Жанр: Триллер
Берлинские похороны гарри палмер
...из Еврейского отдела документации. Валкан с
удовольствием бы занимался такой работой, жаль, что, судя по слухам, платят за нее
мало. Еврейский отдел документации в Вене собирал материалы о военных
преступлениях, которые бы позволили привлечь к суду бывших эсэсовцев. Сколько
работы вокруг, подумал Валкан. Он оглядел зал, тонувший в табачном дыму, здесь
сейчас находилось, по меньшей мере, пять бывших офицеров СС.
- Для британской автомобильной промышленности это самое лучшее из того, что
могло случиться. - Громкий голос англичанина снова заполнил зал. - Ваши люди из
"Фольксвагена" сразу почуяли, откуда ветер дует. Ха-ха. Потеряли источник дешевой
рабочей силы и обрели профсоюзных горлопанов, выкачивающих из них деньги. А что
произошло? Цена "фольксвагена" скакнула вверх. И наши парни получили шанс.
Говорите что хотите, но эта Стена - лучшее, что можно придумать для британской
автомобильной промышленности.
Джонни нащупал в кармане свой британский паспорт. Что касается самого
Валкана, то Стена ему была почти безразлична. В каком-то смысле она ему даже
нравилась. Если бы коммунисты не прекратили вопить о переходе из зоны в зону в
поисках работы, где бы они нашли людей для работы на фабриках? Джонни знал, где
бы они их нашли - на Востоке. Кому бы понравилось на пляже Мюггельзее отдыхать
среди монголов и украинцев? Возникло бы много шансов на то, что Германия
восстановила бы свои права на Восточную Пруссию, Померанию и Силезию. Валкану,
вообще-то, было наплевать на "утерянные территории", но те, кого это волнует, могли
бы не орать так громко о Стене.
В зале находилась и девушка из Веддинга. Интересно, верно ли то, что говорят о ее
шофере? Для девушки ее типа район, в котором она жила, был действительно
странный - ужасный рабочий район. Он вспомнил ее малюсенький дом с телевизором
над кроватью. Он познакомил ее с вон тем шотландским полковником. Он после еще,
кажется, говорил, будто она хочет современную модель с большим цветным экраном и
дистанционным управлением. Валкан помнил, как тогда над этим весь бар потешался.
Валкан послал ей воздушный поцелуй и подмигнул. Она помахала ему в ответ своей
золотистой сетчатой сумочкой. Она по-прежнему очень аппетитная, подумал Валкан и,
вопреки своему твердому решению, послал к ее столику бармена с шампанским и
запиской, написанной маленьким золотым карандашиком на оборотной стороне
красивой визитной карточки.
"Давай поужинаем вместе", - написал он. Он поколебался, стоит ли поставить в
конце знак вопроса, но решил, что неопределенность женщинам претит. Властность -
вот секрет успеха у женщин.
"Подходи попозже", - дописал он, прежде чем отдать записку бармену. В дальнем
конце бара к Петчу присоединилось еще два человека: мужчина и девушка. Мужчина
был похож на англичанина. Петч спросил:
- Вы ее, конечно, видели? Мы называем ее "Стеной позора". Я хочу показать ее
всем живущим на земле людям.
Человек, которого звали "полковник Вильсон", подмигнул Валкану. Для этого
"полковнику Вильсону" пришлось снять большие темные очки. На левой скуле и
вокруг глаза у него было множество шрамов. Вильсон пустил по стойке бара сигару в
сторону Валкана.
- Спасибо, полковник, - отозвался Валкан. Вильсон когда-то служил поваром в
офицерской столовой в Омахе, где и получил свои шрамы, обварившись кипящим
салом. Сигара была хорошей. "Полковник" был не такой дурак, чтобы послать ему
плохую. Валкан понюхал ее, покрутил в руках, а потом мастерски обрезал кончик
специальным золотым ножичком, который всегда носил в верхнем кармане. Золотая
гильотина. Сплав острой стали и горящего золота. Бармен дал ему огня.
- Только спичкой, - сказал ему Валкан. - Спичку надо держать в сантиметре от
листа. Газовой зажигалкой пользоваться ни в коем случае нельзя.
