Жанр: Триллер
Легенды Ньюфорда 2. Городские легенды
...овет. Ее зовут Анжелина Марсо. Она работает в центре
помощи всем нуждающимся на Грассо-стрит. Он существует только на частные пожертвования,
никакой политики.
- Я про нее слышала. Ангел с Грассо-стрит.
- Если не хочешь, можешь не ходить, - сказала Джилли, - но она будет рада с тобой
познакомиться.
- Еще бы.
Джилли пожала плечами. Когда она начала убирать со стола, Энни ее остановила.
- Пожалуйста, - сказала она, - дай я.
Джилли подхватила с кровати свой блокнот и вернулась на подоконник, а Энни принялась
мыть посуду. Начатый утром портрет был почти закончен, когда девушка подошла и присела на
краешек раскладной кровати.
- Та картина на мольберте, - начала она. - Это твоя новая работа?
Джилли кивнула.
- Она совсем не такая, как остальные.
- Я работаю с группой художников, которые называют себя "Студия пяти поющих
койотов", - объяснила Джилли. - Вообще-то хозяйка студии Софи Этойль, моя подруга, но
время от времени мы работаем там все вместе. Нас пятеро, все женщины, через месяц мы
делаем совместную выставку в галерее "Зеленый человек" на тему дурного обращения с
детьми.
- И эта картина там тоже будет? - спросила Энни.
- Да, и еще две, которые я сейчас рисую.
- А как называется эта?
- "Я больше не умею смеяться".
Энни сложила ладони поверх своего огромного живота.
- Я тоже, - сказала она.
6
"Я больше не умею смеяться", Джилли Копперкорн. Масло, аппликация. Студия
"Йор-стрит", Ньюфорд, 1991.
На полотне изображена женская фигура в полный рост, она стоит, привалившись к
стене здания в классической позе проститутки, поджидающей клиента. На ней туфли на
высоком каблуке, мини-юбка, обтягивающий топ и короткая куртка, крохотная сумочка на
длинном тонком ремешке свисает с плеча на бедро. Руки засунуты в карманы куртки. У
женщины усталое лицо, а отсутствующий взгляд наркоманки сводит на нет все ее попытки
придать себе соблазнительный вид.
У ее ног к полотну приклеен презерватив, обработанный для твердости гипсом.
Женщине на картине тринадцать лет.
Я начала убегать из дома с десяти лет. В то лето, когда мне исполнилось одиннадцать, я
добралась до Ньюфорда и прожила на его улицах целых шесть месяцев. Ела, что удавалось
найти в контейнерах за "МакДоналдсом" и другими ресторанами на Уильямсон-стрит, -
кстати, жратва там нормальная. Просто засохшая, оттого, что долго валялась под
обогревательными лампами.
Все шесть месяцев я не спала ночами, а ходила по улицам. Я боялась спать в темноте, ведь
я была еще совсем девчонкой и кто знает, что могло случиться. По крайней мере, когда не
спишь, то можно хотя бы спрятаться от любой опасности. Зато днем я отсыпалась где придется:
в парках, на задних сиденьях брошенных машин, в любом месте, где меня, как мне казалось, не
поймают. Грязной я старалась не ходить: мылась в туалетных комнатах ресторанов и еще в баре
при бензоколонке на Йор-стрит, там на насосах работал один парень, которому я понравилась.
В дни зарплаты он водил меня обедать в гриль на той же улице.
Тогда же я начала рисовать, и первое время пыталась толкать свою мазню туристам на
Пирсе, но картинки были так себе, да и рисовала я карандашом на листах почтовой бумаги, а то
и вовсе на страничках, вырванных из старых школьных тетрадок, - понятное дело, на стенку
такое не повесишь. Так что попрошайничеством и магазинными кражами у меня получалось
зарабатывать куда лучше.
