Жанр: Триллер
Легенды Ньюфорда 2. Городские легенды
...собой дверь, пока супруга не
передумала.
Гром грянул почти над самыми их головами, когда Каттер втаскивал Лесли в подъезд
старого кирпичного дома в двух шагах от Палм-стрит. Вокруг раскинулся район, известный как
Злачные Поля Ньюфорда - несколько кварталов ночных дискотек, стрип-клубов и баров.
Местечко еще то - на каждом углу по проститутке, байкеры на своих рычащих "харлеях"
рассекают по улицам, в подворотнях спят бомжи, а пьяницы среди бела дня сидят на обочинах
и хлещут дешевое пойло прямо из горла едва прикрытых бумажными пакетами бутылок.
Квартира Каттера была под самой крышей, в трех этажах над улицей. Не скажи он ей
заранее, что живет здесь, Лесли решила бы, что дом необитаем. В самой квартире тоже было
пусто, только на грязной кухне стояли стол с виниловой крышкой и пара стульев. Кучка
истасканных подушек лежала у стены в комнате, которая, по разумению Лесли, должна была
служить гостиной.
Через всю квартиру тянулся длинный коридор, который заканчивался дверью: туда и
втолкнул Лесли Каттер. Девушка не удержала равновесия и растянулась на матрасе,
расстеленном прямо на полу. Матрас вонял плесенью и застарелой мочой. Лесли поспешно
скатилась с него, отползла к дальней стене комнаты и скорчилась в углу, прижимая к груди
рюкзак.
- А теперь расслабься, конфетка, - велел ей Каттер. - Ни о чем не беспокойся. Я
сейчас отлучусь ненадолго, найду тебе славного парня, который посвятит тебя в тонкости
нового ремесла. Я бы и сам не прочь, но найдутся такие, кто выложит хорошие денежки за то,
чтобы отведать свеженькую, хорошенькую девочку вроде тебя первыми, ну а мне денежки не
помешают.
Лесли готова была упасть перед ним на колени и умолять, чтобы он отпустил ее на
свободу, но в горле у нее стоял ком, и она не могла выдавить ни звука.
- Сиди здесь, никуда не уходи, - закончил Каттер.
Он посмеялся над собственной остротой, потом вышел и запер комнату на ключ. Лесли
показалось, что никогда в жизни она не слышала ничего столь же безнадежного, как этот
щелчок вошедшей в паз собачки замка. Каттер прошел по коридору, хлопнул входной дверью,
спустился по лестнице.
Едва удостоверившись, что ее мучитель действительно ушел, Лесли вскочила, подбежала
к двери, подергала ее на всякий случай, но та стояла на запоре, к тому же она оказалась
настолько мощной, что всякая надежда силой проложить себе дорогу тут же покинула девушку.
Телефон в комнате, разумеется, отсутствовал. Лесли метнулась к окну и рванула на себя раму.
Та подалась, и Лесли уперлась взглядом в глухую стену соседнего дома, от которого ее отделял
узкий проулок. Пожарной лестницы за окном тоже не оказалось, прыгать было слишком
высоко.
Снова зарокотал гром, на этот раз подальше, начался дождь. Лесли облокотилась о
подоконник, положила голову на руки. Ее глаза снова наполнились слезами.
- Пожалуйста. - И она шмыгнула носом. - Пожалуйста, кто-нибудь, помогите...
Капли дождя падали на подоконник и смешивались со слезами, стекавшими по ее щекам.
Сирин начал поиски возле дома Баттербери, у Феррисайда, против того места, где через
реку Кикаха переброшен Стэнтонский мост. Как справедливо заметила Анна, город велик.
Найти в лабиринте его улиц скрывающуюся девочку-подростка - задача не из простых, но
Сирин надеялся, что ему помогут.
Понаблюдав за ним несколько минут, всякий решил бы, что этот человек страдает легкой
формой помешательства. Сначала он слонялся взад и вперед по улицам Феррисайда,
останавливался под деревьями, разглядывал их оголенные ветки, присаживался на корточки у
подворотен или придорожных ограждений, все время бормоча что-то себе под нос. На самом же
деле он собирал городские сплетни.
