Жанр: Триллер
Лошадь под водой
... - Я отправился на корабль "Принц Артур" и через четыре месяца стал морским
офицером. На небольшом судне вы проводите много времени с одними и теми же
людьми, узнаете все - каждую гайку и каждый болт на корабле и все об экипаже.
Когда корабль тонет - это хуже, чем развод после счастливого брака. Ты теряешь
дом, свои личные вещи, твои друзья или мертвы, или ранены, либо пропали без вести.
У тебя не остается ничего.
Пережив это во второй раз, я в течение двенадцати дней слонялся по лондонским
пивным в надежде встретить хоть одно знакомое лицо и решил тогда, что не могу
пройти через это еще раз.
Я завербовался добровольцем на подводную лодку. Подумал, если утонет
подводная лодка, я останусь в ней, вместе со всеми. Однако не добравшись ни до
одной подводной лодки, я оказался в Шотландии, где меня стали обучать водолазному
делу.
Томас попросил сигарету. Закурив ее, он спросил:
- Тебя не интересует, как проходило обучение водолазов?
- Расскажи то, что ты считаешь интересным.
- Ты забавный ублюдок!
- Полегче! - повысил я голос.
- Я получил задание направлять отчеты в учебную часть. В тот четверг на меня
повалились неприятности: менеджер банка охотился за мной из-за паршивых
двенадцати фунтов. На Большой Северной дороге в машине забарахлили свечи - ты
помнишь, как во время войны не хватало запчастей, - и эта жирная свинья, хозяин
гаража, где я остановился, вымогал бензин для двух дубин с короткими бостонскими
стрижками, которые тащились на грузовике, полном банок с консервированными
фруктами. Я болтался вокруг, покуривая, но он заявил мне, что я должен быть
благодарен, если он даст мне хоть одну из его драгоценных свечей. "Я считаю, что все
идет вам - тупицам из армии", - сказал он, будто мы жили на какой-то доход с
земли. "Да, - сказал ему я, - когда мы вернемся, здесь будет, вероятно, серьезная
война. Вы здесь только слушаете радио и вяжете носки!" И тогда эти двое разозлились,
и через некоторое время он бросил мне, что не хочет денег за свечу. Я ушел, но помню
каждую минуту.
С этих пор я начал бояться в воде глубины. Я хорошо себя чувствовал, погружаясь
при дневном свете или неглубоко, но я не мог работать с мыслью, что подо мной
темная глубина, которая может просто поглотить тебя... - Ферни крикнул Аугусто
чтобы проверить, не забыл ли тот следить за температурой двигателя. Аугусто
ответил, что не забыл. - Ты не знаешь, что значит находиться на маленькой
подводной лодке. - Томас просто констатировал факт.
- Представь себе, что ты пересекаешь Северное море в капоте двигателя,
прижатый к нему. На тебе водолазный костюм, значительно более нелепый и
ненадежный, чем современные. Ты втиснут в пространство, значительно менее, чем
телефонная будка, или протискиваешься через залитый водой отсек, у двери которого
есть мерзкая привычка ломаться, и тогда оказываешься запертым в плотно закрытом
гробу. Но тебе может повезти. Крышка люка окажется не прижата или не запаяна, и
тогда ты выберешься в океан, пройдешь по верху маленькой подводной лодки - она
не шире доски и по мере твоего передвижения становится уже и уже. Заостренный
нос, на котором ты наконец начинаешь балансировать, с громким металлическим
треском колотится о большую противолодочную сеть, простирающуюся во всех
направлениях, которые тебе видны. Звенья сети по размеру как колесо штурвала, и ты
держишься за одно, чтобы успокоить, остановить себя, так как ты вертишься при этом,
как режущий инструмент. Все это время шкипер поддерживает мотор в рабочем
режиме так, что нос лодки продолжает подталкивать сеть. Она трется и скрипит, и
поток свежей воды может выбросить буй, или из-за дождя становится еще темнее.