Меня замели, когда я пыталась стащить переносной кассетник в "Кригер стерео", который
был там, где сейчас "Джипси рекордз". Теперь он в торговом центре за Катакомбами. Ростом я
для своих лет всегда была маловата, поэтому, когда я попыталась убедить копов в том, что я
старше, чем кажусь, они мне не поверили. Я предпочитала попасть в колонию для малолеток,
чем возвращаться домой к родителям, но ничего не вышло. Бог знает с чего вдруг, но мои
родители решили заявить в полицию о том, что я пропала. Их это никогда особенно не
беспокоило.
Но домой я так и не попала. Мать не хотела, чтобы я возвращалась, а отец не спорил, так
что, наверное, и он тоже не хотел. Сначала я думала, что это здорово, пока не начала мотаться
из одной приемной семьи в другую, залетая в промежутках в Дом для своенравных девиц.
Обыкновенная тюрьма для малолеток, только название старомодное.
Бывают, наверное, хорошие приемные родители, но я таких не встречала. Моим надо
было только одно: чек, а когда они его получали, то обращались со мной как с куском дерьма,
пока не приходила тетка из социальной службы проверить, как дела. Вот тогда меня переселяли
с матрасика в подвале в детскую. В первый раз я все же пожаловалась тетке на то, что
происходит, но она мне не поверила, а после ее ухода приемные родители избили меня до
полусмерти. Больше я этой ошибки не повторяла.
Мне было тринадцать, и это была не то четвертая, не то пятая по счету приемная семья, в
которой ко мне опять начал приставать отец. Но тут я решила, что с меня этого дерьма хватит.
Вмазала старому козлу по яйцам и смоталась в Ньюфорд.
Я стала старше и опытнее. Девчонки, с которыми я говорила в исправительном доме,
рассказали, как туда добраться, кому можно доверять, а кто мигом тебя на панель выставит.
Я совсем не собиралась становиться проституткой. Не знаю даже, чем я думала
заниматься, когда доберусь до города, - по-моему, у меня тогда в голове вообще ни одной
мысли не было. А потом я связалась с этим парнем, Роберт Карсон его звали. Ему было
пятнадцать.
Мы познакомились на пляже, где все лето зависала городская молодежь, а потом стали
снимать комнату на Грассо-стрит, рядом со школой. Мне тогда и думать о близости с парнем
было противно, но мы так крепко сидели на наркоте - кислоту, МДА, кок, гер, все
перепробовали, - что я даже не помню, как он меня дрючил.
Один раз у нас кончились деньги, а тут за комнату платить пора, и ни еды, ни дури
никакой нет, и мы оба такие обдолбанные, что попрошайничать невмоготу, и тогда Робу
пришла в голову блестящая идея: торгануть мной. У меня, конечно, крыша тогда была
отъехавши, но не настолько, и мне его задумка не понравилась. Но он нашел где-то одного
типа, который дал ему гера, и не успела я оглянуться, как оказалась в машине с мужиком,
которого никогда в жизни не видела и который требует, чтобы я ему отсосала, я реву,
упираюсь, но после дури соображаю плохо и делаю то, что он велит, а десять минут спустя он
выбрасывает меня на углу с сорока долларами в руках, Роб ржет, говорит "мы это сделали", но
я встаю на четвереньки прямо на улице и блюю, потому что у меня во рту вкус спермы того
мужика.
А Роб думает, что я такая, на фиг, странная:
"Ты пойми, ведь это же легкие деньги", - говорит он мне. Для него, может, и легкие. Мы
с ним подрались тогда, и он крепко мне вмазал. И сказал, что если я не пойду опять на улицу и
не принесу денег, то будет еще хуже, например, он меня порежет.
Такое уж мое везение. Из всех парней на улице я выбираю такого, которого неожиданно
осеняет, что карьера сутенера - его призвание. Три года спустя на него работали уже пятеро
девчонок, но меня он уважил: две тысячи на бочку - я их скопила из денег, которые утаивала
от него же, - и вали на все четыре стороны.
Но я уже не могу, потому что крепко сижу на игле, работать мне лень, документов нет,
делать я ничего толком не умею, разве что рисую немного, да и то когда не ширяюсь, а это
бывает редко. Тогда я пристраиваюсь пахать на двух деляг в парке Фитцгенри, просто за дозу,
но мне все время не хватает, и вот как-то вечером у меня начинается такая ломка, что я просто
падаю у дверей ломбарда на Перри-стрит.