Сороки и вороны, воробьи и голуби видят все, но слушать их литанию дневных событий
- все равно что искать нужную статью среди разрозненных страниц энциклопедии, засунутых
как попало в корзину для бумаг. Рано или поздно, конечно, найдешь, но скорее поздно, чем
рано.
От кошек толку не намного больше. Они вообще не любители рассказывать о том, что
видят, а потому на все его вопросы отвечали либо загадками, либо отделывались нарочито
бессмысленными фразами. Сирин их не винил: скрытность - природное свойство этих
животных, к тому же они, как и феи, нередко бывают капризны.
И только крошечные духи, известные как феи цветов, были рады помочь. Каждое дерево
или кустик, цветок или былинка - и те ухоженные, что растут в городских садах и парках, и их
дикие собратья, что заполонили пустыри и редкие уединенные места, такие как берег реки под
Стэнтонским мостом к примеру, - имеет своего крылатого духа. Многие годы тому назад
Сесилия Мэри Баркер выпустила целую серию книг, в которых подробно, с любовью описала
каждого из них; а сравнительно недавно Терри Уиндлинг, художник из Бостона, взял на себя
задачу познакомить публику с их городскими родственниками.
Беда только, что время года для малого народца не самое подходящее. Одни уже
отправились зимовать в страну фей, другие слишком заняты сбором урожая и прочими
осенними делами, чтобы глазеть по сторонам. Однако некоторые все же заметили молоденькую
девочку, которая иногда видит их самих. Больше всего помогли двоюродные братья и сестры
Мэран. Их остренькие мордашки под шляпками от желудей, которые служили им колпачками,
были абсолютно серьезны, когда они тыкали пальчиками то в одну, то в другую сторону,
указывая Сирину дорогу.
И все равно времени ушло немало. Небо потемнело, потом еще потемнело - это ветер
гнал грозовые тучи, ко Сирин упорно, хотя и медленно распутывал след Лесли, который вел
через Стэнтонский мост на другой конец города, к парку Фитцгенри. Дождь начался, когда он
стоял у скамьи, где незадолго до того сидела Лесли.
Там два парковых бодаха, сморщенные, как старые обезьяны, и поведали ему историю
нападения на девушку.
- Она не хотела идти с ним, сэр, - сказал один, поглубже натягивая по случаю дождя
шляпу.
Все феи знали Сирина и уважали его, но не только за искусную игру на арфе. Он был
мужем Мэран, дочери повелителя дубрав, той самой, которая, как они знали, во всяком
колдовстве кому хочешь даст фору, а потому давно выучились относиться и к ней, и ко
всякому, кого она брала под свое покровительство, с опасливым почтением.
- Нет, сэр, не хотела, - поддакнул второй бодах, - но он все равно уволок ее за собой.
Сирин присел рядом со скамьей на корточки, чтобы им не приходилось задирать головы.
- А куда он ее повел? - был его вопрос.
Первый бодах указал на двоих у Воинского мемориала: они стояли, нахохлившись от
дождя, сдвинув головы, как будто разговаривали. Один был в легком плаще поверх костюма;
другой - в джинсах, темно-синей куртке и ковбойских сапогах. Глядя на них со стороны,
можно было подумать, что они ведут деловые переговоры.
- А ты сам у него спроси, - ответил бодах. - Вон тот, в синем.
Взгляд Сирина устремился к парочке перед мемориалом, лицо ожесточилось. Будь Мэран
рядом, одного касания ее руки, одного ласкового слова хватило бы, чтобы погасить опасное
пламя в его глазах. Но она осталась дома, и успокоить его было некому.
Бодахи умчались стремглав, едва Сирин поднялся на ноги. Двое у мемориала, похоже, о
чем-то договорились и вместе двинулись к выходу из парка. Сирин бесшумно следовал за ними,
мокрый от дождя тротуар гасил звук его шагов. Его пальцы подергивались, точно перебирали
струны арфы.
