенно лукавит. "Цирковой" цикл Бюффе (1956), да
и все его творчество, плохо соотносится и с голубями Пикассо, и с буйством красок, и с мягкостью.
Бернар Бюффе (1928-1999) - французский художник и, как ни странно, фигуративист. Люди и
предметы на его картинах имеют характерные угловато-вытянутые очертания, а цветовая гамма -
мрачно-холодная. В 1971г. Бюффе получил Орден почетного легиона, в 1974 г. избран в Академию
искусств. Тем не менее французские критики и галерейщики относились к нему без малейшей теплоты,
Центр Помпиду - крупнейший парижский музей современного искусства - не приобрел ни одной его
картины, видимо, потому что в почете были более абстрактные средства выражения, нежели те, что из
раза в раз применял Бюффе; а упрекали его не только в догматичности, но и в чрезмерной
плодовитости. Однако в прочих странах мира репутация Бюффе была неизменно высока; так в Японии
есть целый музей, посвященный исключительно его творчеству, и большая выставка его полотен
проводилась в (тогда еще Ленинградском) Эрмитаже в 1990 г. - за девять лет до того, как, больной
паркинсонизмом и лишенный возможности творить, Бюффе покончил с собой]. Над обеденным столом
висел эстамп Фрэнсиса Бэкона [Фрэнсис Бэкон (1909 - 1992) - английский художник, ирландец.
Начинал как дизайнер, но в тридцатых годах посвятил себя живописи, зарабатывая на жизнь игрой в
рулетку. Во время Второй мировой войны уничтожил почти все картины, написанные им ранее. В конце
сороковых годов отошел от прежней сюрреалистической манеры и стал писать крупноформатные
полотна (как правило, объединенные в триптихи) с изображением человеческих фигур в минуты
наивысшего эмоционального напряжения - изуродованных, или гротескно искаженных, или
разлагающихся. Краски Бэкон часто смешивал с песком или грязью и наносил на негрунтованный холст
пучком стальных волокон. Прижизненная аукционная цена его картин достигала 5, 5 миллиона
долларов. В 1998 г. английский режиссер Джон Мейбери снял фильм "Любовь - это дьявол",
повествующий о жизни Бэкона в 1964-1971 гг. и об его отношениях с натурщиком Джорджем Даером]
в матовой серебряной раме. Я не мог разобрать, что происходит на картине, только понял, что кто-то
растекается. Строй завершали Отто Дикс [Отто Дикс (1891-1969) - немецкий художник и график.
Учился живописи в Дрезденской академии. Во время Первой мировой войны служил добровольцем в
действующей армии. Вернувшись с фронта, примкнул к дадаистам, затем какое-то время работал в
жанре социально-критического реализма, а с конца тридцатых - в жесткой экспрессионистской
манере. В поздний период творчества часто обращался к религиозным сюжетам], Эдвард Хоппер
[Эдвард Хоппер (1882 - 1967) - американский художник, испытал влияние как местной т. н. школы
"мусорщиков", так и французского импрессионизма. Его собственный характерный стиль
сформировался к середине двадцатых: сдержанные, прохладные по тону и сравнительно небольшие по
формату картины Хоппера проникнуты лирической меланхолией, поэзией пустых пространств или, при
наличии человеческих фигур, мотивами одиночества. Его картины очень популярны в США, многие
стали своего рода национальными художественными архетипами, фигурируя на открытках, плакатах,
книжных обложках, в рекламе] и Эдвард Мунк [Эдвард Мунк (1863-1944) - норвежский художник и
график, основоположник экспрессионизма, автор знаменитого "Крика" (1893). Центральное
достижение Мунка - цикл картин "о любви и смерти", первые шесть из которых были выставлены в
1893 г. и вызвали немалый скандал; к выставке Берлинского Сецессиона (1902) цикл, озаглавленный
"Фриз", разросся до 22 полотен, и в будущем если Мунк продавал какое-нибудь из них, то обязательно
писал новый вариант. После нервного срыва 1908 - 1909 гг. его творчество стало более экстравертным,
но менее революционным. Свое художественное наследие Мунк завещал городу Осло, где в 1963 г.
