Жанр: Триллер
Легенды Ньюфорда 2. Городские легенды
...атывало в такие минуты, как эта. Ей
ведь даже не хотелось повторить еще раз то, что у них было с Мэттом.
Люсия протянула через стол руку, накрыла ладонь Эми своей, сжала ее.
- Как ты справляешься, Эми? Я ведь помню, одно время ты от него сама не своя была.
- Ничего, справляюсь.
Ну тогда - как ты говоришь? Больше стерпишь - крепче будешь, хотя я все равно не
понимаю, как тебе удалось справиться с собой настолько, что ты даже продолжаешь играть с
ним в одной группе.
Эми повернула голову к бару, где Мэтт угощал девушку чаем. Не ревность, но боль
кольнула ее, и ей захотелось, чтобы это поскорее прошло.
"Терпение", - сказала она себе. Скольких женщин видела она рядом с Мэттом за эти
годы, один бог ведает, и все они были от него без ума. Боль длилась всего одно мгновение -
напоминание о прежней муке, но не сама мука. Она уже не вернется.
Будем надеяться.
- Просто надо научиться думать о человеке совсем по-другому, - сказала она через пару
минут, пытаясь убедить не только Люсию, но и себя. - Перестать ждать от него того, чего он
не может тебе дать, изменить свое представление о нем. Вот и все.
- Тебя послушать, так это совсем легко.
Эми посмотрела на подругу.
- Не легко, - сказала она тихо.
Люсия стиснула ее ладонь.
Девушка была просто очарована Мэттом, догадалась Эми. Другого объяснения ее
поведению не существовало.
Весь остаток вечера Эми видела Катрину, которая сидела у дверей рядом с Люсией и,
положив подбородок на ладони, слушала, как поет Мэтт. Но не просто слушала. Она упивалась
песнями, впитывала их в себя целиком, без остатка. А стоило им заиграть какую-нибудь
танцевальную мелодию, как она вскакивала, выбегала на площадку перед сценой, где
чувственно и грациозно изгибалась, кружилась, подскакивала, выбивала крошечными ножками
огненную дробь, чутко отзываясь на каждую ноту.
Было видно, что Мэтт польщен ее вниманием, по крайней мере, нечто подобное он явно
испытывал, - а почему бы, собственно, и нет? Она была самой красивой - после Люсии -
девушкой в клубе, но Люсия не подавала сигнал "свободна", наряд не позволял.
Между сетами Мэтт и девушка непрерывно разговаривали, заполняя двадцать минут
фонограммы и общения хозяина заведения с гостями лесом слов, он говорил, она отвечала
знаками, оба были глухи и слепы ко всему, что их окружало, за исключением друг друга.
"Может быть, Катрина станет для него той единственной", - подумала Эми.
Каждый раз, справившись со своими собственными чувствами, она надеялась именно на
это. И хотя Мэтт, сходя со сцены, оставался таким же бесчувственным, как и раньше, она
продолжала верить, что ему на самом деле нужен кто-то любящий и заботливый, чтобы вернуть
его к жизни. Не может человек, вкладывающий столько души в свою музыку, быть совершенно
пустым внутри. Просто ему нужен кто-то - кто-то особенный. Пусть не она, ладно. Но где-то
на свете должна быть женщина, которая ему подойдет, - и тогда рухнут стены, сквозь которые
до сих пор только его музыка проникала в мир.
Он был так внимателен к Катрине весь вечер, что Эми была уверена в том, что они уйдут
из клуба вместе, но он всего лишь пригласил ее погулять с ним на следующий день.
"О'кей", - подумала она, стоя рядом с Люсией, пока Мэтт и Катрина "разговаривали".
Начало положено, и, может быть, неплохое.
Руки Катрины двигались, отвечая на вопрос Мэтта.
- Что она говорит? - шепнула Эми, склонившись к Люсии.
- Соглашается, - перевела та. - А теперь она спрашивает его, смогут ли они
покататься на пароме.
- Который ходит на Волчий остров? - переспросила Эми. - Но это же там, где ты ее
нашла.
- Тс-с-с, - прошипела Люсия.
- Мы будем делать все, что ты захочешь, - говорил в это время Мэтт.
И Катрина сразу же исчезла, ушла вслед за Люсией, обернувшись и взмахнув рукой на
прощание перед тем, как мир за стенами клуба проглотил ее и входная дверь захлопнулась за
ними.
