Жанр: Триллер
Берлинские похороны гарри палмер
...ж, он
предложил мне сигару.
- Хорошо, что вы приехали, - сказал майор. Джонни сказал то же самое.
- Спасибо, - сказал я. - В этом городе без друзей нельзя.
- Мы сняли вам номер во "Фрюлинге", - сказал майор. - Отель небольшой,
удобный, тихий и очень-очень берлинский.
- Замечательно, - сказал я; описание мне действительно понравилось.
Джонни ловко маневрировал в потоке машин на роскошном "кадиллаке". С запада
на восток город пересекал широченный проспект, который разные поколения называли
то "Унтер-ден-Линден", то "улицей 17 июня", и который когда-то служил гигантской
подъездной аллеей и шел через Бранденбургские ворота к королевскому дворцу.
- Мы называем ее просто Большой улицей, - сказал американец, пока Джонни
перестраивался в правый ряд. Статуя на воротах впереди отливала на солнце золотом,
за ней в советском секторе лежало плоское бетонное пространство площади Маркса -
Энгельса, на месте которой находился снесенный коммунистами дворец
Гогенцоллернов.
Мы свернули к "Хилтону".
Чуть дальше по улице, за коробкой Гедехтнискирхе с ее гладкой современной
башней, похожей на колонку проигрывателя и построенной на месте разрушенной
старой, располагалось кафе "Канцлер", занимавшее значительную часть тротуара
Курфюрстендам. Мы заказали кофе, и американский армейский майор отсел на
дальний конец стола, где минут десять завязывал шнурки своих ботинок. Напротив, в
кафе "Квик", две девицы с серебряными волосами ели сардельки.
Я бросил взгляд на Джонни Валкана. Годы лишь красили его. Он выглядел старше
сорока со своей роскошной прической и загорелым лицом. На нем был хорошо сшитый
берлинский костюм из английского полотна. Откинувшись на стуле, он лениво
наставил на меня палец. Рука его так загорела, что ногти казались бледно-розовыми.
- Прежде чем мы начнем, давай проясним одну вещь, - сказал он. - Твоя
помощь здесь никому не нужна, ты тут лишний в том, что касается меня. Не забывай
об этом, не мешайся под ногами, и все будет о'кей. А если начнешь совать нос... - Он
пожал плечами. - Это очень опасный город, - Не опуская руки, он едва заметно
улыбнулся.
Я какое-то время молча смотрел на него. На его улыбку и на его руку.
- В следующий раз, Джонни, когда тебе приспичит показать пальцем на человека,
- сказал я, - помни, что три других твоих пальца смотрят в таю сторону.
Он опустил руку с таким видом, будто устал держать ее в одном положении.
- Мы поддерживаем связь со Стоком, - сказал он тихо.
Я удивился. Сток был советским полковником КГБ .
- Значит, все это официально? - спросил я. - Обмен носит официальный
характер?
Валкан хмыкнул и бросил взгляд на майора.
- Скорее его можно назвать внеслужебным. Официальный, но внеслужебный, -
повторил он достаточно громко, чтобы услышал американец. Американец рассмеялся и
вернулся к своему шнурку.
- Насколько мы можем судить в Лондоне, здесь, в Берлине, много внеслужебной
деятельности.
- Доулиш жаловался? - спросил Валкан придирчиво.
- Намекал.
- Ты скажи ему, что если он хочет, чтобы я работал исключительно на него, то за
это придется платить мне побольше теперешних вшивых двух тысяч в месяц.
- Сам скажи, - ответил я. - Телефон прекрасно работает.
- Послушай, - сказал Валкан, из-под чистой манжеты выглядывали солидные
золотые часы. - Доулиш не представляет здешней ситуации. Моя связь со Стоком...
- Валкан сделал жест рукой, который означал превосходную степень. - Сток в сто
раз умнее Доулиша, и он ведет свои дела сам, непосредственно, а не из кабинета в
сотнях милей отсюда. Если мне удастся переправить Семицу через забор, то только
потому, что я лично знаю несколько важных людей в этом городе. Людей, которым
могу доверять, и которые могут доверять мне. А Доулишу останется получить почести
и забыть обо мне.
