Жанр: Триллер
Берлинские похороны гарри палмер
...мником, - сказал я, - только не злись, если тушь
потечет. - Долгое время мы ехали молча. Наконец Саманта сказала:
- Ты симпатичнее Валкана. - Она наклонилась и небрежно чмокнула меня в
мочку уха. - Ты прелесть. Валкан же, с другой стороны... - Она говорила медленно и
тихо, будто обдумывая на ходу. - Валкан - настырный, закоренелый, злобный,
толстокожий ублюдок. - Она не повысила голос ни на йоту. - Но Валкан - гений. У
него бриллиантовый ум, а у тебя всего лишь острый, как стекло.
- Алмаз против стекляшки, - вставил я. - Значит, мое дело гиблое?
- Что поделаешь? Победитель-то только один.
Большей похвалы для тайного агента, чем принять его за недоумка, и придумать
трудно. После этого ему остается только не вести себя в соответствии с такой оценкой.
Этим я и был занят в тот момент.
До Бордо нам предстояло проехать двести километров по шоссе № 10, дорога
приличная, и в столь позднее время нам попадались только редкие фермерские
грузовики с множеством габаритных огней или неторопливые автофургоны дальнего
следования из Сан-Себастьяна на той стороне границы. Саманта проспала не меньше
половины путешествия, которое заняло около трех с половиной часов; нужды ставить
рекорды скорости или будить раньше времени человека, с которым я собирался
встретиться, не было. После Байонна дорога через скучные Ланды стала совсем
хорошей и широкой. До горизонта тянулись сеянцы и саженцы, а то и целые поля
аккуратных пней. Океаны деревьев ждали топора палача, редкие черные прогалы
отмечали маршруты пожаров. В окне за Самантой горела листва небольшой рощи,
будто на плохо проявленной фотографии кто-то не справился с красным спектром.
Заиндевевшие ветки отливали красным, пока серое не смешалось с золотом встающего
солнца и силой какой-то алхимии не превратилось в ясную голубизну утра. Фары я
выключил на подъезде к пригородам Бордо. На дороге стали появляться
велосипедисты, в такой ранний час они вели себя с редкой дерзостью. На глухих
стенах домов висели громадные выцветшие рекламные щиты с аперитивами,
проволочные сетки отгораживали мощеные мостовые от тротуаров. Я подъехал к СенЖанскому
вокзалу и остановился. Над городом нависли тучи.
Я припарковал машину за автобусной остановкой. Циклопический глаз
готического вокзала показывал 7 часов, у отеля "Фейзан" плетеные стулья пьяно
опирались на пластмассовые столики. Рабочие ныряли в бар "Брассьер", чтобы для
согрева пропустить перед работой по стаканчику горячительного. Послышались скрип
и тарахтенье мусорного фургона, старуха в черном выливала воду ведрами на
мостовую и скребла ее метлой.
- Просыпайся, - сказал я. Не успев еще как следует проснуться, она уже пудрила
лицо, втирала в него лосьоны и тени.
Полицейские в черной униформе, беседовавшие у отеля "Фейзан" неподалеку от
своих мотоциклов, как по команде натянули свои белые перчатки с крагами, ослабили
черные ремни, одернули кители и в хореографическом унисоне склонились над своими
машинами, нажали на стартеры и с грациозными ужимками тронулись с места.
Набирая скорость, которая отдавалась вибрацией в деревянных ставнях и дверях, они
плавно вписались в поворот и оставили в холодном воздухе хвосты выхлопных газов.
Саманта поежилась.
- Мы можем где-нибудь кофе выпить? - спросила она.
Я кивнул.
В маленьком баре было тесно. Дюжина мужчин в рабочих спецовках пили,
говорили и наполняли маленькое пространство чесночным запахом и сигаретным
дымом. Двое из них потеснились, освобождая нам место, кто-то у двери отпустил
шуточку о приставании к иностранкам. Я по-английски заказал два кофе с молоком.
Если подслушивание для вас не обуза, вы никогда не побрезгуете беседой грузчиков.
- Еще не поздно, - сказал я Саманте. - Даже сейчас.