Твой металлический башмак скользит на тугом канате, где ты стоишь. - Томас потер
руку и передернулся. - У меня повторялся кошмар: я соскальзывал с палубы и падал
на морское дно. - Он снова вздрогнул. - Так, конечно, и случилось. Я схватился за
сеть, когда подводная лодка накренилась. Двигатель заглох и вышел из строя. Я
оказался один в океане, висящим на сети. - Томас потер свой лоб и глотнул виски. Я
налил ему еще. Он не произнес ничего, пока я не спросил:
- И что же ты сделал?
- Я полез по сети как по лестнице, ступенька за ступенькой. - Белые руки
Томаса стиснули край одеяла. - Я держался на верхушке сети, пока утром не пришла
германская лодка, чтобы проверить ее. Они мне потом сказали, что им пришлось
буквально отрывать мои пальцы от металла, чтобы втащить меня в лодку. Я
единственный с нашей подводной лодки остался в живых. Они накормили меня, и я
проспал в местных морских казармах сутки. Немецкий язык я знал только на
школьном уровне, но этого оказалось достаточно, чтобы объясниться. На следующий
день меня накормили обедом в столовой для германских офицеров и дали несколько
лишних рюмок в честь того, что я остался жив. В нормальных условиях меня бы
отправили в лагерь для военнопленных, и этим все бы кончилось, но один из офицеров
вечером за ужином сообщил: "Два тела застряли под винтом у левого борта большого
крейсера. Мы хотели поднять их, но в радиусе ста миль здесь нет ни одного
водолазного соединения". Он сказал, что нет иного выбора, как запустить винты. Он
надеялся, что я понял. Конечно, ни один моряк не обрадовался бы такому поручению.
- Томас шмыгнул носом и покрутил свое виски в стакане. - Я сказал, что, если они
отдадут мне мое снаряжение и перезарядят баллон с кислородом, я подниму их в одно
мгновение. Все в столовой выразили восхищение духом товарищества, который я
проявил, тем, что я достану тела своих друзей для торжественных похорон, которые
германский флот сочтет за честь устроить им. - Томас взглянул на меня. Я не
улыбался. - Легко быть циником сейчас и рассматривать это как обычную работу по
подъему чего-то со дна, но в то время пропаганда побуждала нас всех действовать
подобно героям британских фильмов, ты понимаешь, что я имею в виду?
- Не очень, - пожал я плечами.
- Как бы то ни было, но двое германских офицеров-подводников решили
сопровождать меня и объявили, что будут использовать фотоаппарат. Я не очень в
этом разбирался, а они не пытались что-то объяснить. Они были такими же
профессионалами, как ты, и знали, что такое добывать информацию.
- Да, - сказал я, - собирать информацию - это то же самое, что собирать
сливки с кислого молока. Если ты станешь выжимать миткалевый мешок слишком
сильно - все пропало.
- Верно, так оно и случилось; они собирали свою информацию крупица за
крупицей, а пока я жил в их офицерской казарме, у меня был денщик и хорошая еда, и
они говорили, чтобы я не торопился, и, может быть, я захочу убедиться, нет ли
поблизости еще тел. Потом они устроили пышные похороны с массой пустых слов о
товарищах-моряках, которые бросают вызов морской пучине, и все такое. Меня
послали в Куксхафен, в отделение для военнопленных.
Там еда была отвратительная и со мной обращались как с заключенным. Однажды
вечером, когда я чувствовал себя хуже некуда, один из немецких офицеров, с которым
я встречался в Норвегии, посетил меня вместе с человеком по имени Лавлесс.
- Грэм Лавлесс? - спросил я. Это был племянник Смита.
- Да, - кивнул Томас. - Я заметил им, что я являюсь членом Британского союза
фашистов. Они пообещали, если я вступлю в Легион Святого Георгия (который потом
стал называться Британским свободным корпусом), то могут устроить так, чтобы я
жил вместе с германскими морскими офицерами.
Они заверили, что ко мне будут обращаться только за тем, чтобы использовать
подводное снаряжение для спасения жизни или имущества от нашего общего врага -
моря.