- По-моему, надо сообщить Доулишу, - сказал я, - что потребует полковник
Сток за переправку Семицы, как ты выразился, "через забор".
- Почти наверняка деньги.
- Об этом я и сам догадывался.
- Постой, постой, - сказал Валкан громко, чтобы вывести американца из
полусонного состояния. - Майор Бейлис является официальным американским
наблюдателем за этой сделкой. Я больше не хочу выслушивать твои грубости.
Американец снял свои солнцезащитные очки и сказал:
- Да, сэр, именно так. - И снова надел очки.
Я сказал:
- Просто чтобы убедиться, что вы не наобещаете чего-нибудь лишнего, устрой,
чтобы я поприсутствовал на вашей следующей встрече с товарищем полковником
Стоком, идет?
- Это трудно, - сказал Джонни.
- А ты постарайся, - сказал я. - В конце концов, именно за это мы тебе и
платим деньги.
- Да, конечно, - сказал Валкан.
Глава 5
Когда игрок предлагает обмен или жертвует, он, естественно, имеет в виду
последующие маневры, которые должны закончиться к его выгоде.
Берлин, понедельник, 7 октября
Бюстгальтеры и пиво, виски и шерсть, великие слова, выписанные цветным
электричеством на стенах вдоль Курфюрстендам, - таким был театр западного
благоденствия: громадная жрущая, орущая, смеющаяся сцена, переполненная
толстыми дамами и карликами, марионетками, пожирателями огня, сильными
мужчинами и множеством эскапистов. "Сегодня я присоединяюсь к труппе, - подумал
я. - Теперь у них будет и иллюзионист". Подо мной раскинулся город - большие
куски света чередовались с обширными озерами темноты, где булыжник и трава молча
сражались за власть над миром.
В моей комнате зазвонил телефон. Голос Валкана был размерен и спокоен.
- Ресторан "Варшаву" знаешь?
- На Сталин-аллее, - сказал я; это было хорошо известное заведение, куда часто
заглядывали торговцы информацией.
- Теперь она называется Карл-Маркс-аллее, - сардонически заметил Валкан. -
Поставь машину на стоянку напротив так, чтобы она смотрела на запад. Я буду там в
девять двадцать. Идет?
- Идет, - сказал я.
От отеля "Хилтон" я проехал вдоль канала до станции метро "Халлешестор", а
затем повернул на север к Фридрихштрассе. До контрольно-пропускного пункта
отсюда всего несколько кварталов. Американскому солдату я предъявил паспорт, а
западногерманскому полицейскому - страховое свидетельство, потом на малой
скорости переехал через трамвайные пути Циммерштрассе, за которыми начинался
мир, где слово "коммунист" не является ругательством.
Вечер был теплый. В освещенной неоновым светом комнате контрольнопропускного
пункта сидело не менее двадцати человек, на столах были аккуратно
разложены стопки брошюр и буклетов с названиями типа "Наука ГДР на службе мира",
"Искусство для народа" и "Историческая роль ГДР и будущее Германии".
- Герр Дорф. - Очень молодой полицейский листал мой паспорт. - Сколько
денег у вас с собой?
Я выложил на стол несколько западногерманских марок и английских фунтов. Он
пересчитал их и поставил штамп на мои бумаги.
- Есть у вас фотоаппарат или транзистор?
Юноша в кожаной куртке с надписью "Родезия", стоявший в другом конце
коридора, крикнул:
- Сколько мне еще ждать?
Я слышал, как полицейский ответил ему:
- Придется подождать своей очереди, сэр. Мы вас сюда не приглашали.
- Только радио в машине, - сказал я.
Кивнув, полицейский пояснил:
- Мы не позволяем провозить только восточногерманскую валюту. - Он вернул
мне паспорт, улыбнулся и отдал честь. Я пересек длинную комнату. Родезиец,
приговаривая: "Я знаю свои права", стучал по барьеру, остальные молча смотрели
прямо перед собой.