- Работать на вас? - спросила она. Я кивнул. Она продекламировала:
- В день, когда его убили,
Много мыслей погубили.
Я сказал:
- Это написано на мертвом кладбищенском камне.
- Я люблю работу, которой сейчас занимаюсь. - Она отбивалась наугад, не зная,
сколь много мне известно. Ей начала нравиться эта женская игра - Боюсь, что едва ли
смогу бросить ее сейчас.
- А никто тебе этого и не предлагает, - заметил я с хитрецой.
Саманта негодующе фыркнула и замолчала на полминуты.
- Циничная свинья, - наконец сказала она.
Я улыбнулся и молча выпил свой кофе. Небо потемнело. Она, как обычно, сделала
несколько затяжек, бросила почти целую сигарету на пол и раздавила ее каблучком.
- А теперь убирайся, - сказал я, отдавая паспорт.
- Верни деньги, приятель.
- Этого наша сделка не предусматривает, - сказал я. - У тебя остается твой
багаж. Дареному коню в зубы не смотрят, персик ты мой. Отваливай.
- Не понимаю. Зачем было тащить меня сюда? Только чтобы сказать мне это?
- Отделы ДСТ по ночам не работают, но... - Я взглянул на часы. - ...мой
приятель будет в своем кабинете через семнадцать минут.
- Садист.
- Ты меня совсем не понимаешь, - сказал я. - Против Франции ты
преступлений не совершала. Ты для них только нежелательная иностранка, они
поставят в паспорт штамп "аннулировано" и посадят на первый пароход или самолет,
направляющийся в Северную Америку. Я мог бы устроить так, чтобы тебя взяли в
Лондоне. Там бы с тобой покруче обошлись.
Саманта назвала меня одним выразительным невежливым словом.
- Лестью ты от меня ничего не добьешься, - сказал я. Саманта лишь повторила
свое выразительное слово, не придумав ничего нового. - Позвони друзьям, может,
они помогут, - сказал я. - Должен же быть у тебя поблизости кто-нибудь, кто может
помочь. - Я наклонился к ней и нежно улыбнулся. - Но больше не суй свою
прелестную головку в эту операцию, потому что у Хелены Рубинштейн нет ничего, что
могло бы приделать голову на поврежденное место.
Саманта пошла за мной к машине. Я достал ее чемоданы с заднего сиденья и
поставил их на тротуар. Мотор еще не успел остыть, и болевский карбюратор
выстрелил меня прочь с огромной скоростью.
В зеркале я видел Саманту. Ее военного типа плащ из оливкового мохера был
застегнут из-за холода на все пуговицы, серые шерстяные носки доходили почти до
колен.
Когда я уже несся к Курс-де-ла-Мар, двое мужчин среднего возраста в
подпоясанных плащах вышли из отеля "Фейзан" и направились к Саманте.
Глава 25
Коридорный мат: если король может ходить только по ограниченному маршруту
(коридору), его можно заматовать, закрыв этот коридор.
Бордо, Франция, вторник, 15 октября
Вошла пожилая женщина в черном платье, обязательном для французского
правительственного учреждения. Перед собой она катила потрепанную тележку,
сделанную в стиле "арт нуво". На тележке разместились дюжина чашек с блюдцами,
ситечки, ложки, фаянсовый чайник с крышкой и газовая горелка с большим барабаном
из нержавеющей стали. Когда она сняла крышку с чайника, комната заполнилась
терпким запахом хорошо прожаренного кофе. Она положила драгоценные зерна на
ситечко и, поднося его к нашим чашкам, лила на них кипящую воду. Рядом с чашками
она положила по два завернутых в бумагу кусочка сахара и вывезла свое гремящее и
звенящее чудо из кабинета.
- Я не могу утверждать наверняка, что она работает на разведку Западной
Германии, но что еще можно предположить? - спросил я его.
Гренад открыл крышечку своего ситечка и поморщился от боли.
- Каждый день обжигаю пальцы. - Он опустил кусок сахара в кофе, взглянул на
меня и сказал: - Я знаю цену вашей искренности, знаю, что вы просто используете
нас в своих целях.