Бармен кивнул. Пока Валкан прикуривал сигару, "полковник" продвинулся вдоль
стойки поближе к нему. "Полковник Вильсон" представлял собой шесть футов и
полтора дюйма сухой кожи, обтягивающей мясистую мускулатуру, упакованную
плотно, как в сардельке. Лицо его было серым и морщинистым, волосы очень коротко
острижены. В Голливуде он смог бы зарабатывать участием в фильмах с толстогубыми
негодяями. Он заказал два "бурбона".
До Валкана доносился голос Петча:
- Правда, и я не устаю это повторять, является самым мощным оружием в
арсенале свободы. - Петчу нравилось произносить эти слова, подумалось Валкану. Он
знал, что "полковнику Вильсону" что-то надо от него. Он быстро выпил свой "бурбон".
"Полковник Вильсон" заказал еще два Валкан посмотрел на бармена и едва заметно
кивнул в сторону девушки из Веддинга. Бармен чуть опустил веки. Этот город велик,
подумал Валкан, своей необычайной чувствительностью к намекам и нюансам. Он
услышал голос английского члена парламента:
- Боже праведный, нет. У нас еще есть кое-что за душой, смею вас уверить. -
Английский парламентарий сдавленно засмеялся.
Британцы невыносимы, решил Валкан. Он вспомнил свою последнюю поездку
туда. Громадный отель на Кромвель-роуд и дождь, который лил неделю без остановок.
Нация изобретательных гениев, у которой сорок типов штепселей, причем ни один не
работает. Молоко на улицах в полной безопасности, чего не скажешь о девицах, секс
паршивый, а гомосексуалов вполне терпят, дома вплоть до широты Лабрадора не
отапливаются, гостеприимство столь редко, что "домохозяйка" стало словом
ругательным, страна, где хвастуны говорят иностранцам, что единственный недостаток
британцев - это скромность.
Валкан подмигнул девице из Веддинга. Она поправила платье и дотронулась до
своей шеи. Валкан повернулся к "полковнику Вильсону" и сказал:
- Ну, так что тебя тревожит?
- Мне надо тридцать девять фотоаппаратов "Практика" с линзами f/2.
Валкан потянулся за кусочком льда к банке на стойке бара. Пианист исполнил
чудную каденцию и перестал играть. Валкан положил сигару в рот и захлопал в
ладоши. Потом поморщился от дыма. Несколько человек присоединились к
аплодисментам. Все еще глядя на пианиста, Валкан сказал:
- Да ну?
- Плачу хорошую цену, причем долларами, - сказал "полковник Вильсон".
Валкан не ответил. - Я знаю, что ты такими вещами не занимаешься, но это надо для
одного из моих друзей. Ты же понимаешь, фотоаппарат, тайно вывезенный с Востока,
- эти ребята любят такие вещи.
- Какие ребята?
- Торговая делегация, - сказал Вильсон.
- Тридцать девять, - произнес Валкан задумчиво.
- Тебе же это несложно, - сказал Вильсон. - Просто захвати их с собой, когда
будешь возвращаться с русским. Ты единственный, кто ходит с русским через
контрольно-пропускной пункт "Чарли". - Он нервно засмеялся.
- Тридцать девять, это, должно быть, делегация американских радио- и теле
продюсеров. Ими, кажется, Петч занимается?
- О, - сказал Вильсон, - не ори так громко. Я рассказал тебе под большим
секретом. Если ты сможешь переправить их до...
- Ты мне ничего не говорил, - сказал Валкан. - Это я тебе говорю. Я не
торговец фототехникой, передай это Петчу.
- Оставь его в покое.
Валкан молча выпускал сигарный дым в лицо Вильсону.
- Не груби мне, Валкан, - сказал "полковник Вильсон". - Ты ведь не хочешь,
чтобы я рассказал твоему английскому приятелю, что я уже не майор американской
армии.
- Уже нет, - сказал Валкан со смехом, чуть не поперхнувшись виски.
- Я тебе могу много неприятностей доставить, - сказал Вильсон.
- А можешь и шею себе сломать, - сказал Валкан тихо.
Они смотрели друг на друга не отрываясь. Вильсон сглотнул и вернулся к своему
виски.