Укрывшимся среди древесных ветвей бодахам показалось, будто они слышат далекий
мелодичный звон, который вплетается в размеренный стук дождевых капель.
Анна снова пришла в себя в тот самый миг, когда Мэран вернулась из кухни, неся чайник
с травяным чаем и пару кружек. Чайник и кружки она поставила на стол, а сама опустилась на
диван рядом с матерью Лесли.
- Как вы себя чувствуете? - спросила она, поправляя влажное полотенце у Анны на лбу.
Взгляд Анны тревожно бегал из стороны в сторону, с плеча Мэран на пол, словно
наблюдая за перемещениями невидимых существ. Мэран попыталась отогнать любопытных
фей, но куда там. В этом доме, да еще в присутствии Анны, которое только подогревало их
любопытство, это было все равно что ветер ловить.
- Я заварила чай, - сказала тогда она. - Выпейте, вам полегчает.
Анна стала совсем покорной, весь ее гнев испарился, словно его и не бывало. Снаружи в
окно тихонько царапался дождь. Носатый хоб уткнулся лицом в стекло, затуманив его своим
дыханием, сквозь облачко пара ярко светились его глаза.
- А вы не могли бы попросить их... уйти? - ответила Анна.
Мэран покачала головой:
- Но я могу помочь вам забыть.
- Забыть, - протянула Анна мечтательно. - Вы и раньше мне помогали? Забыть, я
имею в виду?
- Нет. Раньше это происходило само собой. Вы не хотели помнить, вот воспоминания и
ушли из вашей памяти.
- А вы... вы ничего не сделали?
- Ну нам, конечно, присуще определенное... влияние, - призналась Мэран, - которое
ускоряет процесс. Но мы никогда не применяем его сознательно. Оно как-то само
активизируется, стоит нам оказаться в присутствии человека, который не хочет помнить то, что
открывается его глазам.
- Так, значит, я про них забуду, а они все равно будут здесь?
Мэран кивнула.
- Я просто перестану их видеть?
- Все будет точно так как раньше, - подтвердила Мэран.
- Мне... мне это не нравится...
Бе голос снова стал каким-то дремотным. Мэран встревоженно склонилась над ней.
Казалось, Анна видит ее сквозь полупрозрачную завесу.
- Кажется... я... ухожу... - пробормотала она.
Веки ее затрепетали, голова склонилась, и женщина застыла без движения. Мэран трясла
ее, звала по имени, но ничего не помогало. Тогда она приложила палец к шее Анны и нащупала
пульс. Удары были сильные и ровные, но, как Мэран ни старалась, добудиться ее не могла.
Она встала, прошла на кухню и набрала номер телефона "скорой помощи". Стоя у
телефона, она услышала, как наверху, в кабинете, сама собой зазвенела арфа Сирина.
Слезы Лесли текли, покуда она не уловила какое-то движение в дождевой пелене за
окном. Что-то пестрое промелькнуло по самому краю наружного подоконника, как будто
голубь, садясь, поскользнулся на влажном железе, только это что-то двигалось не в пример
изящнее и легче, чем то было под силу любой виденной ею птице. Да и цвет совсем другой. Не
серо-бело-сизые голубиные краски, а яркие, как на крыльях бабочек... сомнительно, подумала
она, в дождь, да еще осенью... или колибри... еще менее вероятно...
И тут Лесли вспомнила последний урок игры на флейте и существо, которое музыка
вызвала из небытия. Она торопливо вытерла рукавом глаза, чтобы не мешали слезы, и стала
пристально вглядываться в дождь. Сначала ничего не было, но, стоило ей чуть повернуть
голову, как вот оно, опять сгусток движения и цвета самозабвенно заплясал в самом уголке
глаза, но едва она попыталась его разглядеть, исчез снова.
Через минуту-другую она отвернулась от окна. Смерила оценивающим взглядом дверь,
прислушалась, но никаких звуков, предвещающих возвращение Каттера, не уловила.
"Может, - подумала она, - магия придет мне на помощь..."