Томас посмотрел на меня и пожал плечами.
- И ты клюнул на это.
- Да, клюнул.
- И тогда ты встретился с Джорджо Оливеттини?
Томас не попался в ловушку, он вошел в нее медленно и сознательно. Он взглянул
на меня и сказал:
- Да, я скоро встретил его. Он тебе говорил?
Я попробовал простую ложь.
- Сам догадался, встретив тебя на подводной лодке в ту ночь, когда погиб
Джорджо.
- Значит, это был ты! - воскликнул Томас. - Да, я иногда плаваю ночью ради
удовольствия.
Я знал, что он лжет. Конечно, той ночью он занимался своим делом, связанным с
поставками героина, но я ему даже не намекнул на это. Встал и налил нам обоим.
Виски помогло Томасу расслабиться. Наконец он сказал:
- Это была мероу . - Я предложил ему лед из холодильника. - Это была
мероу, - повторил он опять. - Я положил в его стакан кубик льда и второй - в мой.
- Это была мероу. - Он закричал так громко, как только мог. - Это была мероу,
слышишь!
- О'кей, - согласился я.
- Они разрывают на куски. Огромные рыбы мероу размером со свинью, у них
зубы как бритвы. Они внушают ужас. У этих берегов их тысячи, некоторые достигают
восьми футов в длину. Как правило, они живут в скалах, но эти жили в трещинах
раздавленного корпуса, подводной лодки. - Я вспомнил глубокие порезы на теле
Джорджо. Может, он не лгал. Томас начал говорить быстро: - Когда я впервые
встретился с ним, он был лейтенантом. Вермахт не очень высоко оценивал
итальянские вооруженные силы, но эти водолазы имели иную репутацию. К каждому
их слову прислушивались все. Выглядело все действительно забавно. Джорджо
принадлежал к тем, кто понимал, какой фарс вся эта проклятая война. Мы оба воевали
по обе стороны. Он имел германскую медаль и американскую медаль.
- Не знал этого.
- Да, я присутствовал при его награждении германским орденом Орла со звездой
"За заслуги". - Ферни поднял свой стакан с виски и глотнул из него. - Он был
потрясающим ныряльщиком. - Томас выпил еще немного. - Убить его! Я не мог его
убить. Ты представляешь себе человека на трапеции, который столкнул бы с
проволоки другого канатоходца, представляешь?
- Расскажи мне, что было непосредственно перед Днем Победы? - спросил я.
- Ты ведь знаешь мое настоящее имя, значит, ты читал о военном трибунале.
- Это не дает достаточно ясного представления.
- Лавлесс считался у немцев большим человеком, - продолжал Томас. -
Говорили, если немцы победят, они сделают Лавлесса премьер-министром Англии.
Когда Лавлесс заявил, что все конечно, я знал, что это так. Идея уехать в Ганновер
принадлежит ему. Я хотел отправиться дальше на юг, к сектору, где наступали
американцы, но Лавлесс сказал, что в Ганновере нам больше не надо будет ни о чем
беспокоиться. Там находился архивный отдел вермахта, и он получил разрешение
ознакомиться с некоторыми документами.
- Он отправился в архивный отдел и сфотографировал "Белый список", -
прервал я его рассказ, ожидая, что Томас объяснит дальнейшее.
- По размеру и форме он как книга в твердом сером переплете. Там имена
британских нацистов и их адреса. Они расположены в алфавитном порядке. Между
разделами - чистые страницы, разлинованные розовыми полосками, для различных
дополнений. Каждое имя принадлежало человеку, который стал бы активно
содействовать немцам, если бы они вторглись в Англию.
- Лавлесс считал, что с этими людьми немцам лучше всего договориться о том,
чтобы сдаться.
- Ты, кажется, не следишь за тем, что я говорю. - Томас посмотрел на меня
укоризненно. - Лавлесс ни гроша не дал бы за немцев и за победу, которую они
хотели одержать.