Перед этим я дня три, наверное, не ела. Меня всю трясет, уколоться хочется так, что в
глазах темно. Сколько времени я не мылась, знает один бог, от меня воняет, а от моего тряпья и
того больше. Я дошла до ручки, и сама это знаю, и тут слышу - шаги, местный коп обходит
свой участок.
Я пытаюсь спрятаться в тени, но дверь совсем мелкая, а коп все ближе и ближе, вот он
уже остановился передо мной, заслоняя и без того тусклый свет фонарей, и я понимаю, что
влипла. Но в тюрьму для малолеток или в очередную приемную семью я не пойду ни за что.
Поэтому для начала я думаю предложить ему отсосать - конечно, копы проституток за людей
не считают, но на халяву и они падки, - но тут он поворачивает голову, свет падает на его
лицо, и я сразу понимаю: здесь этот номер не пройдет, он малый честный. Новичок, полицией
так и бредит, участок, наверное, первую неделю топчет, высматривает, кому бы помочь, а это
значит, что я крупно попала. При моем-то везении наверняка окажется, что он верит, будто
всякие там социальные работники действительно горят желанием помогать таким, как я, а не
компостировать мозги своими бюрократическими заморочками.
Все, нет больше сил.
В этот миг я жалею, что у меня нет финки, как у Роба, - он вечно совал ее мне под нос,
когда думал, что я слишком мало принесла. Хочется кого-нибудь прирезать. Этого копа. Себя.
Все равно кого. Только выпустите меня отсюда.
Он садится на корточки, чтобы не смотреть на меня совсем уж сверху вниз, ведь я лежу на
земле, и спрашивает:
- Что, сильно плохо?
Я смотрю на него, как на инопланетянина. Сильно ли мне плохо? Да уж куда хуже,
хотелось бы мне знать.
- Лучше не бывает, - говорю я ему.
Он кивает так спокойно, как будто мы говорим о погоде.
- Как тебя зовут?
- Джилли, - говорю я.
- А дальше как?
- Э-э-э...
Я вспоминаю родителей, которые от меня отвернулись. Вспоминаю тюрьму для
малолеток и приемные семьи. Смотрю на него и вижу у него за спиной, на стене дома, два
плаката. На одном реклама лосьона для загара - ну там еще собака нарисована, и она стягивает
с девчонки плавки, знаешь? Наверняка педофил какой-нибудь такое выдумал. А на другой
Веселый зеленый великан торгует кукурузой. Я беру по одному слову с каждого и предлагаю
их копу:
- Джилли Копперкорн .
- Как думаешь, Джилли, стоять ты можешь?
"Если бы я могла стоять, валялась бы я разве тут на земле?" - проносится у меня в
голове. Но я все же пытаюсь. Он помогает мне, поддерживает, когда меня начинает шатать из
стороны в сторону.
- Захомутал, значит? - спрашиваю я его.
- А ты совершила преступление?
Я и не подозревала, что еще могу смеяться, но смех так и рвется из меня наружу. Хотя мне
нисколько не весело.
- А как же, - отвечаю я. - Родилась.
Он замечает мою сумку, которая лежит на земле. Прислоняет меня к стене, нагибается,
подбирает ее, и на асфальт высыпаются мои рисунки. Он проглядывает их, прежде чем
положить обратно.
- Ты рисовала?
Мне хочется презрительно усмехнуться ему в ответ, бросить что-нибудь вроде "не твое
собачье дело", но я чувствую, что меня на это просто не хватит. Стоять и не падать - вот все,
что я еще могу. Поэтому я отвечаю:
- Да, я.
- Отличная работа.
Ага. Я, видишь ли, гениальная художница, а бомжую так, для вдохновения.
- Жить тебе есть где? - спрашивает он.
Опаньки, неужели я его неправильно прочитала? Может, он решил меня подобрать,
отвести к себе, отмыть и оттрахать?
- Джилли? - спрашивает он, когда я не отвечаю.