Девушка поспешно вытащила из мешка флейту и собрала ее. Повернулась к окну,
попыталась наиграть мелодию, но ничего не вышло. Слишком она волновалась, грудь точно
обручем сдавило, диафрагма отказывалась выкачивать воздух из легких.
Она отняла флейту от губ и положила ее на колени. Стараясь не думать ни о запертой
двери, ни о том, почему она заперта и кто может в любую минуту появиться оттуда, она
сосредоточилась на дыхании.
Вдох, медленно, пауза, выдох. Повтор.
Как будто ты на уроке в старой пожарной каланче, где в маленькой комнатке нет никого,
кроме тебя и Мэран. Ну вот, уже лучше. Лесли почти слышала мелодию, которую играла тогда
ее учительница, только сейчас в ней было больше от колокольного перезвона струн, чем от
гортанного шепотка деревянной флейты. Этот напев был для нее все равно, что карта с ясно
обозначенной на ней тропой для сбившегося с пути странника: смело иди вперед, не
ошибешься.
Лесли снова поднесла инструмент к губам, подула, тонкая струя воздуха под углом вошла
в полое тело флейты и, не в силах выйти через закрытые пальцами музыкантши боковые
отверстия, устремилась вниз, и тут же глубокий бархатистый звук прокатился по комнате и
эхом отразился от ее голых стен - родилась нота "ре". Девушка повторила ее, подхватила
мотив, звучавший у нее в голове, и уверенно двинулась вперед по тропе этой мелодии,
единственной, которая сейчас была обозначена на карте всех песен на свете, и уже написанных,
и тех, которым еще предстоит появиться на свет.
Это оказалось куда проще, чем она думала сначала, даже легче, чем на уроках Мэран.
Музыка была так сильна, что инструмент в руках Лесли пел почти без ее участия. И пока
флейта сама выпевала мелодию, девушка снова стала смотреть в окно, на стену дождя за краем
подоконника, где скоро замелькал, закружился разноцветный волчок.
"Пожалуйста, - подумала она. - Ну пожалуйста..."
И тут она увидела ее: крохотные, как у колибри, крылышки трепещут, разбрызгивая во все
стороны капли дождя, так что те двумя сияющими арками встают у нее за спиной; верхняя
часть тела обнажена, нижняя едва прикрыта юбочкой из гибких стеблей и листьев; темные
волосы влажно змеятся по миниатюрным щекам и шее; глаза, древние и нестареющие, смотрят
прямо на нее, отвечая ее взгляду, и все это под звуки музыки.
Помоги мне, мысленно попросила Лесли у порхающей чаровницы. Пожалуйста, помоги...
Она забыла обо всем, кроме музыки и крохотной феи за окном. И не слышала шагов ни на
лестнице, ни в квартире. Но звук открывающейся двери привлек ее внимание.
Флейта споткнулась, и фея тут же исчезла, точно и не появлялась. Опустив инструмент,
Лесли повернулась к двери - сердце бешено колотилось в ее груди, но она запретила себе
бояться. Страх - это именно то, что нужно таким, как Каттер. Они хотят, чтобы все их
боялись. И делали все, что они прикажут. Но нет, больше не выйдет.
"Так просто я не дамся, - думала она. - Даже если мне придется разбить флейту о его
тупую башку. Даже..."
В дверях стоял незнакомец, при одном взгляде на которого у Лесли все перепуталось в
голове. И. тут же она поняла, что звуки арфы, мелодия, которая так легко приняла в себя
песенку ее флейты, вовсе не стихла, а наоборот, звучит еще громче, чем прежде.
- Кто... кто вы такой? - заикаясь, выдавила она.
Верткая флейта так и норовила выскользнуть из ее покрывшихся испариной ладоней. У
человека, который стоял на пороге, были длинные волосы, длиннее, чем у Каттера. И они были
заплетены в косу, которая спускалась через плечо ему на грудь. Он носил окладистую бороду, а
его костюм - обыкновенные джинсы, куртка и рубашка - казалось, не принадлежал ни к
какому времени и все же наверняка одинаково уместно выглядел бы в любую эпоху. "Так же
одевается и Мэран", - мелькнуло в голове у Лесли.