- Ладно, Джонни, - сказал Вильсон через плечо. - Не обижайся, договорились?
Джонни сделал вид, что не слышит, и продвинулся вдоль стойки, прося еще один
"бурбон".
- Два? - спросил бармен.
- Одного хватит, - сказал Джонни.
В зеркале он видел лицо Вильсона, оно было очень бледное. Видел он и лицо
девицы из Веддинга, которая трогала волосы у себя на шее, будто бы не замечая, как
при этом обтягивало ее грудь. Она закинула ногу за ногу и улыбнулась его отражению.
"Петч", - подумал Джонни.
Ему хотелось чем-то досадить Петчу или хотя бы прекратить его болтовню. Он
сейчас слышал его голос. Петч говорил:
- Это те же самые люди, которые сделали великий фильм о тоннеле под Стеной.
За все платила телевизионная компания НБС. И вот что я хочу сказать, друзья, те сорок
девять человек, которые убежали через тоннель, обязаны своей свободой нашей
американской системе свободного предпринимательства и смелого корпоративного
начала... - Петч мог оказать Джонни Валкану пару услуг. Джонни очень хотелось
сказать Петчу об этом; даже девица из Веддинга привлекала его меньше.
Зал к этому времени уже почти заполнился. Валкан оперся спиной о стойку бара,
напряг мышцы и снова расслабил их. Было приятно, что он знал их всех и что даже
американцы типа "полковника Вильсона" не могли взять над ним верх. Он хорошо
отличал шлюх от добропорядочных красавиц, искательниц приключений от
мечтательниц. Он знал всех бандитов, ждущих заданий: от мелкоты до убийц Христа.
Он заметил, что девица из Веддинга пытается поймать его взгляд. Людей вокруг Петча
тоже прибавилось. Там была и та странная английская дама с крашеными волосами, и
глупый маленький немец из Дрездена, который надеялся проникнуть в бюро Гелена -
он ведь не знал, что Джонни рассказал все о нем геленовцам еще на прошлой неделе.
Интересно, серьезно ли Хельмут говорил об убийстве дрезденца в автомобильной
катастрофе? Что ж, вполне возможно, Валкан решил, что кодовое имя Король ему
подходит; этим они лишь подтверждали его реальное положение. Все по Фрейду.
Валкан - король Берлина.
Он решил, что рыжая девушка, говорившая сейчас с Петчем, и есть та самая, о
которой Петч ему рассказывал, - девушка из израильской разведки.
"Боже, о Боже! - подумал Валкан. - Что за город!" И, улыбаясь Петчу, он
направился к его компании.
Глава 11
Цугцванг - это положение, когда приходится делать вынужденно плохой ход.
Лондон, четверг, 10 октября
Миновав Парламент-сквер, я размечтался. Вечер только начинался, а дела уже
почти все закончились. Маленькие луны плыли по Сент-Джеймс-парку, играя в листве
деревьев, скорость на спидометре возросла до шестидесяти миль в час. Радиотелефон
возвратил меня на землю. Звонили из управления на Шарлотт-стрит.
- Гобой-десять, для вас есть сообщение из Северного таксомоторного парка . Как
слышите? Прием.
- Слышу прекрасно. Давайте сообщение.
- Сообщение от мистера Д. Свяжитесь с мистером Хэлламом, он сейчас в клубе
"Беттиз". Как поняли, Гобой-десять? Прием.
- Прекрасно понял.
- Соблюдайте принятую процедуру, Гобой-десять. Ваш клиент попросит у вас
разменять десять шиллингов. Запаситесь четырьмя монетами в полкроны. Как поняли?
Прием.
- Что за ерунда?! Зачем Хэлламу мои десять шиллингов?
- Гобой-десять. Соблюдайте, пожалуйста, установленный порядок. Я сообщаю
вам процедуру знакомства с клиентом. Как поняли? Прием.
- Не понимаю вас, - сказал я. - Позвоните мне позднее домой. По городскому
телефону. Хорошо?
Оператор потерял выдержку еще до того, как я доехал до угла Гайд-парка.