Снаружи дул пятибалльный ветер, и в теплой, хорошо освещенной каюте легко
было думать о том, что мы снова в 1945 году.
Томас налил себе еще выпить и крикнул Аугусто, чтобы тот снизил обороты,
сказав мне при этом, что мы просто зря тратим горючее. Мы согласились, что Аугусто
умный мальчишка и что португальцы - прирожденные моряки. Томас великодушно
похвалил лодку Гэрри Кондита и продолжал.
- Лавлесс сфотографировал "Белый список" (он так и назывался, в противовес
"Черному списку") и закопал снимки в саду, в той части Ганновера, которая
подвергалась самой жестокой бомбардировке. Некоторое время нас содержали в
немецкой тюрьме. Там все время горел свет, днем и ночью, все было белого цвета,
облицовочная плитка сверкала, как вставные зубы, и двери хлопали, вызывая эхо,
перекатывавшееся как удар грома. Постоянно гремели ключи, которые носили
охранники. Время от времени глазок в двери приоткрывался, и психиатр или врач
следили за нами, описывая наши действия и причины того или иного поступка. Они
думали, что все, кроме них, идиоты.
Кроме дурацкого глазка узники редко видели иные признаки жизни. Однако
изредка я слышал голос Лавлесса, который задавал охране какой-нибудь пустой
вопрос, чтобы дать мне знать, что он все еще там. Наконец мне представилась
возможность с ним коротко поговорить, когда командование британского морского
флота прислало двух полицейских, чтобы сопровождать нас назад в Англию.
Лавлесс имел чин капитана третьего ранга, что произвело на них большое
впечатление, и мы получили на пароме в Харидже каюты. Лавлесс заявил, что намерен
выступать в качестве свидетеля и обнародовать имя каждого англичанина, который
числился в списке.
- Это принесло бы ему популярность, - заметил я.
- Нет, они не хотели этого ни за что. Ему сказали, если он тихо признается в том,
что виноват по пяти пунктам обвинения, с ним договорятся.
- То есть предложили заключить сделку?
- Правильно, - кивнул Томас, - ему пообещали: если он признает себя
виновным, его приговорят к смерти, но приговор не будет приведен в исполнение.
- Почему он этому поверил?
- Вот об этом и я его спросил. Я считаю для себя делом чести никогда никому не
доверять. - Он сказал это не шутя. Я поверил. - После приговора, - продолжал
Томас, - председатель трибунала подписывает смертный приговор, ставит печать, и
он передается заключенному. Но перед тем, как приговор бывает приведен в
исполнение, его изучает офицер-контролер, который должен подтвердить его
соответствие закону. Знакомясь с делом, он обязан убедиться, что все правильно и что
не допущено никаких нарушений. Как вам известно, военный трибунал - это не
гражданский суд. Большинство его членов никогда не получали юридического
образования и даже никогда не видели судебного процесса. Это просто бойня.
- К счастью, я не могу подтвердить сведения, которые ты получил из первых рук,
- сказал я, - но продолжай про сделку.
- Один из моментов, которые проверяет офицер, - вопрос о вменяемости
приговоренного. Согласно разделу 4 Акта о невменяемости от 1890 года, все, что
требуется офицеру, - это свидетельство мирового судьи и два медицинских
сертификата, чтобы отменить протокол, утвердивший приговор, и направить
заключенного в гражданскую психиатрическую больницу. По инструкциям морского
министерства после одного месяца пребывания там его увольняют с военной службы.
- И Лавлесс поверил, что с ним будет так, если он признает себя виновным?
- Да. Видишь ли, кто-то принес ему ежедневные медицинские отчеты о его
состоянии и позволил их сжечь. Ему пообещали составить новые, чтобы показать
симптомы психических нарушений.
- Ты не просил, чтобы и тебя так же обследовали? - спросил я.
- Нет, - сказал Томас, - офицер, который готовил мои показания для суда,
упомянул "Белый список", но я сделал вид, что не знаю, о чем идет речь.
- Лавлесса судили до тебя? - спросил я.