Но больше всего ее заворожили его глаза: даже не их поразительная яркость, а пламя,
дрожавшее в их глубине, - его ритмические вспышки, казалось, задавали темп мелодии,
которая по-прежнему звучала вокруг.
- Вы пришли... помочь мне? - вырвалось у нее прежде, чем незнакомец успел ответить
на первый вопрос.
- Не думаю, - ответил он, - что такая храбрая девушка, как ты, нуждается в чьей-то
помощи.
Лесли покачала головой:
- Что вы, я ужасная трусиха.
- О нет, ты гораздо смелее, чем тебе самой кажется: немногие смогли бы так спокойно
играть на флейте, чувствуя приближение грозы. Меня зовут Сирин Келледи; я муж Мэран и
пришел, чтобы отвести тебя домой.
Он подождал, пока она разберет флейту и сложит ее в рюкзак, потом протянул руку и
помог ей подняться на ноги. Когда она встала, он подхватил ее рюкзак, перекинул его через
плечо и повел девушку к двери. Тут только Лесли заметила, что звуки арфы стали куда тише.
Когда они проходили мимо гостиной, внимание Лесли привлекли двое мужчин: они
скорчились у дальней стены комнаты, их глаза переполнял ужас. Один был Каттер, другой -
бизнесмен в плаще и деловом костюме, Лесли никогда раньше его не видела. Она замешкалась
на пороге, ее пальцы, лежавшие в ладони Сирина, напряглись, когда она обернулась, чтобы
посмотреть, что их так сильно напугало. Но в углу, с которого они не спускали безумных глаз,
оказалось пусто.
- Что... что это с ними? - спросила она у своего спутника. - Что они там видят?
- Ночной кошмар, - ответил он. - Каким-то образом тьма, которая наполняет их
сердца, обрела плоть и стала реальной.
Тон, которым Сирин произнес это "каким-то образом", подсказал Лесли, что ему-то
хорошо известно, каким именно.
- Они умрут? - задала она другой вопрос. Поскольку она отнюдь не считала себя
первой и единственной жертвой Каттера, то, скажи Сирин "да", она бы не огорчилась.
Но он только покачал головой:
- Зрение останется с ними навсегда. И до тех пор пока они не изменят свою жизнь, оно
всегда будет показывать им фей только с темной стороны.
Лесли вздрогнула.
- Счастливых концов не бывает, - продолжал Сирин. - Точнее, концов вообще не
бывает, никаких. Просто у каждого из нас своя история, которая вплетена в одну Историю,
общую для фей и для людей. Иногда мы делаем шаг и попадаем в чужую жизнь, из которой
выходим через несколько минут или задерживаемся в ней на много лет. А большая История
идет себе и идет своим чередом.
В тот раз Лесли не поняла, о чем говорил Сирин.
Запись из дневника Лесли от 24 ноября: Все вышло совсем не так, как я ожидала. Что-то
случилось с мамой. Все твердят, что я тут ни при чем, но это произошло как раз когда я
убежала из дома, и потому я не могу не чувствовать себя виноватой. Папа говорит, что у нее
нервный срыв, поэтому она в санатории. С ней и раньше такое бывало, и в этот раз она давно
уже чувствовала приближение нового приступа. Но мама говорит совсем другое.
Каждый день после школы я захожу к ней. Иногда она бывает не в себе от таблеток, но
как-то раз, в один из хороших дней, она рассказала мне все про бабушку Нелл, про Келледи и
про фей. И еще она сказала, что мир устроен в точности так, как я написала в том сочинении по
английскому. Феи существуют на самом деле, они никуда не ушли; просто теперь они
свободны от человеческих представлений о них и делают что хотят.
И это ее пугает.
А еще она думает, что Келледи - это какие-то духи земли.
- На этот раз я ничего не могу забыть, - пожаловалась она.
- Но если ты знаешь, что феи есть, - спросила я у нее, - если ты веришь в них, то
почему ты в санатории? Может, и мое место здесь?
И знаешь, что она мне ответила?