- Ради Бога. Гобой-десять. Вы же знаете, что из себя представляют люди из
министерства внутренних дел. Он хочет получить от вас четыре полукроны, чтобы
знать, с кем имеет дело.
- Что значит, "чтобы знать, с кем имеет дело"? Я только позавчера виделся с
Хэлламом. Если я не дам ему четыре монеты, то что, он меня примет за Джеймса
Бонда?
- Пожалуйста, дайте ему четыре полукроны, Гобой-десять.
- И не подумаю, - сказал я, но оператор уже отключился. Радиоприемник в
машине тускло светился зеленым глазом. Я увеличил громкость, машина наполнилась
звуками джаза, сопровождаемыми стуком первых капель дождя по ветровому стеклу.
"Беттиз" принадлежал к тем немногим лондонским клубам, которые вот уже
больше двадцати лет принимали к себе разношерстную публику, но постоянно
испытывали финансовые затруднения и раз в год едва ли не закрывались, так и не
найдя средств хотя бы для того, чтобы заменить обшарпанные обои. Недалеко от
газетного киоска мужчина с каштановыми волосами скармливал однорукому бандиту
шиллинговые монеты, не выпуская из рук банку с пивом "Туборг". Лязг игрального
автомата перекрывал тихую мелодию Фрэнка Синатры. Он почувствовал мое
приближение, еще прежде чем увидел меня, но не оторвался от вращающихся
апельсинов и ананасов.
- Вы мне не разменяете десять шиллингов? - спросил он. Я еще не успел
ответить, как фруктовая машина три раза щелкнула, а затем на металлический лоток
хлынул дождь шиллинговых монет.
- Похоже, размен вам уже не понадобится, - сказал я. - Он резко повернулся и
схватил меня за рукав. Его водянистые карие глаза долго сверлили меня, наконец он
сказал:
- Ошибаетесь, дорогой. Понадобится. - Это был Хэллам, человек из "БайнаГарденс",
только волосы его приобрели сочный каштановый оттенок. Он сгребал
шиллинги и рассовывал их по уже топорщащимся карманам.
- Пригодятся для газового счетчика, - сказал он. Я минут пять держал перед ним
на вытянутой руке пять полукрон, пока он пытался отделить друг от друга две
десятишиллинговые бумажки, которые в конце концов оказались одной. Он неохотно
отдал ее мне. Затем долго вставлял сигарету "Плейерс № 3" в очень длинный
мундштук. Я крутанул колесико зажигалки, и он сунул свою сигарету в пламя.
Прикурив, он спросил:
- Сток и ребята Гелена помогли вам?
- Очень помогли, - сказал я. - А вы нашли Конфуция?
- Да, - сказал Хэллам. - Этот предатель вернулся рано утром во вторник. Весь в
грязи, черт знает где его носило. Сиамские коты очень независимые твари. Надо бы
купить для него ошейник, да уж больно жестоко. - Последнее слово он произнес
почти по буквам.
- Да, - подтвердил я.
У меня с собой была схема улиц Берлина. Отодвинув пару пепельниц и вазу с
пластмассовыми тюльпанами, я разложил ее на столе.
- Сток привезет Семицу куда-то в этот район Восточного Берлина. - Я провел
слабую ломаную линию карандашом к северу от Александерплац. - Куда точно, он
мне скажет позднее. Если место мне не понравится, я смогу указать другое в этом же
районе. - Хэллам пил пиво из банки, но я знал, что от него не ускользает ни одно
слово.
- Почему бы вам не заставить русских привезти его в Мариенборн и переправить
его оттуда через западногерманскую границу? - спросил он.
- Невозможно, - сказал я.
Он кивнул.
- Этот район вне сферы влияния Стока. Мог бы и догадаться. Ладно. У вас есть
Семица - или вы думаете, что он у вас есть, вот здесь. - Он ткнул пальцем в карту.
- А отсюда ребята Гелена перешлют его в Западный Берлин специальной почтой.
- И что дальше? - спросил Хэллам.
- Если я что-нибудь понимаю в этой жизни, ребята Гелена задержат Семицу у
себя по крайней мере на сутки и выкачают из него все, что им необходимо. Затем с
документами, которыми снабдит нас ваше министерство, мы привезем его в Лондон
как натурализованного британского подданного, возвращающегося домой.