Я сел в машину. Обогнул несколько бетонных глыб, восточно-немецкий
полицейский бросил взгляд на мой паспорт, и солдат поднял красно-белый шлагбаум.
Я въехал в Восточный Берлин. У станции метро "Фридрихштрассе" толпилось много
народа. Люди возвращались с работы, ехали на работу, просто болтались без дела. Я
свернул на Унтер-ден-Линден - липы стали одними из первых жертв нацистов: от
старого здания канцелярии Бисмарка остались только живописные руины, напротив
которых стояло мемориальное здание, где двое караульных в зеленой форме и белых
перчатках маршировали гусиным шагом, словно ожидая возвращения Бисмарка. Я
объехал вокруг белой пустыни Маркс-Энгельсплац и около большого, облицованного
бетонными плитами универмага на Александерплац свернул на улицу, которая вела к
Карл-Маркс-аллее. Узнав по описанию стоянку машин, я припарковался. Карл-Марксаллее
ничуть не изменилась с того времени, когда она называлась Сталин-аллее. Мили
жилых домов и государственных предприятий, размещенных в семиэтажных домах
русского типа, тротуары десятиметровой ширины, зеленые лужайки и велосипедные
дорожки.
В летнем кафе через дорогу мигали под деревьями огоньки, несколько пар
танцевали вокруг полосатых зонтиков, небольшая компания везла домой ребенка в
коляске, обвешанной погремушками. Неоновые буквы складывались в "Warschau"; под
вывеской я заметил Валкана, который поднялся на ноги. Он терпеливо ждал, пока
зажжется зеленый для пешеходов. Осторожный человек этот Джонни, не время
платить штраф полицейскому. Он сел в "вартбург" и поехал по Карл-Маркс-аллее в
восточном направлении. Я последовал за ним, оставляя между нами одну-две машины.
Джонни остановился у массивного гранитного здания в районе Кепеник. Я проехал
мимо его машины и нашел себе место под уличным фонарем за углом. Дом был
некрасивый, но от него веяло комфортом и довольством, которые средний класс
привносит в быт вместе с обеденным гонгом и сигарным дымом. Во дворе был
большой сад, здесь, недалеко от леса и вод Мюггельзее, дышалось легко.
На двери висела всего одна табличка. Готическая надпись на аккуратном черном
пластмассовом четырехугольнике гласила: "Профессор Эберхард Лебовиц". Джонни
позвонил, служанка впустила нас в прихожую.
- Можем мы видеть герра Стока? - спросил Джонни.
Он дал ей свою визитную карточку, и она уплыла внутрь.
В слабо освещенной прихожей стояла большая инкрустированная слоновой костью
вешалка с двумя платяными щетками и островерхой советской офицерской шапкой.
Потолок был украшен сложным орнаментом из резных листьев, обои на стенах тоже
имели цветочный рисунок.
Служанка сказала: "Следуйте, пожалуйста, за мной" - и пропела нас в гостиную
Стока. Обои здесь имели преимущественно золотой и серебряный оттенки, хотя их
было почти не видно из-за многочисленных вещей. Тут были аспидистры, аляповатые
кружевные занавески, полки со старинным мейсенским фарфором и бар в виде
небольшого деревянного Кремля. Сток оторвал взгляд от экрана большого, причудливо
украшенного телевизора. Это был ширококостный человек с бритой головой и
сероватым цветом лица. Большие его руки торчали из рукавов ярко-красной шелковой
домашней куртки, отороченной золотой тесьмой.
Валкан сказал:
- Герр Сток, герр Дорф. - И после паузы: - Герр Дорф, герр Сток.
Мы все поклонились друг другу, Валкан положил на кофейный столик папку для
бумаг, Сток вынул из нее жестяную коробку "Нескафе", кивнул и возвратил коробку на
место.
- Что будете пить? - спросил Сток. У него оказался низкий музыкальный голос.
- Прежде чем мы перейдем к разговору, могу я взглянуть на ваше удостоверение
личности? - спросил я.
Сток вытащил из заднего кармана брюк свой бумажник, широко улыбнулся мне и
извлек оттуда жесткую белую карточку с фотографией и двумя печатями, которыми
советские граждане пользуются за рубежом.