- Я не хочу в них верить, меня от них тошнит. И в то же время я не могу забыть, что они
повсюду, все эти волшебные твари и разные ночные страхи. Они - реальность.
Помню, я сразу же подумала про Каттера и того другого парня у него в квартире и о том,
что сказал про них Сирин. Но тогда получается, что моя мама тоже плохой человек? Нет, в это я
не могу поверить.
- И в то же время их не должно быть вообще, - продолжала она. - Это-то и сводит
меня с ума. В нормальном мире, в который я привыкла верить с детства, их просто не могло
быть. Келледи предлагали помочь мне забыть, но тогда я бы опять жила и думала, что же
такое важное я никак не могу вспомнить. Тоже своего рода безумие - как будто что-то болит
без всякой причины и боль никуда не девается. Лучше уж пусть все остается как сейчас, а
чтобы совсем не сойти с ума, буду глотать таблетки.
Она повернула голову к окну. Я тоже посмотрела туда и увидела похожего на обезьяну
человечка, он шагал через лужайку перед санаторием и тянул за собой свинью. Свинья была
нагружена всякой всячиной, на манер вьючной лошади.
- Не могла бы ты... не могла бы ты вызвать сестру, мне нужно принять лекарство, -
сказала мама.
Я пыталась объяснить ей, что нужно просто взять и раз и навсегда принять мир таким,
какой он есть, но она и слушать не хотела. Все просила вызвать сестру, так что в конце концов я
встала и пошла ее разыскивать.
И все-таки это я во всем виновата.
Теперь я живу у Келледи. Папа хотел отдать меня в школу-интернат, потому что его все
равно почти не бывает дома и он не смог бы заботиться обо мне так, как нужно. Я никогда
раньше об этом не думала, но когда он это сказал, я вдруг поняла, что мы с ним совсем друг
друга не знаем.
Мэран сама предложила мне пожить в их доме. В день рождения я переехала.
У них в библиотеке есть одна книга - ха, сказала тоже, одна! Скорее уж миллион! Но ту,
которую я имею в виду, написал один парень из нашего города, его зовут Кристи Риделл.
Речь в ней идет о феях и о том, что их считают духами тьмы и ветра. "Музыка фей -
ветер, - пишет он. - Их танцы - игра теней при свете луны, или звезд, или даже во тьме.
Феи, как духи, всегда стоят у нас за спиной, хотя помнят их только улицы города. Но ведь они
вообще ничего не забывают".
Не уверена, принадлежат Келледи к этому миру духов или нет. Одно я знаю наверняка:
когда я вижу, как они заботятся друг о друге, живут и дышат друг другом, у меня появляется
надежда, что все еще наладится. Мы с родителями не то чтобы не ладили, а скорее не
интересовались друг другом. Дошло до того, что я стала думать, будто у всех так, - другого-то
я никогда не видела.
Вот почему я так стараюсь быть внимательной к маме. Я не говорю с ней о том, чего она
не хочет слышать, хотя сама и верю в это. В конце концов, как сказал Сирин, мы ведь только
две ниточки одной большой Истории. Иногда наши пути встречаются, иногда расходятся. Но
какими бы разными мы ни были, обе наши истории - правда.
И все-таки жаль, что счастливых концов не бывает.
Чародеи
Не думаю, чтобы у него нашлись еще друзья или плакальщики, кроме
меня да пары сов.
Дж. Р. Р. Толкин. "Дерево и Лист"
Вы только и видите, что дерево в свете фонаря. Настанет ли тот
день, когда вы увидите наконец фонарь в свете дерева.
Г. К. Честертон. "Человек, который был Четвергом"
Чародей ездил на красном старомодном велосипеде с толстыми шинами и
одной-единственной скоростью. Над его передним колесом крепилась маленькая ивовая
корзинка, откуда выглядывала неопределенной породы собачонка - кажется, в основном
терьер. Место позади седока, на багажнике, занимал видавший виды коричневый ранец - в
нем, подальше от любопытных глаз, лежало все, чем владел чародей в этом мире.