"Конечно, - просится у меня с языка. - Все дворы и подворотни города в моем
распоряжении. Везде меня ждут с распростертыми объятиями. Живу как принцесса гребаная".
Но я только качаю головой.
- Я хочу познакомить тебя с одним человеком, - говорит он.
Удивительно, как ему не противно ко мне прикасаться. Меня и саму от себя тошнит.
Воняю, как ходячая помойка. А он еще знакомить меня с кем-то собрался.
- Так я арестована? - спрашиваю я опять.
Он мотает головой. Я задумываюсь о том, кто я, что ждет меня впереди, и только
пожимаю плечами. Главное, он не собирается меня арестовывать, а там, глядишь, хуже не
будет. Может, этот его знакомый дозу ссудит, хоть до рассвета продержусь.
- Ладно, - говорю я. - Согласна.
- Пошли, - отвечает он.
Поддерживая меня за плечи, он уводит меня прочь - так я знакомлюсь с Лу Фучери и его
подружкой, Ангелом с Грассо-стрит.
Джилли сидела на крыльце офиса Анжелы на Грассо-стрит и разглядывала прохожих.
Блокнот лежал у нее на колене, но она его не открывала. Вместо этого она забавлялась своим
любимым делом: придумывала истории о людях, которые шли мимо. Вот прошла молодая
женщина с ребенком в коляске, она принцесса в изгнании, скрывается под видом няни в
далекой стране, покуда не настанет время занять подобающее положение в каком-нибудь
романтичном герцогстве Европы. Чернокожий старик с тростью - ученый-физик, исследует
действие теории Хаоса на материале уличного движения на Грассо-стрит. А девочка -
латиноамериканка на роликовой доске - на самом деле русалка, которая поменяла родные
волны на цемент и бетон.
Она не обернулась на звук открывающейся двери. По крыльцу зашаркали кроссовки,
дверь закрылась. Мгновение спустя Энни присела рядом с ней.
- Как дела? - спросила Джилли.
- Странно.
- Странно хорошо или странно плохо? - спросила Джилли, когда Энни умолкла. - Или
просто неловко?
- Странно хорошо, наверное. Она поставила мне пленку, которую ты наговорила для ее
книги. Она сказала, что ты знаешь и не будешь возражать,
Джилли кивнула.
- Я просто поверить не могла, что это ты. То есть я, конечно, узнала твой голос и все
такое, но ты там совсем другая.
- Тогда я была девчонкой, - сказала Джилли. - Грязной уличной девчонкой.
- Зато посмотри, кем ты стала сейчас.
- Ничего особенного, - ответила Джилли, отчего-то вдруг застеснявшись. Провела
рукой по своей кудрявой гриве. - Анжела тебе рассказала про спонсорскую программу?
Энни кивнула:
- В общем. Сказала, остальное ты объяснишь.
- Анжела занимается тем, что устанавливает контакты между детьми, которым нужна
помощь, и теми, кто хочет ее оказать. Каждый раз все происходит не так, как в предыдущий,
потому что нет одинаковых случаев. Я своего спонсора не встречала очень долго; он давал
деньги, а Анжела была моим связным. Спасительницей, если сказать правду. Не помню,
сколько раз я заявлялась к ней на ночь глядя и рыдала на ее плече до самого рассвета.
- А как ты... ну это, очистилась? - спросила Энни. Голос у нее был смущенный.
- Первым делом я отправилась в наркологичку. Когда я вышла оттуда, то поселилась в
"Гербе Челси", - мой спонсор платил за стол и комнату, пока я по ускоренной программе
заканчивала школу. Я сказала Анжеле, что хочу пойти в колледж, и она помогла мне получить
студенческий заем, купить учебники, необходимые вещи и все что полагается. К тому времени
я уже начала работать. Подрабатывала в двух магазинах и еще на почте, а потом нашла место
официантки, но много я таким образом заработать не могла, я ведь училась полный день.
- А когда ты узнала, кто твой спонсор?
- Когда закончила колледж. Он пришел на мой выпуск.