- Тогда забудьте ее, - сказал я. - Забудьте, что я вообще говорил вам о Валкане,
девчонке или Луи Поле Бруме.
Гренад записал что-то на бумажке.
- Я не могу этого сделать, как вы сами прекрасно понимаете; и вы не смогли бы,
если бы находились в своем кабинете и мы с вами поменялись ролями. - Он снова
приподнял крышку ситечка - Кофе готов. Почему вы так возитесь с девчонкой и
позволяете мужчине разгуливать на свободе?
Сквозь французские окна небо казалось почти черным. Я обвел взглядом кабинет
Гренада: стенные панели в коричневых пятнах, оштукатуренные стены с протеками у
потолка и старомодные металлические радиаторы, кремовые пупырышки за которыми
говорили о неряшливой работе маляра. На стене в стеклянной клетке качался маятник.
- Нам мужчина пока нужен, - сказал я. На столе Гренада лежало какое-то
приспособление из кованого железа, похожее на игрушечную карусель; "наездниками"
служили сияющие луковидные резиновые печати. Гренад крутанул карусель. Потом
тихонько засмеялся.
- Так давайте же вашу просьбу, - сказал он. - Не терплю неизвестности.
- Видите ли, - начал я, - нам бы хотелось, чтобы он работал без помех еще
примерно неделю, но я просил бы вас присматривать за ним, сообщать мне, что он с
собой возит, а потом отпустить его с миром.
Гренад покачал головой и улыбнулся. Первые капли дождя упали на оконное
стекло.
- Не зря у вас, англичан, такая репутация.
- Но у вас же остается девчонка, - произнес я с нотками негодования. - Она
может выдать вам всю сеть, если за нее толково взяться. Все, чего я хочу...
Гренад замахал своей длинной костлявой рукой.
- Я согласен, если вы ответите мне на один вопрос. - Он не стал ждать моего
согласия. - Но на сей раз правду, не пытайтесь обмануть меня, а то я рассержусь. -
Пошел настоящий дождь, по французскому окну потекли причудливые ручейки.
- Я скажу правду или вообще ничего, - сказал я. Радиатор издал пулеметную
очередь. Гренад вытянул свою тонкую изящную ногу и, опершись руками на стол,
сильно пнул его.
- Откуда вы знаете, что Валкан находится у нас под наблюдением? - спросил
Гренад.
- Я знал, что ШТАЗИ знает, где находится девица. На самом деле они
умышленно допустили утечку информации. Весьма вероятно, что раз они ведут
консортное наблюдение за девчонкой, вы следите и за наблюдаемой и за
наблюдателями.
Гренад издевательски поклонился мне в знак признательности. От сильного
порыва ветра задрожали оконные стекла.
- Если бы они сказали мне, что девчонка в Париже, то я едва ли бы пришел к
такому умозаключению. Но Анди, там ничего скрыть невозможно.
Гренад снова пнул радиатор и сказал:
- Звучит правдоподобно.
Я протер очки и попытался принять вид респектабельного англичанина.
Интересно, какую часть моей информации заглотил Гренад? Сказанное мною было
недалеко от истины, но ведь это верно по отношению к любой приличной лжи. Я
получил информацию от Восточной Германии, правда, не от ШТАЗИ, а от секретных
служб Красной Армии. Он назвал Анди, но речь шла только о мужчине, о девушке и
слова не было. А как быть с ней? Версия о ее работе на разведку Западной Германии
для Гренада правдоподобнее. А ей пора уже самой о себе позаботиться.
Гренад поднялся и подошел к картотеке. Выдвинув один из ящиков, он взял оттуда
карточку и вернулся с нею к столу. Он внимательно прочитал карточку с лицевой
стороны, а потом и с обратной.
- Ладно, - сказал он. - Мы сделаем это для вас. - Говорил он это тоном
человека, обещающего вовремя отправить потребителю пылесос.
Я резко встал и, опираясь ладонями на стол, наклонился к нему. Мне был виден
маленький шрам у него на лбу и несколько волосков, растущих только из одной
ноздри.