Мэтт и Эми вернулись на сцену собрать свои инструменты.
- Я подумал, не сходить ли в "Арфу" посмотреть, может, там кто-нибудь есть, - сказал
Мэтт. Повернулся к троим остальным: - Пойдете со мной?
Когда вечерами в "Арфе" собирались музыканты, Джо Брин, хозяин, закрывал в
положенное время дверь и позволял музыке свободно течь до тех пор, пока хоть один
исполнитель оставался на сцене, точно так же как это бывало по ту сторону Атлантики, в его
родной Ирландии.
Джонни покачал головой:
- Я пас. Сегодня после концерта прямо в постель, и никаких.
- Да, длинный был вечер, - согласился Ники.
Вид у Ники при этом был мрачный, но Эми сомневалась, чтобы Мэтт это заметил. Он
только пожал плечами, потом перевел взгляд на нее. "Что ж, почему бы и нет?" - подумала
она.
- А я, пожалуй, пойду, - сказала она вслух.
Попрощавшись с остальными у дверей клуба, она и Мэтт зашагали на север, в Россиз, где
в тени крытого моста на Келли-стрит располагалась "Арфа".
- Катрина вроде ничего, - сказала Эми, когда они прошли несколько кварталов.
- По-моему, тоже, - сказал он. - Немного напористая только.
- Мне кажется, ты ей нравишься.
Мэтт полуосознанно кивнул:
- Наверное, даже слишком. Но танцует она здорово, правда?
- Как ангел, - согласилась Эми.
На этом разговор выдохся, впрочем, как всегда.
- Джорди научил меня сегодня новой мелодии, - не выдержала наконец Эми. - Он не
помнит, откуда она взялась, но к концу "Килавельской джиги" она подходит просто идеально,
как там и была.
В глазах Мэтта сверкнул интерес:
- А как называется?
- Он тоже не знает. У нее какое-то гэльское название, которое он позабыл, но песня все
равно прелестная. В ля-мажоре, но в самом начале есть что-то такое, что начинает казаться,
будто это "ре". На бузуки будет звучать просто отлично.
Всю дорогу до "Арфы" они говорили только о музыке - безопасная тема. В какой-то миг
Эми вдруг поймала себя на том, что вспоминает концерт, который они играли несколько
месяцев тому назад, и историю, рассказанную Мэттом со сцены в качестве прелюдии к песне
"Она ушла, всего делов".
- А что он мог поделать, - рассказывал Мэтт о скрипаче, который отдал все, что у него
было, в обмен на мелодию. - Музыка суровая возлюбленная, ревнивая и требовательная,
можете мне поверить. Делай, что она прикажет, и получишь королевскую награду, не
сомневайся, но стоит позабыть о ней хотя бы один раз, и она тут же заберет назад все свои
дары, как будто и не было никогда. У парня, о котором мы споем, остались лишь обрывки
мелодии да огарки слов, и это истинная правда. Я сам видел такое.
И расхохотался, как будто хотел всего лишь повеселить аудиторию, и они заиграли, но
Эми заметила, что глаза Мэтта не смеялись. Теперь, как и тогда, она снова спросила себя, уж не
верит ли он всерьез в этот предрассудок, подобранный бог знает где.
Может быть, это и есть разгадка тайны Мэтта Кейси: боязнь потерять музыкальный дар,
если отдаст сердце другой. Может, он и песню ту сам написал, по крайней мере, она никогда
раньше такой не слышала. Он, правда, говорил, что услышал ее в Марокко от одного из диких
гусей, как называют ирландских экспатриантов, но ей что-то не очень в это верилось.
"Ты сам ее написал?" - вопрос так и вертелся у нее на языке, но тут "Арфа" показалась
из-за поворота, старина Джо Брин гостеприимно распахнул перед ними дверь, и возможность
была упущена.
Люсия поставила чай, когда они с Катриной вернулись в квартиру. Дожидаясь, пока он
заварится, они уселись на безногую софу, которая тянулась вдоль стены длинной открытой
студии, занимавшей большую часть квартиры.
Рядом с большой комнатой помещались маленькая спальня и крохотная ванная. Кухня
была в углу: старый облупленный холодильник, раковина и разделочный стол с плиткой, под
ними полки для хранения всякой всячины и маленький деревянный стол с пятью
разномастными стульями вокруг.