- Ну и как, странно было узнать наконец, кто это?
Джилли рассмеялась:
- И да, и нет. Я знала его уже много лет: он был нашим профессором истории искусств.
Мы с ним давно подружились, и он даже разрешал мне использовать солярий в его доме как
мастерскую. Анжела и Лу показали ему ту мазню, которую я делала еще на улице, потому он и
стал моим спонсором: считал, что у меня талант, так он мне сам потом сказал. Но он не хотел,
чтобы я знала, кто мне помогает, боялся, что это может сказаться на наших отношениях в
университете. - Она покачала головой. - По его словам, он сразу понял, что из меня выйдет
толк, едва увидел ту пачкотню, которую принесли ему Анжела и Лу.
- Прямо как в сказке, правда? - сказала Энни.
- Да, наверное. Я никогда раньше так об этом не думала.
- Значит, это и правда работает?
- Да, главное - захотеть, - ответила Джилли. - Не скажу, что это просто. Бывает
ничего, а бывает и трудно, особенно поначалу.
- И многим это удается?
- Статистика тут ни при чем, - сказала Джилли. - Каждый случай уникален, и так на
него и надо смотреть. Но Анжела давно этим занимается, очень давно. И в твоем случае она все
сделает как надо, можешь не сомневаться. Ей, кстати, нередко здорово за это достается. Бывает,
что родители бесятся, когда она не говорит им, где их дети. Социальные службы жалуются, что
она своими действия ми подрывает их авторитет. Она дважды побывала в тюрьме за
неуважение к суду: отказывалась сказать, где дети.
- Так ведь у нее же дружок полицейский?
- Ну, это давно было, - ответила Джилли. - Ничего у них не вышло. Так-то они
по-прежнему друзья, но у Анжелы было очень тяжелое детство. Это меняет человека на всю
жизнь, как бы хорошо он не научился владеть собой. Анжела замечательно ладит со всеми,
особенно с детьми, друзей у нее куча, но вот строить отношения с мужчинами у нее не
получается. Как только доходит до решающего момента, она перестает им доверять. То есть как
друзьям она им верит, а вот как любовникам - нет.
- Она и про тебя что-то такое говорила, - отозвалась Энни. - Сказала, что ты полна
любви, но это не секс и не романтика, а доброта ко всем и всему вообще.
- Ну, да... похоже, мы с Анжелой обе слишком много болтаем.
Энни поколебалась немного, потом продолжала:
- А еще она сказала, что ты хочешь быть моим спонсором.
Джилли кивнула:
- Да.
- Не понимаю.
- А что тут непонятного?
- Ну я ведь не такая, как ты или этот твой друг-профессор. Я не художница. Я бы
никогда не смогла сделать что-нибудь красивое, хоть меня убей. Да я и вообще-то мало что
умею.
Джилли покачала головой:
- Дело совсем не в этом. Красота - она не только по телеку, или в рекламе, или даже в
художественных галереях. Все гораздо глубже и проще. Надо лишь видеть скрытую красоту
всего на свете и стараться сделать этот мир чуточку лучше, чем он был до тебя. Надо ценить то
вдохновение, которое он тебе дарит, и стараться воодушевлятьдругих.
Скульпторы, поэты, художники, музыканты - принято считать, что именно они приносят
Красоту в мир. Но ее с такой же легкостью может создавать садовник, фермер, слесарь,
сиделка. Главное - делать свою работу с воодушевлением, гордиться ею, в чем бы она ни
состояла.
- Ну и что... мне все равно предложить нечего.
Джилли тем больнее было слышать слова Энни, что в них не было ни капли жалости к
самой себе, а только констатация фактов, какими они ей представлялись.
- Родить ребенка - тоже значит сотворить Красоту, - сказала она.
- Не знаю, хочу ли я ребенка. Я... я и сама не знаю, чего хочу. Я даже не знаю, кто я
такая.
Она повернулась к Джилли. Десятилетия боли и страдания глядели, казалось, из ее глаз,
больше, чем она прожила на этой земле. Когда было положено начало этой боли? - подумала
Джилли. Кто мог поступить так с ней, с красивым ребенком, каким она наверняка была? Отец,
брат, дядя, друг семьи?