- Да, Он признал себя виновным, был приговорен и вернулся в камеру. Меня еще
не вызывали давать показания, но слушания начинались на следующий день. Потом
эта ночь, ночь первого дня моего суда". В ту ночь все и случилось.
- Что случилось? - спросил я.
Томас вытер руки носовым платком с дюжиной заштопанных дырок, допил свой
стакан, откинулся на подушку, будто для того, чтобы вздремнуть. Я подошел ближе и
склонился над ним.
- Что же случилось? - спросил я снова.
Глаза Томаса были закрыты. Он зажмурился то ли от боли в руке, то ли от
воспоминаний. Потом быстро сказал:
- Я услышал, как Лавлесс завизжал. Он кричал: "Берни, помоги, помоги мне!"
Затем раздались шаги, грохот сапог охранников, когда они бежали, и я услышал
низкий голос, который, я думаю, принадлежал капеллану. Я не мог различить слов,
которые он говорил. Потом снова раздался голос Грэма. Он кричал на более высокой
ноте, и голос его выделялся среди других голосов. "Они собираются меня повесить,
Берни, - кричал он и затем прокричал снова: "Помоги мне!" Раздался скрежет
ключей, дверь хлопнула, и все стихло.
- Ты крикнул ему что-нибудь в ответ? - спросил я.
- Нет. - Томас опустил голову. - Я думаю, что должен был сделать это, каждый
день моей последующей жизни. Но что я мог сказать? "Я говорил тебе!", или
"Держись, я иду за тобой!", или "Все к лучшему!", что мне было прокричать ему в
ответ?
- Правильно, - рассудил я. - Ты не мог сказать ему много, они все равно бы его
повесили.
Не знаю почему, но я поверил, что все это - правда.
Глава 46
Отдать осталось еще немного
Томас и я долго сидели, глядя друг на друга. Потом я наконец бросил будто
случайно:
- Итак, выйдя из тюрьмы, ты отправился в пригород Ганновера и купил лопату.
- Мне понадобилось бы что-нибудь большее, чем лопата, - усмехнулся Томас.
- Когда я вернулся туда и отправился к дому, где Лавлесс закопал "Белый список", на
том месте стоял двенадцатиэтажный дом с квартирами для рабочих.
- И как же ты достал его?
- Ты заставляешь меня смеяться, - сказал Томас; я с трудом мог в это поверить.
- Неужели ты до сих пор не понимаешь, что нас обучал человек, который умнее нас с
тобой обоих вместе взятых?
- Продолжай, - сказал я.
- Только один человек имеет сейчас доступ к "Белому списку", к единственному
оставшемуся экземпляру. Он пережил много, чтобы добыть его, и еще больше, чтобы
спрятать его там, где найти может только он один. - Томас умолк. После долгого
молчания он произнес: - Бумаги находятся внутри немецкого морского
метеорологического буя на дне моря. Чтобы извлечь буй, надо иметь радиоответчик,
который "вызвал" бы его на поверхность, передав ему соответствующий радиосигнал.
- Это то, что ты только что пытался сделать?
- Нет, устройство, которое дал мне да Кунья, приспособлено только для того,
чтобы "слушать". Мы слышали, как буй поднимается на поверхность, точно так же,
как сеньор да Кунья слушал его и радовался этому каждый вечер. Он дал мне
"слушающее" устройство. - Голос Томаса стал очень спокойным. - Он снова меня
обманул. - Он резко поднял голову. - Буй теперь снова на дне океана!
Я кивнул.
- Расскажи мне о Смите, - попросил я.
- Смит только один из списка; да Кунья заставлял очень многих людей, чьи
имена числятся в "Белом списке", посылать ему деньги или подарки.
- Но ты скоро понял это и посоветовал Смиту организовать поставки морфия так,
чтобы твое сотрудничество с Кондитом процветало.
- Об этом, я думаю, нетрудно догадаться, - согласился Томас.