Пожиток у него было всего ничего, но ему хватало. Да и потом зря, что ли, он чародеем
назывался: при случае и наколдовать что-нибудь нужное мог.
Сложения он был скорее плотного, чем наоборот, в окладистой бороде пробивалась
седина, серебряные кудри спускались из-под полей высокой черной шляпы, точно плющ из-под
свеса крыши. На тулье этой самой шляпы, за лентой, примостились букетик засохших полевых
цветов и три пера: белое, лебединое, черное, воронье, и коричневое, совиное. Чародей носил
куртку цвета безоблачного утреннего неба в разгаре лета - стоило на нее посмотреть, и душа
радовалась. Из-под нее выглядывала рубашка, изумрудно-зеленая, как только что скошенная
лужайка. Коричневые штаны из ткани в рубчик пестрели заплатами где из кожи, а где из
шотландки; башмаки на нем были того глубокого тускло-золотого цвета, который отличает
близкие к увяданию лютики.
Его возраст оставался загадкой - никто не знал, то ли ему пятьдесят лет, то ли семьдесят.
Люди чаще всего принимали его за бездомного - не такого запущенного и, уж конечно, куда
более жизнерадостного, чем остальные, но все же бродягу - и потому очень удивлялись, когда
им доводилось, проходя мимо, вдохнуть аромат свежих яблок, который следовал за ним
повсюду, или заглянуть в его ярко-голубые глаза, добродушные и проницательные
одновременно. Его взгляд, стоило ему поднять голову и поглядеть на кого-нибудь из-под полей
своей шляпы, действовал безотказно: человек сбивался с шага и застывал с открытым ртом,
точно пачку долларов на асфальте увидел.
Звали его Джон Уиндл, из чего любители поискать скрытый смысл могли извлечь
следующую информацию: "возлюбленный богом" - это имя, а вот с фамилией сложнее -
здесь и "корзина", и "дрозд краснокрылый", и даже глагол "утратить бодрость, силу; завять".
Не исключено, что правильно было и то, и другое, и третье, ибо жизнь он вел зачарованную;
сокровищницу его памяти в равных количествах заполняли жизненный опыт, слухи и
правдивые истории; его высокий чистый голос как нельзя лучше подходил для веселых песен, а
небольшой рост - всего метр шестьдесят вместе с каблуками - нисколько его не огорчал,
ведь он уже успел побывать высоким.
- Я был великаном, - любил говорить он, - когда мир был еще совсем молод. Но
чародейство просто не дается. Вот почему Джон так устал и состарился. А с ним и весь мир. -
Тут он обыкновенно вздыхал, качал головой, и привычная грусть туманила его пронзительный
взор. - А с ним и весь мир.
Есть вещи, которые даже чародею исправить не под силу.
Живя в городе, привыкаешь даже к самым чудаковатым его обитателям настолько, что,
встречая их, радуешься, будто родственникам: старушке голубятнице в полинявших платьях от
Лоры Эшли, с тележкой для покупок, нагруженной мешочками с птичьим кормом и хлебными
крошками. Бумажному Джеку, старику негру, который искусно мастерит китайские
игрушки-предсказания и фигурки оригами. Немцу ковбою, который одевается, как статист из
итальянского вестерна, и вечно произносит громогласные речи на своем родном языке, немало
не смущаясь тем, что их никто не слушает.
И конечно, чародею.
Венди Сент-Джеймс встречала его раз сто - она жила и работала в центре, где он
появлялся чаще всего, - но говорила с ним только однажды, ярким сентябрьским днем, когда
деревья только начинали менять свои зеленые платья на маскарадные наряды осени.
Она сидела на скамейке в парке на берегу реки Кикаха, в Феррисайде, - маленькая,
тоненькая женщина, почти ребенок, в джинсах и белой футболке, накинутой на плечи
коричневой кожаной куртке и высоких ботинках. Рядом с ней лежал потрепанный рюкзачок,
служивший ей вместо сумочки, на коленях - раскрытая тетрадь в твердом переплете, в
которую она больше смотрела, чем записывала. Густые обесцве
...Закладка в соц.сетях