- В следующий раз, когда вам случится попасть в Лондон, я надеюсь, у вас будет
возможность поблагодарить меня за услугу, - сказал я тихо.
Гренад лениво крутанул свою карусель, выбрал резиновый штамп и отпечатал
слово "аннулировано" на моей руке.
- Не спугните удачу, - сказал он, протянув мне через стол свою тонкую руку,
которую я крепко пожал. - Будьте внимательны, - добавил он. - Это очень
скверный, мерзкий город.
- Я собираюсь пробыть в Берлине всего несколько дней, - сказал я.
- Я имел в виду Лондон, - пояснил он сухо. Потом позвонил в маленький
колокольчик, и на пороге кабинета появился молодой худощавый, коротко
остриженный человек в очках без оправы. - Альберт проводит вас вниз, - сказал
Гренад. - Это убережет вас от неприятности у проходной. Со времени вашего
последнего приезда мы стали ужасно секретными. - Гренад снова улыбнулся.
Я начал спускаться вслед за Альбертом по громадной спиралевидной лестнице. На
полпути вниз я услышал голос Гренада. Я взглянул на сияющее небо. Гренад
свешивался с балкона в верхней части этого громадного колодца. Он выглядел
крошечным в этом необъятном каменном здании, забитом тщательно ведущимися
архивами и немолодыми бюрократами, которые скребут перьями в тишине,
прерываемой только звяканьем перьев о чернильницу. Гренад снова окликнул меня,
почти прошептал:
- Вы, мой друг, неисправимый лжец. - Спирали лестницы уходили в
бесконечность вслед за эхом шепота Гренада. В самом маленьком кольце блеснула
улыбка Гренада.
- Такая уж профессия, - сказал я и продолжил спуск по бесконечной лестнице. Я
знал, что клеймо на моей руке непросто уничтожить, и принялся смущенно тереть его.
Опытный шахматист запоминает и использует комбинации из партий мастеров.
Бордо, Франция, вторник, 15 октября
Бордо занимает особое место в сознании французов (такое же положение занимает
в сознании британцев Мюнхен). В 1871, 1914 и в 1940 годах в Бордо бежало
французское правительство, завещав держаться тем, кого оно бросало. Каждый
большой отель в городе знал на своем веку нашествие складных стульев и картотечных
шкафов, машинисток и вооруженных охранника Проезжая мимо этих зданий, я
вспоминал июнь 1940 года; Бордо служил перевалочным пунктом на полпути между
Верденом и Виши.
Я нажал на акселератор; наступил момент, когда скорость уже начала играть
некоторую роль. Я все разгонял и разгонял "мерседес-бенц 220 СЕ". И на большой
скорости машина, снабженная хорошей гидравликой, чутко реагировала на любое мое
движение. Большинство попадавшихся на дороге машин медленно ехали в
направлении от Бордо, и через какие-то полчаса вся дорога была моей. Я почти все
время поддерживал скорость 150 километров в час и все убеждал себя, что утро я
провел не напрасно.
Миновав казино в Анди-пляже, я въехал на Морской бульвар с самым
безмятежным видом. Взобравшись на бордюрный камень, я поставил машину на том
же самом месте, где она стояла раньше. "Кадиллак-эльдорадо" Валкана тоже был на
прежнем месте. Даже без двадцати одиннадцать утра поселок выглядел совершенно
безжизненным. Я открыл входную дверь. Из кухни доносился шум воды, наливаемой в
чайник. Я поднялся к себе в комнату. Табличка "Просьба не беспокоить" все еще
висела на ручке двери. Я повернул ключ в замке и осторожно открыл дверь, стоя чуть в
стороне от дверного проема. Я делал в точности так, как меня учили в Гилфорде, но
нужды в этом не было - Валкан все еще был далеко отсюда. Я налил себе виски из
бутылки, которая стояла у меня в шкафу. Поставив будильник наручных часов на
время ужина, я лег спать. Больше пока делать было нечего. Оставалось только ждать.
Когда что-нибудь дойдет до точки кипения, я услышу.
Любой ход, которым нападают на короля противника, называют шахом.