Я спросил:
- А что делал да Кунья с деньгами? - Ответа не последовало. - Он
финансировал движение "Молодая Европа"? Все эти деньги шли современным
фашистским группировкам?
Томас закрыл глаза.
- Да, - сказал он. - Я все еще правоверный.
- И на то, чтобы финансировать его опыты в лаборатории по таянию льда?
- Как у многих великих людей, - развел руками Томас, - у сеньора да Куньи
есть детская слабость. Его машина для таяния льда - одна из них.
Глаза Томаса все еще были закрыты.
Сквозь шум моря мы услышали голос Аугусто из рулевой рубки.
Мы приближались к берегу.
- Я поднимусь наверх, - сказал Томас.
В тот же момент по корпусу лодки будто ударили молотком.
- Кусок какого-то выброшенного обломка, - предположил Ферни.
Аугусто снизил обороты, и скорость сократилась вдвое. Снова раздался удар, и
вслед за ним, немедленно, третий. Аугусто закашлялся и затем соскользнул с
лестницы в каюту. Когда он сполз на пол, тело его стало мягким. Мой костюм
пропитался кровью. Кровью Аугусто.
Томас и я стояли неподвижно, решая, что же могло произойти?
Я подумал о несчастном случае, но у Томаса оказались более практические
соображения.
- Это Гэрри Кондит, - пришел он к выводу.
Лодка медленно подплыла к берегу.
- Где? - спросил я.
- Он стреляет с верхушки утеса, - определил Томас.
Последовало еще два удара, и теперь, прислушавшись, я различил вдалеке щелчок
винтовки. Пол стал скользким от крови мальчика.
Томас выглядел спокойным, как камамбер. Он заметил:
- Если мы поднимемся в рулевую рубку, он нас подстрелит. Если останемся
здесь, лодка наткнется на утес у Тритоса и мы утонем.
Лодка накренилась под набежавшей волной.
- А можно подняться к рулевой рубке, не проходя по палубе?
- Это слишком долго при таком море. Надо предпринять что-то быстро.
Без Аугусто у руля фанерная лодка болталась и уходила в море. Я представил себе,
как она ударится о скалы и в одно мгновение превратится в щепки. Аугусто захватил
зубами сигнальный флажок, чтобы не кричать со своим простреленным легким.
Томас пронес через каюту маленький холодильник и поднял его наверх на четыре
шага. Я не представлял себе, как он смог его поднять. Втолкнув его с грохотом в
рулевую рубку, Томас следом влез на мостик, пользуясь холодильником как щитом. И
тут же я услышал резкий звук, отдавшийся эхом, когда одна из пуль Гэрри Кондита
отскочила от металла. Томас теперь лежал во всю длину на палубе, держа рукой
нижнюю часть рулевого колеса. Он потянул его, и лодка среагировала. Через
отверстие я видел скалы. Они торчали очень близко, и после каждой большой волны
вода стекала с острых зубцов как фантастическое чудовище, ожидающее своей
добычи.
Лодка шла теперь правильно. Я позвал Томаса, чтобы он вернулся. Он провизжал:
- Ты что, хочешь вертеться в кровавом круге?
Он остался там, где был. Снова раздался звук удара по металлу. Дверца
холодильника открылась, и бутылка с кока-колой, лед и копченая лососина сползли в
каюту.
Как только мы отплыли на достаточное расстояние, Томас засунул в руль
скамеечку для ног и пополз обратно, но было поздно. Изменение курса, которое дало
лодке передышку, приговорило его к смерти. Холодильник больше не защищал его.
Гэрри Кондит посылал пулю за пулей, но при цейсовском четырехкратном прицеле
хватило и одной.
Отступление
Дюжина стреляных гильз на верхушке скалы - единственный след, который
оставил Гэрри Кондит к тому времени, когда мы поставили лодку на якорь. Ветер
перегнал облака, барометр сильно упал, и рыбаки работали над сетями,
расстеленными на берегу как огромные выброшенные нейлоновые чулки.
Я пошел вверх по берегу, чтобы вызвать Чарли. Аугусто нуждался в помощи врача.