- Как люди Гелена переправят его через Стену?
- Вы не хуже меня знаете ответ на этот вопрос, - сказал я. - Если бы я спросил
у них, то они наверняка наврали бы мне с три короба.
- Вы мне мелочь отдали? - спросил он.
- Да, - сказал я, - четыре полукроны.
Хэллам открыл бумажник и пересчитал свои бумажные деньги.
- Министерство внутренних дел не выдаст документы, пока кто-нибудь из наших
людей не увидит живого или мертвого Семицу собственными глазами в Западном
Берлине. - Я смотрел на красные прожилки его слезящихся глаз. Он качал головой,
подтверждая отказ, рот его снова открылся, чтобы продолжить: - Вы понимаете,
почему...
Я вытянул руку и кончиками пальцев осторожно закрыл Хэлламу рот.
- Вам не надо видеть Семицу мертвым, - сказал я. - Что хорошего в
мертвечине, Хэллам? Это неприятное зрелище.
Лицо Хэллама моментально побагровело. Я подошел к бару, купил два коньяка и
поставил рюмку перед Хэлламом. Он сидел по-прежнему багровый.
- Вы просто приготовьте документы, душа моя, - сказал я. - А я справлюсь.
Хэллам проглотил коньяк, и глаза его увлажнились больше, чем обычно, когда он,
соглашаясь, кивнул.
Каждая фигура атакует по-своему, и только пешка может побить на проходе. В
свою очередь, только ее можно побить таким образом.
Лондон, четверг, 10 октября
Оставив Хэллама, я двинулся в северном направлении. "Сэддл-Рум" ходил
ходуном, рыжеволосая девица с начесом грациозно извивалась на столе, возвышаясь
сантиметров на тридцать над остальными. Время от времени она сшибала на пол
стаканы. Это, похоже, никого не интересовало. Я подошел к лестнице и заглянул в дым
и шум. Две девушки в белых, плотно облегающих свитерах извивались, стоя спиной
друг к другу. Я выпил пару двойных порций виски, наблюдая за танцующими и
стараясь забыть дрянную шутку, которую я сыграл с Хэлламом.
На улице по-прежнему лил дождь. Швейцар бросился помогать мне ловить такси.
Я остановил машину, дал швейцару флорин и сел на заднее сиденье.
- Я первой заметила ее.
- Простите? - сказал я.
- Я первой заметила ее, - сказала девушка с начесом. Она произносила слова
медленно и отчетливо. Это была высокая, светлокожая, порывистая в движениях
женщина, одета она была с искусной простотой. У нее был достаточно широкий рот с
пухлыми губами и глаза раненой лани. Теперь она склонила лицо и недовольно
повторила, что раньше меня увидела такси.
- Я еду в район Челси, - сказала она, открывая дверь.
Я огляделся. Непогода разогнала машины с улиц.
- Ладно, - сказал я, - садитесь. Отвезем сначала вас.
Машина попала в затор, и моя новая знакомая со вздохом откинула голову на
кожаное сиденье.
- Хотите сигарету? - спросила она и ловко щелкнула по пачке "Кэмела" -
сигарета наполовину выскочила из пачки, мне так никогда в жизни и не удалось
овладеть этим искусством. Я взял сигарету и вытащил из кармана спичку без коробки.
Потом запустил ноготь большого пальца в волосы и зажег спичку. На нее это
произвело впечатление, она наблюдала, как я прикуриваю сигарету. Я и вида не подал,
что мне больно - под ногтем большого пальца у меня осталась пара миллиграммов
воспламенившегося фосфора.
- Вы занимаетесь рекламой? - спросила она.
У нее был мягкий американский акцент.
- Да, - сказал я. - Служу бухгалтером у Дж. Уолтера Томсона.
- Вы не похожи ни на одного из людей Томсона, с которыми я знакома.
- Это верно, - сказал я. - Я среди них белая ворона. - Она улыбнулась из
вежливости.
- Где в Челси? - спросил водитель.
Она ответила ему.
- На вечеринку опаздываю, - сказала она мне.
- Вот, значит, почему у вас бутылка "Гиннеса" в кармане? - спросил я.