открылся его музей].
Когда она вошла с кофе, я рассматривал большую репродукцию мунковского "Крика".
- Что за мрачные картины, Карен?
- А что, по-моему, очень музыкально. Аккомпанемент к ночным кошмарам.
Она уселась на краешек кушетки и самыми изящными движениями, какие только возможны,
поставила две чашки на кофейный столик с двумя миниатюрными плетеными подставочками. С такой
же заботой маленькие девочки устраивают чаепитие своим куклам и плюшевым мишкам.
- Майлз говорил, что я скрытая психопатка - с моими дешевыми туфлями и лимонными
блузами и свитерами а-ля мисс Сказочная Страна. Тебе положить сахару? Ох, Майлз... Ему надо было
стать сценаристом для французских фильмов. Надеть такое длинное, до колен, суровое кожаное пальто
и ходить под дождем, и чтобы с губы свисала сигарета "Голуаз". Вот, Джозеф, надеюсь, ты любишь
крепкий кофе. Это итальянский, очень хороший.
Я сел рядом с ней.
- Ты так и не объяснила, почему любишь такие меланхолические картины.
Она деликатно отпила из чашки.
- Джозеф, ты ранишь мои чувства.
- Что? Почему? Что я такого сказал?
- Ты говоришь, любезный друг, что я должна любить такие-то картины, потому что одеваюсь и
говорю в такой-то манере. Ты считаешь, что я не должна любить ничего черного, или печального, или
одинокого, потому что... А как вам понравится, сэр, если я и вас помещу в какой-нибудь ящичек?
- Не понравится. Ты права.
- Знаю, что не понравится. Ты меня еще и не знаешь как следует - а уже туда же. Интересно,
как тебе понравится, если я скажу: "Ах, ты писатель! Это значит, ты должен любить трубку, Шекспира
и ирландских сеттеров. У твоих ног!"
- Карен...
- Что?
- Ты права. - Я коснулся ее локтя. Она отстранилась.
- Не делай этого! Не говори, что я права. Стисни кулаки и сражайся.
Она сжала цыплячий кулачок и вскинула к моему носу. Забавный жест что-то освободил во мне, и,
взглянув на нее, я уже открыл рот, чтобы сказать: "Господи, ты мне нравишься", - но она меня
перебила:
- Джозеф, я не хочу, чтобы в конце концов ты оказался заурядным мужским шовинистом. Мне
хочется, чтобы ты был тем, кем я тебя считаю, - а я считаю тебя кем-то очень особенным. Впрочем, я
пока не собираюсь тебе об этом говорить, а то возомнишь о себе бог знает что. Сначала ты спас меня от
этого черного дракона, потом оказался милым и интересным. Я чертовски рассержусь, если в конце
концов ты меня разочаруешь. Понял?
Ее школа оказалась старым зданием из красного кирпича; от него осязаемо, как тепло, исходил
дух богатства. В полвторого я стоял на другой стороне улицы, дожидаясь, когда она выйдет. Она не
догадывалась, что я здесь. Сюрприз!
Прозвонил звонок, и за всеми окнами вскинулась девичья кутерьма. Послышались крики и
громкий смех. Через мгновение они хлынули из школы нежным серо-белым потоком, болтая друг с
дружкой, поглядывая на небо, с книжками под мышкой. Все были в серых курточках, таких же серых
юбочках и белых блузках. Я подумал, что они выглядят просто чудесно.
Потом я увидел женщину, похожую на Карен, с большим портфелем. Я машинально двинулся
через улицу, но на полпути увидел, что это не она.
Через полчаса она так и не появилась, так что я сдался и пошел домой. Я ничего не понимал.
Когда я позвонил из первой попавшейся телефонной будки, Карен тут же схватила трубку.