Анди-пляж, Франция, вторник, 15 октября
В половине седьмого вечера в дверь забарабанили. На пороге стоял рассерженный
и грустный Джонни Валкан.
- Входи, - сказал я. Джонни смотрел на меня зло. Я ответил ему тем же, но
поскольку глаза мои были полузакрыты, он этого не заметил.
- Я из полицейского участка, - сказал он. Кашемировый плащ он перекинул
через плечо, рукава свисали безжизненными плетями.
- Да ну? - сказал я тоном человека, удивляющегося из вежливости. - За что же?
- Меня подвергли допросу третьей категории, - сказал он. Он провел рукой по
своим седым волосам и огляделся вокруг в поисках прячущихся полицейских.
- За что? - переспросил я. - Ты, должно быть, чем-то рассердил их. - Я начал
одеваться.
- Рассердил их! - он почти кричал. - Начать с того, что я работаю на ваше
правительство.
- Надеюсь, ты не сказал им об этом. - Я зевнул. - Ты случайно не сидишь на
моем галстуке?
- Нет, конечно, - возмутился Джонни. - Я им ничего не сказал. - Он все более
раздражался. - Меня допрашивали, - он бросил взгляд на свои золотые часы, -
четыре часа.
- Ты, видимо, от жажды изнываешь. - Я налил ему виски.
- Нет, - сказал он, хотя и проглотил виски с невероятной жадностью. - Я здесь
не собираюсь торчать. Я возвращаюсь в Берлин.
- Как хочешь. Я просто пытаюсь помочь. - Он ответил мне презрительным
взглядом. - Перестань, Джонни, - продолжал я. - Либо расскажи мне, в чем дело,
либо вообще ничего не говори, только не жди, что я поверю, будто полицейские
забрали тебя в участок просто потому, что им не понравился пробор твоей прически.
Валкан сел на кровать. Я налил ему еще виски, и в это время зазвонил сигнал моих
наручных часов.
- Я приехал сюда, чтобы проконсультироваться с одним человеком, Вчера
вечером я поехал к нему. Он живет в Испании.
Я старался держать себя, как человек, выслушивающий вынужденные извинения
другого.
- Этот человек, - продолжал Джонни, - служил со мной в...
- В концлагере? - спросил я.
- Да. Он был лагерным врачом. Я знаю его очень давно. Французы, похоже, зуб на
него имеют. Когда он вез меня сюда, его не пропустили через границу, а меня
вытащили из машины.
- О, - воскликнул я, как человек, до которого неожиданно дошел смысл
происходящего. - Значит, ты был в Испании, и тебя задержали на границе.
- Да, - подтвердил Джонни.
- Тогда бы я об этом не беспокоился. Обычная проверка.
Снизу раздался звоночек, означавший, что наш ужин готов. Я торопливо закончил
туалет, а Валкан успел за это время выпить много виски. Ужин наш веселым назвать
было трудно, потому что Валкан был мрачнее тучи. В полиции ему сказали, что
Саманту выслали из страны, поскольку ее документы были не в порядке.
- Какие документы? - повторял Валкан, и я не мог ответить ему. - Все пошло
наперекосяк в этом деле, - сказал Джонни, когда принесли кофе. Он вытянул ноги и
принялся рассматривать носки своих дорогих оксфордских ботинок. - Я стараюсь,
чтобы всем было хорошо... - Он в отчаянии развел руками.
- Когда стараешься, чтобы всем было хорошо, - сказал я, - скорее всего
превратишься в богатую посредственность, но никогда не сделаешь ничего стоящего.
Джонни так долго и пристально смотрел на меня, что мне стало казаться, будто он
свихнулся.
- Вы правы, - сказал он наконец. Вернувшись к созерцанию своих ботинок, он
еще несколько раз повторил: "Вы правы". Я налил ему кофе. Он поблагодарил меня с
выражением все той же мрачной задумчивости и спросил: - Теперь Лондон
разозлится на меня?
- Почему? - спросил я.
- Ну... - Он остервенело махнул рукой. - Я болтаюсь здесь по каким-то своим
делам, вместо того чтобы быть в Берлине, где я нужен для исправления фамилии в
документах. Иногда я чувствую, что не рожден для такой жизни. Мне следовало
музыку писать, а не бороться в одиночку с Лондоном. Лондон может убить меня.