Джилли хотелось протянуть руку и приласкать ее, но она удержалась, зная, что люди,
подвергавшиеся домогательствам в детстве, часто принимают попытку утешить их за очередное
посягательство на их независимость, которая им так отчаянно необходима.
- Помощь мне нужна, - сказала Энни тихо. - Это я знаю. Но не благотворительность.
- Не надо считать, что спонсорская программа - это благотворительность, - ответила
Джилли. - Анжела просто делает то, что все мы должны делать каждый день: помогать друг
другу, заботиться друг о друге.
Энни вздохнула, потом притихла. Джилли не стала настаивать на продолжении разговора.
Они сидели на крылечке, а вокруг них суетилась многолюдная Грассо-стрит.
- А что было труднее всего? - спросила Энни. - Ну, когда ты только что ушла с
улицы.
- Научиться считать себя такой же, как все.
"Отчий дом", Изабель Коплей. Деревянная скульптура. Ферма Аджани, остров Рен, 1990.
Скульптура высотой в три фута выполнена из вертикально стоящего куска цельного
дерева прямоугольной формы, с одной стороны которого выдаются лицо, торс и руки ребенка,
как будто дерево - это прозрачная материя, к которой он прижимается.
Ребенок застыл от ужаса.
Энни опять спит. Отдых нужен ей сейчас не меньше, чем регулярное питание и сознание
того, что она в надежном месте. Я взяла плеер и вышла на пожарную лестницу послушать
пленку, которую сегодня ставила ей Анжела. Я почти не узнаю девчонку, чей голос записан на
ней, но знаю, что это я.
Забавно, я говорю об Анжеле, она говорит обо мне, обе знаем, что нужно другой, но ни
одна не в силах ничего с собой поделать. Я радуюсь, когда мои друзья находят себе пару.
Радуюсь, когда вижу, как они любят друг друга. Но я знаю, что это не для меня.
Хотя кого я обманываю? Мне нужно то же самое, что и им, все дело в том, что каждый
раз, когда мужчина подходит ко мне близко, у меня перехватывает горло. Я просто не могу
перешагнуть этот последний барьер, не могу даже рассказать почему.
По словам Софи, я надеюсь, что они сами догадаются. Жду, что они все поймут и будут
терпеливы, и мне не придется ничего рассказывать. Но если я хочу, чтобы все шло по тому
сценарию, который я сама себе придумала, то я должна хотя бы объяснить его смысл.
Я знаю, что она права, а поделать ничего не могу.
В переулок из-за угла шмыгнул пес. Он худ, как борзая, но это всего лишь дворняга,
которую давно не кормили. Кровь засохла у него на плечах, похоже, кто-то его бил.
Я беру миску с кошачьим кормом и спускаюсь вниз, но пес не подходит, как бы ласково я
его ни звала. Он чует запах еды, я знаю, но страх передо мной сильнее голода. Наконец я
просто ставлю миску на землю и поднимаюсь по лестнице наверх. Он ждет, когда я снова
усядусь на ступеньку возле окна, и только тогда подходит. Мигом все съедает и тут же убегает,
виновато поджав хвост.
Наверное, так же веду себя и я, когда встречаю мужчину, который мне нравится. Мне
нравится быть рядом с ним, но стоит ему приласкать меня, поцеловать, прижать к себе, как я
убегаю, словно сделала что-то дурное.
Энни проснулась, когда Джилли начала готовить обед. Помогла нарезать овощи для
вегетарианского рагу, которое затеяла Джилли, послонялась немного по студии и остановилась
у рабочего стола, который тянулся вдоль всей задней стены комнаты, где стоял мольберт.
Нашла среди разного бумажного мусора, журналов, набросков и засохших кистей брошюру о
выставке "Студии пяти поющих койотов", взяла ее и принесла на кухню, где села за стол и
перелистывала ее, пока Джилли заканчивала приготовления к обеду.