Низкий кофейный столик - деревянная доска поверх двух упаковочных ящиков -
примостился перед софой, на нем громоздились кипы журналов и пепельницы. На стене
напротив висели три высоких старинных зеркала, прижатые двадцатифутовой металлической
перекладиной, какие бывают в танцклассах. Еще две стены пестрели афишами разных
представлений, в которых участвовала Люсия, - от традиционного балета до эксцентричного
мультимедийного шоу, сценаристом и хореографом которого был один ее друг.
Когда чай был готов, Люсия принесла чайник и пару чашек к софе и пристроила их
поверх груды журналов. Налила чашку сначала для Катрины, потом для себя.
- Значит, ты его нашла, - сказала Люсия, возвращаясь на свое место на софе.
Катрина счастливо кивнула.
- Он точно такой, каким я его помню, - показала она.
- Где ты его видела? - спросила Люсия.
Катрина застенчиво улыбнулась в ответ, потом добавила: '
- Возле моего дома. Он играл там.
Ярко-синее пламя ее глаз стало чуть менее жгучим, когда она устремила взгляд на
противоположную стену, явно видя не афиши танцевальных шоу, но дикий скалистый берег
озера к востоку от города, почти в самом устье реки Далфер. Она перенеслась в прошлое, а
прошлое было похоже на сон.
Она плыла в глубине озера, когда его голос поманил ее наверх из холода и темноты,
которые она если и ощущала, то лишь как своеобразную болезнь духа; она поднялась к
лунному свету и закачалась среди пенных гребешков волн; она слушала, впивала в себя
золотистый перебор струн и вторящий им голос, любовалась певцом, пока он сидел на берегу,
такой красивый и одинокий. И печальный. Она слышала эту печаль в мелодии его песни,
чувствовала трепет одиночества в его голосе.
Странные существа, которые передвигались по берегу на своих занятных ногах-обрубках,
всегда вызывали у нее любопытство, но на этот раз она просто без памяти влюбилась. Она
подплыла поближе к берегу, положила на торчавший из воды камень руки, на них - голову, и
так смотрела и слушала.
Именно музыка завоевала ее сердце, ибо музыка была ее первой любовью. У нее были
четыре сестры, одна краше другой, их голоса могли вызывать лунный свет из камня, молоко из
груди девственницы, духов из холодных мрачных глубин, и все же ее голос, золотистый, как ее
волосы, сильный и чистый, как первая песнь жаворонка на заре, был еще прекраснее.
Но если его музыка очаровала ее, то его вид скрепил эти чары навсегда. Она жаждала
слияния их голосов, сплетения тел, но не двинулась из своего укрытия. Она знала: один взгляд
на нее оттолкнет его навсегда, ибо он увидит только чешуйчатый хвост той, у кого нет души, по
крайней мере такой, какие бывают у живущих на берегу.
Нет души, нет души. Ее сердце рвалось на части от любви к нему, но бессмертной души у
нее не было. Таково было проклятие всех озернорожденных.
Когда он наконец отложил инструмент и пошел по дорожке под соснами вглубь острова,
куда она никак не могла за ним последовать, волны сомкнулись у нее над головой, и она
вернулась в свой дом на дне озера.
Три ночи подряд приплывала она, и две ночи из трех он тоже был там, его голос, сладкий
как мед, покрывал шум волн, которые ветер гнал на берег, и с каждым разом она влюблялась в
него все сильнее и сильнее. Но на четвертую ночь он не пришел, не пришел ни на пятую, ни на
шестую, и тогда она отчаялась, поняв, что он ушел, растворился в широком наземном мире и
никогда уже к ней не вернется.
Родные не могли ей помочь; никто не мог ей помочь. Чешуя стала ей ненавистна, она
жаждала ходить по берегу, любой ценой, лишь бы быть с ним рядом, но с тем же успехом
можно было просить солнце не вставать или ждать, что ветер прекратит свое вечное движение.
- Любой ценой, - шептала она. Слезы текли по ее щекам никогда не ослабевающим
соленым приливом скорби.
- Марагри-ин, - отозвалось озеро, когда ветер поднял волну и бросил ее на берег.
Она подняла голову и устремила взгляд над пенными гребешками волн туда, где темные
воды становились еще темнее, облизывая вход в низкую пещеру, в которой жила озерная
ведьма.
Ей было страшно, но она пошла. К Марагрин. Та напоила ее колдовским зельем с
привкусом ведьминой крови, и оно превратило ее чешуйчатый хвост в пару стройных ножек;
невыполнимое желание Катрины было выполнено, но она заплатила за него своим голосом.