- Джозеф, ты где? Я пеку ореховый пирог.
Я объяснил ей, что случилось, и она хихикнула:
- Сегодня у меня короткий день. Я ездила в Сохо за продуктами к ужину. Ты в курсе, что
приглашен сегодня на ужин?
- Карен, я купил тебе подарок. - Я посмотрел на то, что сжимал в руке.
- Наконец-то, давно пора! Шучу, шучу. На самом деле я очень тронута. Приходи на ужин и
приноси. Потом посмотрим, что у тебя там такое.
Мне хотелось сказать ей, что это. Подарок был тяжелый - большой альбом Эдварда Хоппера с
цветными репродукциями, которые она так любила. Я положил его на металлическую полочку под
телефоном.
- Джозеф, скажи мне, что это? Нет, не говори! Я хочу, чтобы это был сюрприз. Оно большое?
- Подожди и сама увидишь.
- Вредный!
Мне захотелось поднести руку к трубке и погладить этот гладкий бархатный голос. Я не видел ее
лица - живого и дерзкого. Мне хотелось, чтобы она была рядом.
- Карен, можно прийти сейчас?
- Я бы хотела, чтобы ты пришел час назад. Выходя из лифта, я чуть не пустился бегом. Я стоял у
ее двери с альбомом под мышкой и сердцем, стучавшим у меня в горле. На двери висела записка: "Не
сердись. Мы съедим пирог, когда я вернусь. Кое-что случилось. Оно называется Майлз и говорит, что
ему страшно нужна помощь. Я не хочу идти. Повторяю - я не хочу идти. Но я многим ему обязана и
потому иду. Но я вернусь, как только смогу. Вечером хороший фильм. Я постучу три раза. Не
сердись".
Я купил пиццу и принес домой, чтобы оказаться на месте, если Карен вернется рано. Но рано она
не вернулась. И вообще не вернулась этой ночью.
Глава вторая
На следующее утро я получил письмо от Индии. Сначала я посмотрел на него, словно это был
давно потерянный ключ или документ, который нашелся, и непонятно, что теперь с ним делать.
Дорогой Джо!
Я знаю, что с письмом по-свински запозднилась, но, пожалуйста, считай, что кое-что не
позволяло мне написать раньше. Пол так по-настоящему и не появлялся, хотя пару раз делал мелкие
гадости, чтобы напомнить мне о своем присутствии. Знаю, что ты встревожишься, если я не скажу
тебе, что имею в виду. Как-то утром я пошла на кухню и на столе, там, где он обычно сидел, нашла
Малышовую перчатку. Как я уже сказала, гадости мелкие, но перепугалась я изрядно и отреагировала
как сумасшедшая, так что он, наверное, остался доволен.
Я договорилась встретиться со знаменитым медиумом, и хотя не очень верю этим
столовращателям, очень многое из того, во что я верила, улетучилось как дым в последние месяцы.
Если из моей встречи что-то выйдет, я тебе сообщу.
А теперь не пойми меня неправильно, но мне нравится жить одной. Оказывается, есть столько
всего, за что надо нести ответственность и что раньше моя вторая половина брала на себя, а я и не
догадывалась. Но зато ты волен, как птица, и никому ни в чем не даешь отчета. Видит Бог, мне
нравилось жить с Полом и, возможно, когда-нибудь понравится жить и с тобой, но сейчас мне
нравится спать одной на двуспальной кровати и иметь полную свободу выбора.
Как ты там? Жив, курилка? Не смей превратно толковать то, что я написала, смотри у меня.
Мал-мала обнимаю. Индия
Проглотив самолюбие, я позвонил Карен. Она сняла трубку после седьмого звонка, а с каждым
звонком мое сердце колотилось все чаше и чаще.
- Привет, Джозеф!
- Карен?
- Джозеф, Джозеф, мне так плохо!
- Можно мне спуститься?
- Я провела ночь с ним.