- Но здесь написано капитан Майлев, - запротестовал я, тщательно выговаривая
кириллические буквы.
Служанка принесла поднос с маленькими стаканчиками и заиндевевшей бутылкой
водки. Она поставила поднос на стол. Сток подождал, пока она уйдет.
- А в вашем паспорте написано, что вы Эдмонд Дорф, - сказал Сток, - но мы
оба жертвы обстоятельств.
За его спиной диктор восточногерманского телевидения говорил привычным
медленным голосом: "...приговорен к трем годам заключения за пособничество в
попытке бегства его семьи на Запад". Сток подошел к приемнику и переключил его на
западноберлинский канал, где полсотни тевтонских менестрелей пели старинную
балладу. Со словами: "В четверг никогда ничего путного не бывает" - он выключил
телевизор. Откупорив бутылку водки, он принялся обсуждать с Валканом возможность
обмена двадцати четырех бутылок виски на два фотоаппарата. Я сидел и пил водку,
пока они не договорились. Потом Сток спросил у Валкана так, будто меня вообще не
было в комнате:
- А у Дорфа есть полномочия на ведение переговоров?
- Он большая шишка в Лондоне, - объяснил Валкан. - Все, что он пообещает,
будет выполнено. Ручаюсь.
- Я хочу иметь зарплату полковника, - сказал он, поворачиваясь ко мне, -
пожизненно.
- От этого никто бы из нас не отказался, - сказал я.
Валкан просматривал вечернюю газету, оторвавшись от чтения, он сказал:
- Нет, он имеет в виду, что в случае его перехода на Запад правительство
Великобритании должно установить ему такой должностной оклад. Вы можете
обещать ему это?
- А почему бы и нет? - сказал я. - Примем за исходное условие, что ваш стаж
измеряется несколькими годами, это дает пять фунтов четыре шиллинга в день. Затем
есть надбавка на питание, шесть фунтов восемь шиллингов в день, надбавка женатым,
еще один фунт и три с чем-то шиллинга в день, надбавка за квалификацию составляет
пять шиллингов в день, если вы, конечно, осилите экзамены в нашем колледже,
надбавка за работу за границей равна четырнадцати фунтам и трем... вы бы хотели
получать заграничную надбавку?
- Вы не хотите принимать меня всерьез, - сказал Сток, широко улыбаясь. Валкан
ерзал на своем стуле, поправляя галстук и хрустя пальцами.
- Возможностей много, - сказал я.
- У полковника Стока очень убедительные доводы, - сказал Валкан.
- У разгневанной толпы на Чаринг-Кросс-роуд тоже, - сказал я, - только с
фактами похуже.
Сток выпил два стаканчика водки почти подряд и уставился на меня.
- Послушайте, - сказал он, - я совсем не поклонник капиталистической
системы. И не собираюсь делать вид, будто я ее люблю. На самом деле я ненавижу
вашу систему.
- Превосходно, - сказал я. - На своей нынешней работе вы вполне можете
потешить это чувство.
Сток и Валкан обменялись взглядами.
- Надеюсь, вы поймете, - сказал Сток. - Я искренне выражаю вам свою
лояльность.
- Продолжайте, - сказал я. - Держу пари, что вы готовы заявить это всем
великим державам.
- Я потратил много времени и денег, чтобы организовать это, - сказал Валкан.
- Если вы так чертовски умны, зачем было вообще приезжать в Берлин?
- Ладно, - сказал я. - Разгадайте шараду, а я пока подумаю.
Сток и Валкан переглянулись, мы выпили, Сток протянул мне сигарету с золотым
ободком и зажег зажигалку, сделанную в виде маленького спутника.