- Лондон не имеет личностного начала, - сказал я. - Поверь мне, я их всех
хорошо знаю. Они напоминают большую вычислительную машину. С одного конца
закладываешь историю об успешной карьере, а с другого получаешь деньги и
продвижение по службе.
- Хорошо, - прервал меня Джонни. Он снова уставился на меня прежним
пристальным взглядом. - Им нужен этот Семица, ладно, черт возьми, я им его
достану.
- Вот и молодец, - сказал я, каким-то чудом пересилив себя и изобразив
одобрение.
Развитие само по себе недостаточно. Каждый ход должен иметь цель.
Лондон, четверг, 17 октября
- И нечего винить Хэллама, - говорил Доулиш. - Вы от него получили больше
помощи и информации, чем можно было ожидать. Боже, поработали бы вы с
министерством внутренних дел в те времена, когда меня к ним прикомандировали.
- Давайте не будем говорить о каменном веке, - сказал я. - Мне сегодня
приходится решать свои проблемы, и я совсем не хочу слышать о ваших прошлых
подвигах.
- А вот впутать в это дело людей из Сан-Себастьяна - это уже большая ошибка.
Люди Гренада наверняка все прослушали.
- О Гренаде не беспокойтесь, - сказал я. - Я отдал ему девчонку, указав, что она
работает на Бонн. На пару дней им этого занятия хватит.
- Вам не приходится сидеть здесь и улаживать все эти проблемы, - сказал
Доулиш. - Вы понаделаете неприятностей по всей Европе, а я тут улыбайся, целуй
ручки, извиняйся, объясняй, что ошибки бывают у каждого, короче, выноси за вас
дерьмо.
- У вас это прекрасно получается, - сказал я и повернулся, чтобы уйти.
- И еще одно, - сказал Доулиш. - Молодой Чиллкотт-Оукс пришел тут как-то
ко мне и начал нести какую-то чушь о книгах и тычинках чертополоха. Я не понял
ничего, кроме того, что он услышал это от вас.
- Я ему только сказал, что вы интересуетесь полевыми цветами. Разве это секрет?
Доулиш стал снимать со стола вещи, словно собирался танцевать на нем гопак. Это
был знак большого волнения.
- А вы знаете, что и моя жена ими увлеклась? Люди, прослышавшие о них,
приходят посмотреть. Приходят посмеяться. Я знаю об этом, но, посмотрев,
влюбляются в них, а пара человек даже растения мне принесли. У меня теперь есть
васильки, удивляюсь, почему я не завел их с самого начала. Есть у меня алый сочный
цвет, непахучая ромашка, которую вы скорее всего знаете под названием пупавка...
- Да, - сказал я.
Доулиш смотрел в неведомую даль, пока перед его мысленным взором
маршировали сорняки.
- Сладкий бурачок, galinsoga, желтая маргаритка и другие замечательные травы,
птицы и бабочки.
- Я надеюсь, вредных насекомых вы разводить не будете. Ни проволочников, ни
колорадскик жуков, - сказал я.
- Нет, - сказал Доулиш.
- А как насчет ядовитых растений? - спросил я. - Как насчет наперстянки и
аконита, смертельного паслена и аронника или пластинчатых грибов? Совершенно
убийственные.
Доулиш покачал головой.
Он включил селектор и попросил Алису принести какое-то досье, выключив
селектор, он сказал:
- К каким бы выводам вы ни пришли, не обманывайтесь насчет Хэллама. Он
чертовски хороший парень, что бы вы о нем ни думали, министерство внутренних дел
без него работать не сможет. Оставьте его в покое или будете иметь дело со мной -
лично.
Я кивнул. Доулиш протянул мне тонкую исписанную бумажку.
- Я буду вам признателен, если в будущем вы прекратите запрашивать даже
рутинную информацию от полевых подразделений без моего разрешения. Вы не
понимаете... - Он помахал листком бумаги. - Эти вещи стоят нам денег.