Она похлопала себя по карману, чтобы убедиться, что бутылка на месте.
- Не угадали, - сказала она с улыбкой. - Это чтобы волосы мыть.
- В "Гиннесе"? - удивился я.
- Если вы хотите добиться... - начала она, проводя рукой по волосам.
- Хочу, - прервал я ее. - Очень хочу.
- Меня зовут Саманта Стил, - сказала она учтиво. - Друзья зовут меня Сам.
Римская ловушка - так называется фигура, которую жертвуют, чтобы спасти
трудную позицию.
Лондон, пятница, 11 октября
Шарлотт-стрит находилась к северу от Оксфорд-стрит, и к этому все привыкли.
Поздним утром работники кафе на этой улице составляли меню, процеживали
вчерашний жир, вытирали от пыли пластмассовые цветы, официанты черным
карандашом подводили усы.
Я помахал рукой хозяину кафе Вэлли и свернул в парадное, на котором, среди
прочего, была и начищенная до блеска медная табличка "Бюро по трудоустройству
демобилизованных офицеров". Обои в цветочек, которыми было оклеено фойе, лишь
усиливали осенние настроения. Лестничная площадка первого этажа пахла ацетоном, а
из-за двери с табличкой "Киномонтажная" доносилось тихое стрекотание
кинопроектора Следующий этаж был оборудован как театральное ателье, что
позволяло нам покупать, переделывать или шить любую требуемую униформу. Именно
здесь сидела Алиса. Алиса была чем-то средним между библиотекарем и консьержкой.
Любому, кто считал, что в этом здании можно хоть что-нибудь сделать без одобрения
Алисы, я бы не позавидовал.
- Вы опоздали, сэр, - сказала Алиса. Она закрывала крышечкой банку
растворимого кофе "Нескафе".
- Вы как всегда правы, Алиса, - сказал я. - Просто не знаю, что бы мы без вас
делали. - Я поднимался в свой кабинет. Из отдела доставки неслось грустное соло на
тромбоне из пьесы "Да хранят тебя ангелы" - пластинок в отделе была прорва Джин
ждала меня на лестнице.
- Без опозданий нельзя, - сказала она.
- Корнеты здесь действительно вступают позднее, - объяснил я.
- Я имею в виду твое опоздание. - Она повесила мой старый плащ на
деревянную вешалку с выжженным клеймом "Украдено из машбюро".
- Как тебе нравится кабинет? - спросила Джин.
Я обвел взглядом вытертый ковер на полу, стол Джин из тикового дерева с
новенькой машинкой ИБМ и тут заметил его. На подоконнике стоял горшок с колючим
растением.
- Очень мило, - сказал я. Листья у него были длинные, с колючками, яркозеленые
в середине и желтые по колючим краям. Единственное, что оно меняло в
комнате, так это загораживало и без того тусклый лондонский свет. - Очень мило, -
повторил я.
- Тещин язык, - сказала Джин, - так он называется.
- Ты злоупотребляешь моей доверчивостью, - сказал я.
- Именно эти слова произнес Доулиш, когда увидел твой финансовый отчет за
предыдущий месяц.
Я отпер папку входящих документов. Джин уже рассортировала большинство из
них. Противнее всего были политические материалы. Длинные переводы статей из
"Униты", "Партийной информации" и двух других информационных изданий ждали
меня уже около недели. Эту работу за тебя никто сделать не может.
- Его скосил счет из "Айви", - сказала Джин.
Я расписался на двух информационных листках, будто бы прочел их, и переложил
их в папку исходящих. Иначе с ними не разделаешься.
- Я же говорила тебе, он обязательно заметит, что это был мой день рождения, -
сказала Джин.
- Перестань ныть, - сказал я. - С Бабусей я сам все улажу.
- Ха-ха, - откликнулась Джин. - Ты его только не увольняй.
- Здесь шучу только я. Что тебе удалось сделать для Поля Луи Брума?