- Я уже давно подумываю о том, чтобы перебраться на Запад, - начал Сток. -
Дело не в политике. Я сейчас такой же убежденный коммунист, как и раньше, но все
мы стареем. Ищем спокойной жизни, хотим быть уверенными в завтрашнем дне. -
Сток взглянул на свою громадную, похожую на боксерскую перчатку руку, которую он
сложил лодочкой. - Человек хочет собрать пригоршню грязи и знать, что это ею
земля, он будет жить на ней, умрет на ней, передаст ее своим сыновьям. Мы, крестьяне,
самый незащищенный класс при социализме, мистер Дорф. - Он улыбнулся, обнажая
свои коричневые зубы, среди которых поблескивали золотые коронки. - Те удобства,
которые вы уже просто не замечаете, на Востоке не станут привычными при моей
жизни.
- Да, - сказал я. - Мы переживаем упадок, который по молодости нашей еще не
способны оценить.
- Семица, - произнес Сток. Он ожидал, какой эффект произведет на нас это имя.
Эффекта не было.
- Он здесь, в Берлине? - спросил я.
- Не спешите, мистер Дорф, - сказал Сток. - Дела делаются не спеша.
- Откуда вам известно, что он хочет перебраться на Запад? - спросил я.
- Известно, - сказал Сток.
Вмешался Валкан.
- Я сказал полковнику, что Семица обойдется нам приблизительно в сорок тысяч
фунтов.
- Вот как? - сказал я как можно спокойнее.
Сток разлил водку по стаканчикам, выпил свою порцию и тут же вновь наполнил
свой сосуд.
- Говорить с вами одно удовольствие, господа, - сказал я. - Но мне бы хотелось
и с вашим товаром познакомиться.
- Понимаю вас, мистер Дорф, - сказал Сток. - В моей стране есть пословица:
"На торгу за слова ничего не продают". - Он подошел к бюро восемнадцатого века,
сделанному из красного дерева.
- Мне бы не хотелось, чтобы вы хоть в чем-то нарушали лояльность советскому
правительству, верным другом и союзником которого я остаюсь до сих пор, -
произнес я.
Сток с улыбкой повернулся в мою сторону.
- Вы подозреваете, что я тут микрофонов понапрятал и потом начну вас
шантажировать?
- А почему бы и нет? - сказал я. - Вы профессионал.
- Я попытаюсь убедить вас по-другому, - сказал Сток. - А что касается моего
профессионализма, то знаете ли вы, когда повар получает пищевое отравление?
- Когда он ест не у себя дома, - ответил я.
От смеха Стока задребезжал старинный фарфор. Он пошарил рукой в большом
ящике, извлек оттуда плоскую металлическую коробку, вынул из кармана толстую
связку ключей, достал из коробки толстую черную папку и протянул ее мне. В ней
оказались фотокопии писем и перехваченных телефонных разговоров на кириллице.
Сток взял еще одну сигарету и стал постукивать ею по листу машинописи.
- Паспорт мистера Семицы для поездки на Запад, - сказал он, саркастически
подчеркивая слово "мистер".
- Ну да? - воскликнул я недоверчиво.
Валкан наклонился ко мне.
- Полковник Сток отвечает за исследования Минской биохимической
лаборатории.
- Где работал Семица, - сказал я. До меня постепенно доходило. - Это, значит,
досье на Семицу?
- Да, - сказал Сток, - и здесь достаточно, чтобы посадить Семицу в тюрьму на
десять лет.
- Или же заставить его делать все, что вы прикажете, - сказал я. Не исключено,
что намерения Стока и Валкана серьезны.
Плохим слоном называется слон, заблокированный своими пешками.
Берлин, понедельник, 7 октября
Путь до контрольно-пропускного пункта по Унтер-ден-Линден был не самым
коротким, но, чтобы не заблудиться, я должен был держаться главных магистралей.
Миновав Шнелштрассе, я увеличил скорость до разрешенных шестидесяти
километров. Когда я поравнялся со старой канцелярией Бисмарка, особенно черной и
вымершей в ярком бархатном свете луны, впереди на дороге появился красный диск -
сигнал полицейского. Я остановился. У тротуара стоял полицейский грузовик.
Молодой человек в униформе заткнул сигнальный жезл за голенище сапога, медленно
подошел ко мне и отдал честь.
- Ваши документы.