- Ты и правда считаешь, что от этого что-нибудь изменится? - спросила Энни,
перевернув последнюю страницу.
- Ну, смотря какие перемены ты имеешь в виду, - ответила Джилли. - Софи
договорилась, что бы одновременно с выставкой прошла серия лекций, а еще она организовала
в галерее два дискуссионных вечера, чтобы люди, которые придут посмотреть наши работы,
могли поговорить с нами - о своей реакции на выставку, о чувствах, которые она вызвала!
может быть, даже рассказать о том, что случилось с ними, если им захочется.
- Да, а как же дети, о которых тут речь? - спросила Энни.
Джилли повернулась от плиты к ней. Энни совсем не походила на юную будущую мать,
которая светится радостью в ожидании ребенка. Скорее она походила на обиженную,
растерянную девочку с непомерно большим животом, атмосфера вокруг нее, как на картинах
Ральфа Стедмана, была насыщена лихорадочным беспокойством.
- Мы смотрим на это дело так, - сказала Джилли, - если хотя бы одному ребенку
удастся избежать того ада, через который прошли мы, значит, выставка пройдет не зря.
- Да, но ведь туда наверняка придут только те люди, которые и так знают, что это такое.
Будете убеждать тех, кто уже верит.
- Может быть. Но там будут журналисты: о выставке напишут в газетах, может, даже в
новостях покажут. И если нам удастся до кого-нибудь достучаться, то только с их помощью.
- Наверное.
Энни еще раз перелистала брошюру, нашла четыре фотографии на последней странице.
- А почему здесь нет Софи? - спросила она.
- Фотоаппараты рядом с ней перестают нормально работать, - сказала Джилли. -
Прямо колдовство какое-то, - улыбнулась она.
Уголок рта Энни дрогнул в ответ.
- Расскажи мне об этом, ну знаешь... - Она показала на картины Джилли из серии
"Горожане". - Магию. Колдовство всякое.
Джилли поставила рагу на малый огонь, чтобы доходило, взяла блокнот с карандашными
набросками для готовых картин, которые выстроились вдоль стены. Городской пейзаж на
рисунках был дан только намеком - ничего, кроме резких штрихов и очертаний - зато феи
были прорисованы во всех подробностях.
Пока они листали блокнот, Джилли рассказывала о том, где она делала эти наброски и что
видела или, точнее, примечала краешком глаза, прежде чем нарисовать их.
- Ты правда видела этих... волшебных человечков? - спросила Энни.
Тон у нее был скептический, но Джилли сразу поняла, что она хочет верить.
- Не всех, - сказала Джилли. - Некоторых я придумала сама, а другие... вот эти,
например. - Она показала сделанный в Катакомбах набросок, где возле брошенной машины
бродили какие-то странные фигуры, чьи классически правильные, как на картинах
прерафаэлитов, лица совсем не вязались с их лохмотьями и развалинами вокруг. - Они
существуют.
- Но может, это просто люди. У них ведь нет крыльев и они не такие маленькие, как
другие.
Джилли пожала плечами:
- Пусть так, но они не просто люди.
- А чтобы их увидеть, надо и самой быть волшебной?
Джилли покачала головой:
- Просто надо обращать внимание. Иначе их не замечаешь или видишь что-нибудь
другое - то, что ожидаешь, а не то, что есть на самом деле. Голоса фей становятся ветром, а
бодах, вот такой как этот... - она перевернула страницу и ткнула пальцем в крошечного
человечка ростом не выше кошки, который метнулся с тротуара в сторону, - кажется всего
лишь обрывком газеты, который подхватила струя воздуха от прошедшего мимо автобуса.
- Обращать внимание, - повторила Энни с сомнением.
Джилли кивнула:
- Так же как мы должны обращать внимание друг на друга, чтобы не упустить то важное,
что происходит с нами.
Энни перевернула еще страницу, но на рисунок смотреть не стала. Вместо этого она
внимательно вглядывалась в острые, как у пикси, черты лица Джилли.
- Ты правда-правда веришь в магию, да? - сказала она.
- Правда-правда, - отв
...Закладка в соц.сетях