- Неделя и один день, - каркнула ведьма, прежде чем взять голос Катрины. - Столько
тебе отведено, чтобы завоевать его любовь и обрести бессмертную душу, иначе снова станешь
озерной пеной.
- Но как же без моего голоса... - Ведь именно песней надеялась она покорить его,
гармонией голосов столь совершенной, чтобы он не смог устоять. - Без голоса...
- Он первым должен заговорить с тобой о любви, иначе ты потеряешь свою бессмертную
душу.
- Но без голоса...
- У тебя будет тело; ничего другого тебе не понадобится.
И тогда она выпила кровь, которая обожгла ей язык; у нее появились ноги, но каждому ее
шагу суждено было отзываться болью такой острой, словно она ступала по раскаленным углям,
до тех пор, пока она не обретет душу; и она отправилась на поиски того, кого любила и за чью
любовь заплатила столь дорогой ценой. Так неужели же он не ответит на ее любовь до
истечения недели?
- О чем ты думаешь? - спросила Люсия.
Катрина улыбнулась и покачала головой. Этого она не могла рассказать никому. Он сам
должен произнести слова любви, иначе ее жизни придет конец.
В воскресенье Мэтт пришел за Катриной с опозданием. Отчасти в этом был виноват он
сам - так увлекся разучиванием новой песни, пленку с которой прислал ему друг из графства
Корк, что совсем потерял счет времени, - отчасти путанные объяснения Люсии, из-за которых
он чуть не заблудился, ища ее дом в Верхнем Фоксвилле.
Катрину это, кажется, нисколько не тревожило; она была просто счастлива его видеть, как
сообщили ее пальцы, двигаясь не менее грациозно, чем все ее тело во время танца.
- Ты не принес гитару, - сказала она.
- Я и так весь день играл. Подумал, лучше оставить дома.
- Твой голос... твоя музыка. Это дар.
- Ну да...
Он обвел глазами студию, увидел пару знакомых постеров, которые попадались ему
раньше в городе в переходах метро или на досках объявлений перед ресторанами и
музыкальными магазинами. Ни на одном из этих шоу он никогда не был. Танец его не увлекал,
в особенности современный, да и перформанс, которым занималась Люсия, тоже. Ее шоу он
однажды видел. Пятнадцать минут она каталась взад и вперед по сцене, с ног до головы
завернутая в коричневые бумажные пакеты, и все это в сопровождении музыкальной дорожки,
где на ритм мерно падающих капель накладывалось гипнотическое жужжание, время от
времени прерываемое хрустом шагов по разбитому стеклу.
Это определенно не в его духе.
Люсия не соответствовала его представлениям о творческой личности. Такие, как она,
обычно проходили у него в категории чокнутых. К счастью, она ушла на весь день.
- Ну так что, - сказал он, - пойдем на остров?
Катрина кивнула.
- Только не сразу, - добавили ее руки.
Она улыбнулась ему, длинные волосы струились по плечам. Одежда на ней была
позаимствована у Люсии - джинсы на размер больше, чем нужно, с пропущенным сквозь
петли для ремня шарфом, футболка с названием труппы, которого он никогда в жизни не
слышал, и те же самые черные китайские шлепанцы, что и накануне.
- Чем ты тогда хочешь... - начал он.
Не успел он договорить, как Катрина взяла его ладони и прижала к своим грудям. Они
были маленькие и твердые, сквозь тонкую ткань он чувствовал, как бьется ее сердце, трепеща
почти в самых его пальцах. Ее руки уже скользнули к его паху, одна нежно поглаживала его
прямо через джинсы, другая расстегивала молнию.
Она была нежная и любящая, ее лишенные какой-либо неискренности движения будили
желание, но Мэтта она застала врасплох.
- Слушай, - сказал он, - а ты уверена, что?..
Она подняла руку, прижала палец к его губам. Не надо слов. Только прикосновения. Его
член затвердел в узкой тюрьме джинсов, ему стало неудобно, но она расстегнула верхнюю
пуговицу и вытащила его наружу. Взяла его в свою ладошку, крепко сжала пальцы, рука
медленно заходила вверх и вниз. Она говорила без слов, открыв ему все свои чувства.