Когда я достиг верхних ступеней и взглянул вниз, он все еще лежал в лодке с
закрытыми глазами, без сознания, и крепко сжимал руку Ферни Томаса.
Чарли я нашел в кафе с двумя полицейскими в штатском из ПИДЕ . Она отнесла
смерть Ферни Томаса к своему успеху и внесла сообщение о ней в отчет о
расследовании дела о наркотиках. Она сделала это достаточно гладко, так, чтобы не
впутать меня.
После того, что рассказал мне Ферни, очень много разрозненных нитей начало
соединяться воедино. Конечно, не все, но ожидать такого уж слишком. У
непредсказуемых людей всегда бывают какие-то необъяснимые поступки, но мотивы
этих поступков начали все же вырисовываться. Я, например, знал теперь, что мы
найдем в доме да Куньи, но все же пошел туда.
Мебель была укрыта, и мои шаги отдавались эхом среди опустошенных полок.
Несколько больших светильников сверкали при дневном свете, как горящие брызги
крови.
Я поднялся наверх в поисках комнаты, которая, я знал, должна была там быть. Мне
пришлось сломать замок, чтобы войти туда. Тяжелая дубовая дверь открылась со
скрипом.
Я оказался в длинной комнате, выкрашенной в белый цвет. Флюоресцентные
лампы висели над скамьями, и там сохранилось еще очень много оборудования,
указывающего на то, что это была хорошо оснащенная лаборатория, а не устроенная
где-то наскоро аптека, подобная той, которую Гэрри Кондит соорудил в отдаленном
углу своей фабрики. Это была большая исследовательская лаборатория с воздушным
кондиционированием вроде тех, которые фармацевтические компании строят вместо
того, чтобы платить подоходный налог. Я прошел вдоль скамеек, осмотрел счетчики,
лабораторные трубки для испытаний и электровибраторы. Я осмотрел также
аппаратуру для подачи тепла и света и сложный набор термометров для измерения
проводимости жидкостей. Я не нашел только сеньора Мануэля Гамбеты до Росарио да
Куньи, поскольку он давно отбыл.
Клив Синглтон вернулся из Лиссабона как раз вовремя: мне осталось ему сказать,
чтобы он собрал вещи и отправлялся назад.
И я объявил ему, что он должен выполнить самую важную задачу - вернуть
водолазное снаряжение в Лондон. Если с ним что-нибудь произойдет, это обойдется
мне в такую кругленькую сумму, что мы даже не можем себе представить. Чарли
нравилась ее работа - расследование по делу о наркотиках, и Клив Синглтон был
более чем когда-либо ее преданным рабом.
Я позвонил в Лондон по открытой линии и посоветовал им последить за Айвором
Батчером, используя для этой цели Колокольчика. Мне ответили, что он не очень
подходит для роли хвоста, но я настаивал, ибо всем нам следует учиться.
- А если Батчер попробует уехать из страны? - спросили в Лондоне.
- Задержите его по какому-нибудь обвинению, - ответил я терпеливо.
- А по какому? - спросили меня.
- Ну, попробуйте Закон о нарушении правил уличного движения, - раздраженно
бросил я и положил трубку.
Вечеринка у Айвора Батчера
Я вышел из самолета в лондонском аэропорту и наблюдал за тем, как дождь лил со
сверкающего навеса. С плоскостей самолетов обрушивались маленькие Ниагарские
водопады, а стюардесса, стоя на земле, зажимала рукой воротник, подставляя лицо под
проливной дождь. Джин ждала меня в зале с большим портфелем.
Так началась эта тяжелая неделя: предстояло первое заседание совета Страттона.
Все происходило как обычно на первом заседании. Люди просили разъяснений и
требовали записей, которые оказались давно утеряны. Доулиш и я образовали
хорошую команду. Я превращал значительные возражения в незначительные, а
Доулиш специализировался на том, чтобы иронизировать по породу этих
незначительных возражений. Насколько я убедился, обра
...Закладка в соц.сетях