- Да я, в общем, догадался, когда ты не явилась к ночному фильму.
- Ты действительно хочешь меня видеть?
- Да, Карен, очень хочу.
Она была в розовом фланелевом халате и безобразных ночных шлепанцах. Халат был запахнут до
горла, и Карен не смотрела мне в глаза. Мы прошли в комнату и сели на кушетку. Она устроилась как
можно дальше от меня. Молчаливее нас в эти первые пять минут не смогли бы быть и мертвецы.
- У тебя в Вене кто-то есть? Не просто кто-то, а кто-то особенный?
- Да. Или - может быть, да. Не знаю.
- Тебе хочется вернуться к ней? - В ее голосе чуть заметно сквозило напряжение.
- Карен, может быть, ты все-таки посмотришь на меня? Если ты тревожишься о прошлой ночи,
то это ерунда. То есть это не ерунда, но я понимаю. О дьявол, я даже этого не могу сказать! Не имею
права. Послушай, мне противна мысль, что ты спишь с кем-то другим. Это комплимент, ясно?
Комплимент!
- Ты меня ненавидишь?
- Господи, да нет же! У меня сейчас все в голове смешалось. Прошлой ночью я думал, что от
ревности ковер сжую.
- И как, сжевал?
- Сжевал.
- Джозеф, ты меня любишь?
- Ну и время ты выбрала для такого вопроса! Да, после того, что пережил этой ночью, думаю,
что люблю.
- Нет, это могла быть просто ревность.
- Карен, если бы мне не было до тебя дела, разве я бы не наплевал на эту ночь? Послушай,
сегодня я получил письмо из Вены, ясно? Получил письмо и впервые не ощутил желания вернуться
туда. Никакого. Мне даже не хочется писать ответ. Разве это ничего не значит?
Она молчала. И по-прежнему не смотрела на меня.
- Ну а ты? Кого ты любишь?
Она положила на колени одну из диванных подушек и принялась гладить ее ладонью.
- Тебя больше, чем Майлза.
- И что это значит?
- Это значит, что прошлая ночь и меня кое-чему научила.
Мы наконец посмотрели друг на друга через мили разделяющей нас кушетки. Наверное, нам
обоим не терпелось прикоснуться друг к другу, но мы боялись двинуться. Она все гладила и гладила
подушку.
- Ты замечал, как по-особенному ведут себя люди в субботу к вечеру?
Мы шли под руку по Третьей авеню. Было шумно и сыро, но солнечно. Мы шагали куда глаза
глядят.
- Что ты имеешь в виду? - Я стал поправлять ее зеленый шарф, и когда закончил, она
напоминала пижонского бандита в разгар ограбления.
- Не души меня, Джозеф. Ну, по крайней мере, все они по-особенному смеются. Свободнее, что
ли. Расслабленнее. Эй, можно задать тебе вопрос?
- О прошлой ночи?
- Нет, о той женщине в Вене.
- Валяй.
Мы перешли улицу, щурясь от яркого солнца. Дорога сверкала. Кто-то обогнал нас, возбужденно
тараторя об "Итальянских авиалиниях". Карен взяла меня за руку и обе наши руки засунула в мой
карман. Ее ладонь была худая и хрупкая, как куриное яйцо.
Я взглянул ей в лицо. Карен приспустила шарф, открывая верхнюю губу. Остановившись,
притянула меня к себе рукой, которую держала в моем кармане.
- Хорошо. Как ее зовут?
- Индия.
- Индия? Какое красивое имя. Индия, а фамилия?
- Тейт. Брось, пошли.
- И как она выглядит, Джозеф? Симпатичная?
- Во-первых, она намного старше тебя. Впрочем, да, очень симпатичная. Высокая и стройная,
темные волосы, довольно длинные.
- Но тебе она кажется симпатичной?
- Да, но по-другому, не так, как ты.
- А как? - скептически посмотрела она на меня.
- Индия - это осень, а ты - весна.