Я дал ему паспорт Дорфа, надеясь, что мой отдел не поленился обратиться в
министерство иностранных дел и не ограничился грубыми подделками, которые
изготовляло для нас министерство обороны, мимо нас на большой скорости
пронеслась "шкода", которую никто не остановил. У меня появилось ощущение, что
все это неспроста. Второй полицейский освещал фонариком американские номера
моей машины, заднее сиденье и пол. Молодой полицейский с шумом захлопнул мой
паспорт, протянул его в окошечко и еще раз отдал мне честь.
- Благодарю вас, сэр, - сказал он.
- Я могу ехать? - спросил я.
- Только включите передний свет, сэр.
- У меня включен.
- В Восточном Берлине надо включать дальний свет. Таков закон.
- Ясно. - Я включил фары. Луч света упал на полицейский грузовик. Видимо,
дорожная полиция делала свою рутинную работу.
- Всего хорошего, сэр. - Я заметил какое-то шевеление среди дюжины
полицейских, сидящих на открытом грузовике. Меня обогнал Джонни Валкан. Я
свернул на Фридрихштрассе и попытался достать его.
По Фридрихштрассе "вартбург" Джонни Валкана ехал в пятидесяти метрах передо
мной. Когда я остановился у краснополосатого шлагбаума, часовой отдавал Джонни
паспорт и поднимал полосатую жердь. Американский сектор был от меня всего в
нескольких метрах. Пропустив "вартбург", он опустил шлагбаум и направился ко мне,
автомат на плечо он закинул так, что тот клацнул о его металлическую каску. Паспорт
я держал наготове. За шлагбаумом находилось низкое деревянное здание с множеством
цветков красной герани, которое, собственно, и было контрольно-пропускным
пунктом. Перед ним двое часовых говорили с Валканом, потом они все засмеялись.
Смех гулко разносился окрест в ночной тишине. Пограничник в голубой униформе
прогромыхал по ступеням и побежал к моей машине.
- Зайди внутрь, - сказал он часовому со своим пронзительным саксонским
акцентом. - К телефону. - Он повернулся ко мне. - Придется немного подождать,
сэр, - объяснил он по-английски. - Сожалею о задержке. - И он взял у часового
автомат.
Я закурил "Галуаз", угостил пограничника, мы курили и смотрели туда, где в сотне
метров начинался окруженный стеною Западный Берлин, и каждый думал о своем, а
может, и об одном и том же.
Не прошло и двух минут, как полицейский вернулся. Он попросил меня выйти из
машины, оставив ключи в замке. С ним было трое солдат. У каждого был автомат, и
держали они их на изготовку. Я вышел из машины. Они отвели меня за дом, где никто
из западного сектора не смог бы нас увидеть, если бы даже и захотел. Там стоял
маленький зеленый грузовичок. На двери был маленький значок и слова "Дорожная
полиция". Мотор работал. Я сел между немецкими солдатами, один из них предложил
мне странного вкуса сигарету, которую я прикурил от окурка моей "Галуаз". Никто
меня не обыскивал, не надевал наручников, не предъявлял официальных обвинений.
Они просто попросили меня следовать за ними, насилия никто не применял. Я
смирился.
Сквозь заднее окно я смотрел наружу. Когда мы подъехали к Александерплац, я
уже догадался, куда меня везут. В нескольких кварталах находилась Кайбельштрассе:
Главное управление полиции.
На мощеном дворе Главного управления раздавались шаги полудюжины
марширующих людей. В зависимости от громких команд ритм шагов менялся. Меня
ввели в комнату на втором этаже. Для этого от главного входа, где часовой в
стеклянной будке нажал на кнопку и открыл ворота, нам пришлось подняться на
тридцать три ступеньки. У кремовой стены стояла старая деревянная скамья, на
которую я и сел; рядом лежали два захватанных номера "Нойес Дойчланд". Справа
было большое зарешеченное окно. За столом сидела женщина средних лет, седые
волосы которой были туго стянуты в пучок. Каждое ее движение за столом
сопровождалось громким звяканьем большой связки ключей. Я знал, что какой-то
выход наверняка должен быть. Любой из героев детективных телесериалов в таком
положении действовал бы, не задумываясь.