- Я направила просьбу о документах в министерство внутренних дел. Затем
послала в Интерпол голубой запрос о бертильоновской идентификации, если они чтонибудь
найдут. Пока ответа нет. Бабуся хочет, чтобы в десять пятнадцать ты пришел в
киномонтажную, где будут просматривать имеющиеся у нас пленки с советскими
военными, работающими в Карлхортском районе. В одиннадцать Доулиш вызывает
тебя к себе. На обеденное время договоренностей нет. Если хочешь, я закажу тебе
бутерброды у Вэлли. Звонил Хэллам из министерства внутренних дел, хочет
встретиться с тобой. Я сказала, что ты зайдешь к нему завтра утром между девятью и
пол-одиннадцатого. Получено подтверждение заказа авиабилетов в Берлин на
завтрашний вечер, с гостиницей тоже все в порядке.
- Ты удивительное создание, - сказал я.
Джин положила на мой стол дюжину писем, рука ее коснулась моего плеча, на
меня пахнуло духами "Арпеж".
- Я сегодня вечером не смогу, - сказал я.
- Три верхних письма должны быть готовы сегодня к одиннадцати. Заявки не
срочные.
- Я так ждал, - сказал я, - но тут еще это проклятое дело с девицей Стил. -
Джин направилась к двери. В дверях она на мгновение остановилась и бросила на меня
взгляд. Я различил слабый румянец раздражения на ее щеках, я слишком хорошо знал
ее. Строгость ее простого прямого платья лишь подчеркивала женственность позы.
- Я Цирцея, - сказала она. - Все, кто пьет из моей чаши, превращаются в
свиней. - Она отвернулась. - Ты не исключение. - Она бросила последние слова
через плечо.
- Будь умницей, Джин, - сказал я, но она уже ушла.
у Доулиша был единственный во всем здании кабинет с двумя окнами. Темных
очков там не требовалось, но и фонарика тоже. Доулиш все время покупал что-нибудь
из старинной мебели. Часто он уходил, сославшись на какое-то дело, но все знали, что
он возвратится с Портобелло-роуд с письменным столом или вешалкой-аспидистрой.
Понятно, что кабинет Доулиша напоминал лавку старьевщика. У него была
старинная подставка для зонтов и старинный стол с зеленой викторианской лампой. У
одной стены помещался книжный шкаф со стеклянными створками, внутри
поблескивали кожаными корешками тома собрания сочинений Диккенса, не было
только "Мартина Чезлвита". "Мартин Чезлвит" - не лучший роман Диккенса, любил
повторять Доулиш. У противоположной стены, где стояла большая ЭВМ фирмы ИБМ,
было две коробки с бабочками (стекло у одной из них треснуло) и фотографии
различных крикетных команд госслужащих, на которых можно было различить лицо
молодого Доулиша.
Первого октября начинали топить камин углем. И даже если сентябрь был
морозным, а октябрь жарким - это ничего не меняло. Около камина в угольной пыли
стояла картонная коробка из-под стирального порошка с углем. Я подтащил кожаное
кресло поближе к горящему пламени. Небольшой камин был сделан в те времена,
когда британский флот бороздил моря на пароходах и когда дипломатия заключалась
главным образом в выборе, куда надлежало послать этот флот.
Доулиш читал мой отчет. Потрогав переносицу, он сказал, не отрывая глаз от
бумаг:
- Мне кажется, на вас снова все ополчились.
Алиса принесла кофе, поставила его на стол Доулиша и молча вышла.
- Да, - сказал я.
Доулиш передал мне надтреснутую чашку с розовыми цветочками по краю.
- Расскажите мне о Стоке, - сказал он. - Имбирного печенья хотите?
Я покачал головой.
- Я не хочу толстеть. Что Сток? Сток делает свое дело.
Доулиш держал свою чашку с блюдцем на уровне глаз.
- Недурно за фунт и шесть пенсов, - сказал он. - Это немецкий Фарфор, весьма
старый.
Я наблюдал, как маленькие островки растворимого кофе исчезают в водовороте
кипятка.
- Неужели они вам не нравятся? - спросил Доулиш.
Это, конечно, не портлендская ваза, но для растворимого кофе сойдет.
- Сток хорошо делает свое дело?
- Думаю, что да, - ответил я. - Достаточно хорошо, чтобы понять, что я не
клюнул на его неловкую историю о смерти жены. Или он хотел, что
...Закладка в соц.сетях