- Хм-м-м...
Через пять минут солнце спряталось за облака да так там и осталось. Небо превратилось в сталь, и
пешеходы втянули головы в плечи. Мы ничего не сказали друг другу, но я понял, что день пропал,
сколько бы истин нам сегодня не открылось. С обеих сторон была любовь - но неясная и
бесформенная. Я чувствовал, что, если не сделаю чего-то прямо сейчас, эта неясность лишит
сегодняшний день всей таким трудом обретенной близости и оставит нас с Карен смущенными и
разочарованными.
Росс и Бобби часто ездили в Нью-Йорк. Они обследовали город, словно искали зарытые
сокровища, и, по сути дела, что искали, то и находили. Манхэттен полон странных и таинственных
мест, которые прячутся в городе, как его тайное лицо: окна над входом в Большой центральный вокзал,
тянущиеся на десять этажей вверх и смотрящиеся изнутри здания как глаза Бога за грязными очками.
Или бомбоубежище в Ист-Сайде, рассчитанное на миллион человек и такое глубокое, что трактор,
двигающийся по дну, с верхних этажей кажется желтым спичечным коробком с фарами.
Росс и Бобби коллекционировали такие места и время от времени рассказывали мне о них. Но они
вообще не очень склонны были чем-либо делиться, будь то сигареты или краденая бутылка виски, а
когда дело касалось этих никому не известных волшебных мест, они были еще прижимистее.
И потому я чуть не упал в обморок, когда они предложили показать мне заброшенную станцию
подземки на Парк-авеню. Это было единственное место из их коллекции, которое я действительно
видел вместе с ними. И я решил воспользоваться моментом, чтобы сводить туда Карен.
Подойдя к краю тротуара, я нагнулся и стал дергать длинную прямоугольную вентиляционную
решетку. Карен спросила, что я делаю, но я был слишком занят, чтобы отвечать, а только кряхтел и
тужился. Слишком поздно до меня дошло, что у решетки есть задвижка и, дабы что-то получилось, ее
нужно отпереть. Отщелкнувшись, задвижка чуть не снесла мне голову. Мы вдвоем опустились на
колени и, кряхтя и отдуваясь, приподняли решетку, и ни одна душа не остановила нас и не сказала ни
слова. Сомневаюсь, что кто-нибудь вообще нас видел. Добро пожаловать в Нью-Йорк!
Железная лестница вела прямо в темноту, но Карен без единого слова полезла вниз. В последний
момент, когда я еще видел ее лицо, на нем была улыбка. Я последовал сразу за ней и закрыл за собой
решетку, как люк подводной лодки.
- Джозеф, дорогой, что за чертовщину ты хочешь мне показать?
- Спускайся, спускайся. Если повезет, через минуту увидишь свет. Иди на него.
- Боже! Где ты отыскал это место? Похоже, последний раз поезд останавливался тут году в
двадцатом.
По каким-то причинам станцию все еще освещали две тусклые лампочки с обоих концов
платформы. Мы постояли и только через какое-то время услышали, как мертвую тишину нарушил
далекий поезд. Звук становился все громче и громче, и когда поезд простучал по шпалам где-то за
стенкой, Карен обняла меня за плечо и притянула мою голову к своим губам, чтобы я расслышал сквозь
шум:
- Ты совсем чокнутый! Я это люблю!
- Ты любишь меня?
- ДА!
Когда мы выбрались оттуда и прошли несколько кварталов, Карен вдруг схватила меня за пальто и
рывком развернула к себе.
- Джозеф, давай пока не будем спать вместе. Я до смерти хочу тебя и просто не смогу дышать.
Понимаешь? Это обязательно случится, но давай подождем, пока... - Она покачала головой в
восторженном возбуждении. - Пока не сведем друг друга с ума. Ладно?
Я обнял ее и - впервые - прижал к себе.
- Ладно, но когда дойдем до этой точки, то
...Закладка в соц.сетях