- Ладно, - сказал я. - У Доулиша было счастливое свойство, он умел дать знать,
что встреча заканчивается, хотя и изображал зачастую удивление при вашей попытке
уйти.
- Кстати, - сказал он. - Что касается трепа о том, что я пишу книги о полевых
цветах.
- Да, - сказал я.
Доулиш смущенно пожал плечами.
- Это вы правильно делаете, - сказал он и тут же углубился в бумаги, лежавшие
перед ним на столе.
Шахматисты, предпочитающие агрессивную напористую игру и инициативу,
часто прибегают к испанской партии.
Лондон, четверг, 17 октября
Куда: необозначенному полевому подразделению через Лондон, кому: УООК (П),
Источник: Като 16.
В ответ на ваш запрос. Указанный вами номер машины принадлежит доктору
Эрнсту Мору, который уже четыре года находится под наблюдением. (В дальнейших
запросах следует называть его Траш.) Ваши (лондонские) картотеки содержат о нем
подробную информацию. Краткие сведения: рост - 6 футов 1 дюйм. Вес - 12 стоунов
12 фунтов. Глаза - карие. Волосы - практически лыс. Шрамов и других
отличительных признаков нет. Родился в Лейпциге в 1921 г. Получил диплом доктора
(медицины) в Лейпциге в 1941 г. Вступил в германскую армию в 1941 г. Служил в
базовых госпиталях в Германии в 1941 - 1944 гг. Служил на Восточном фронте в 1944
- 1945 гг. Попал в плен в Гамбурге в 1945 г. Проходил свидетелем по делу военных
преступников в Гамбурге в 1946 г., проводимом Британской военной администрацией
(см. дело 275/угол./нн). Освобожден и направлен работать в английский военный
госпиталь в 1946 г. Связан контрактом с боннским правительством (разведка, не
Геленова) с 1948 г. Начал работу как представитель фирмы по производству
оборудования для радиологического лечения в 1948 г. В 1949 г. получил место
представителя фирмы по производству оборудования для радиологического лечения в
северной Испании. Начал скупать местные земельные участки (побережье северной
Испании) в 1951 г. Уволился из фирмы в 1953 г. Женат на испанской гражданке с 1953
г. Имеет двоих детей.
Доктор Мор является в настоящее время гражданином Испании. Он продолжает
посылать отчеты в Бонн, но мы думаем, что это известно Мадриду, с которым он,
похоже, вступил в соглашение. Бонн относится к нему с минимальным доверием.
В упоминаемый вами день он провел с ДВ пять часов, и с тех пор французские
иммиграционные власти запретили ему въезд в страну. Мы предполагаем, что здесь
сыграли роль ваши контакты. Информации о ДВ у нас здесь не имеется. Надеемся, что
это поможет вам.
Като 16
Дальнобойность в шахматах измеряется не расстоянием, а числом клеток, на
которые возможен допустимый ход.
Лондон, четверг, 17 октября
Я взял сообщение в свой кабинет и прочитал его дважды. Потом бегло просмотрел
"входящие" документы. Зазвонил телефон. Оператор сказал, что Хэллам звонил уже
дважды за последние полчаса. Соединить ли меня с ним? Да.
- Привет, это Хэллам из Специального бюро по импорту.
- Говорят, что вы меня просто преследуете.
- Я иду с вами рядом, рука об руку, - сказал Хэллам. - Я вас не преследую. -
Мы оба посмеялись над этой шуткой. Затем я спросил:
- Так в чем дело?
Я просто хотел сказать вам, что все готово.
- Что готово?
- Таможенные и иммиграционные документы, машина, которая будет ждать в
Саутгемптоне или Дувре. У нас есть гостевой дом в Эксетере. Он побудет там около
недели. - Хэллам замолчал.
- Ах, да, - сказал я.
- Вот почему мы отдаем предпочтение Саутгемптону, - сказал Хэллам.
- Очень удобно, - сказал я. - Может, он с собой и грелку захватит?
- Об этом необходимо думать заранее, - сказал Хэллам своим назидательным
голосом. - Какой толк смотреть свысока на бытовые приготовл
...Закладка в соц.сетях