Седая женщина подняла на меня глаза.
- У вас есть с собой нож или другое оружие? - Ее глаза смотрели на меня не
мигая сквозь толстые линзы очков.
- Нет, - сказал я.
Она кивнула и записала что-то на листке бумаги.
- Мне надо вернуться не очень поздно, - сказал я. В той ситуации это
прозвучало, наверное, очень забавно.
Седая женщина заперла все ящики своего стола и вышла из комнаты,
демонстративно оставив дверь широко открытой, дабы пресечь мои поползновения
залезть в картотеку. Я просидел минут пять, может, десять. Все было на удивление
просто и обыденно, похоже на ожидание водительских прав в мэрии. Седая женщина
вернулась с моим паспортом в руках. И отдала его мне. Улыбки я у нее не заметил, но
вела она себя вполне дружелюбно.
- Пойдемте, - сказала она.
Я прошел за ней по длинному кремовому коридору до самого конца западного
крыла здания. Внутреннее убранство тоже напоминало мэрию. Она тихо постучала в
массивную дверь и, не ожидая ответа, впустила меня внутрь. В комнате было темно, в
тусклом свете, пробивающемся с улицы, я сумел разглядеть, где стоит стол. Из-под
стола неожиданно заполыхал красный свет, похожий на тот, что испускают
проблесковые инфракрасные лампы. Когда мои глаза привыкли к непривычному
полумраку, я заметил, что дальний конец комнаты залит серебряным свечением.
- Дорф, - произнес голос Стока, прогремевший, словно из мощного
репродуктора. Около стола раздался щелчок, и комната осветилась обычным желтым
светом вольфрамовой лампы. Сток сидел за столом, почти не видимый за плотным
облаком сигарного дыма. Комната была обставлена восточно-немецкой мебелью,
сделанной в скандинавском стиле. На столе за моей спиной лежал кнопочный
аккордеон, стопки газет и шахматная доска, из которой выпало несколько фигур. У
стены стояла раскладушка с двумя армейскими одеялами на ней, рядом с изголовьем
валялись кожаные сапоги. Около двери была маленькая раковина и шкаф, возможно, с
одеждой.
- Мой дорогой Дорф, - сказал Сток. - Я вам, наверное, причинил массу
неудобств?
Сток возник из сигарного облака в кожаном пальто до пят.
- Если вы решили напугать меня до полусмерти, то у вас ничего не получилось, -
сказал я.
- Ха-ха-ха, - захохотал Сток и выпустил очередной громадный клуб дыма, такие
клубы дыма можно увидеть только у паровозов, отправляющихся с лондонского
вокзала Кингз-Кросс. - Я хотел пообщаться с вами, - сказал он, не выпуская сигары
изо рта, - без Валкана.
- В следующий раз, - сказал я, - пишите письма.
Раздался стук в дверь. Сток передвигался по комнате, как раненая ворона. Седая
женщина принесла два стакана чая с лимоном.
- Боюсь, что молока сегодня нет, - сказал Сток и запахнулся в пальто.
- Так, видимо, и изобрели русский чай, - сказал я.
Сток снова засмеялся своим деланным смехом. Я глотнул обжигающего чая и
почувствовал себя лучше. Такое же ощущение испытываешь, когда впиваешься
ногтями в собственную ладонь.
- Что стряслось? - спросил я.
Сток подождал, пока женщина выйдет из комнаты и закроет за собой дверь. Потом
сказал:
- Давайте прекратим ссориться, ладно?
- Вы имеете в виду себя лично? - поинтересовался я. - Или Советский Союз?
- Себя лично, - сказал Сток. - Мы оба много выиграем, если будем не палки в
колеса друг другу ставить, а сотрудничать. - Сток помолчал с деланной улыбкой. -
Как ученый, Семица не очень важен для Советского Союза. У нас есть люди помоложе,
с более свежими и интересными идеями. А ваши люди, напротив, будут считать вас
гением, если вы сможете доставить его в Лондон. - Сток пожал плечами, словно
поражаясь идиотизму мира политиков.
- Caveat em
...Закладка в соц.сетях