Мэтт отнял ладони от ее грудей и через голову стянул с нее футболку. Уронил ее на пол за
спиной у девушки, привлек ее в свои объятия. Ему показалось, будто он обнял волну, сплошное
серебристое движение и ласкающие прикосновения.
Не надо слов, подумал он.
Она была права. В словах нужды не было.
И он позволил ей увлечь себя в спальню Люсии.
Потом у него было так тихо внутри, как будто весь мир замер, время остановилось, и не
осталось никого, только они двое в объятиях друг друга, а вокруг сумеречные тени лижут
постель. Он приподнялся на локте и стал смотреть на нее.
Она, казалось, была соткана из света. Неземное сияние растекалось по ее бледной коже,
точно ангельский нимб, только сомнительно, чтобы в небе отыскался хоть один ангел,
способный познать сам и дать другому такое наслаждение, какое дала ему она. Или там все
совсем не так, как рассказывали в воскресной школе. Ее взгляд обещал ему все - не только
телесные удовольствия, но душу и сердце, - и на какое-то мгновение ему захотелось
открыться, отдать ей все, что он обычно вкладывал в свою музыку, но что-то внутри него тут
же захлопнулось и окаменело. Он вдруг вспомнил прощальный разговор, который состоялся у
него когда-то совсем с другой женщиной. Безголосая Дарлин, урожденная Дарлин Джонсон.
Несмотря на псевдоним, чрезвычайно одаренная вокалистка, выступала с одной местной
кантри-группой. Питала пристрастие к медленным танцам на посыпанном опилками полу,
галстукам-шнуркам, курткам с бахромой и долгое время к нему.
- Ты просто пустышка, - сказала она ему под конец. - Пародия на человека. Только на
сцене ты по-настоящему живешь, но вот что я тебе скажу, Мэтт, - весь мир тоже сцена, открой
глаза и увидишь.
Во времена Шекспира, может быть, подумал он, но не здесь, не сейчас, не в этом мире.
Здесь все только ранит.
- Отдавай ты хотя бы сотую долю своей преданности музыке другому человеку, ты бы...
Но он так и не узнал, каким, по мнению Дарлин, он мог бы стать в таком случае, потому
что просто перестал ее слушать. Отгородился от нее и начал думать об изысканных поворотах
мелодии, над которой работал в то время, пока Дарлин просто не встала и не ушла из его
квартиры.
Встала и ушла.
Он спустил ноги с кровати на пол и оглянулся в поисках своей одежды. Катрина
ухватилась за его руку.
- Что-то не так? - спросили ее пальцы. - Что я сделала неправильно?
- Ничего, - ответил он. - Ты ни в чем не виновата. Ничего не случилось. Просто я... Я
пойду, ладно?
- Пожалуйста, - умоляла она. - Скажи мне...
Но он повернулся так, чтобы не видеть ее слов. Оделся. Задержался у двери спальни, едва
не поперхнувшись словами, которые просились наружу. Окончательно повернулся к ней
спиной и ушел. Из комнаты. Из квартиры. От нее, плачущей на кровати.
Когда немного погодя Люсия вернулась домой, она застала заплаканную Катрину в
спальне, где та в одной футболке сидела на кровати и глядела в окно, не желая или не в силах
разговаривать. Так что она немедленно предположила самое худшее.
- Ах он сукин сын, - начала она. - Так и не появился, да? Зря я тебя не предупредила,
какой он козел.
Но руки Карины ответили:
- Нет. Это не его вина. Просто я слишком много хочу.
- Так он здесь был? - спросила Люсия.
Она кивнула.
- И вы поругались?
Плечи поднялись и опустились в ответ, точно говоря "что-то вроде", и Катрина снова
заплакала. Люсия обняла ее. Плохая замена, конечно, уж она-то знала, самой доводилось
испытать то одиночество, от которого страдала сейчас Катрина, но ничего другого предложить
не могла.
Мэтт пошел и сел на паром, который ходил из города на Волчий остров, словно,
отправившись туда, надеялся завершить какой-то ритуал, суть которого ни Катрина, ни он не
успели определить. Он стоял у края борта на верхней палубе, где ветер дул ему в лицо, и
вспоминал слова давно забытой баллады, просто чтобы прогнать все мысли о людях, об
отношениях с ними, о сложностях, которые при этом возникают, о Катрине.
Но в сумеречном небе и в пенной полосе за кормой, и позднее, на острове, в тенях,
крадущихся по газону, и в росчерках древесных ветвей на небе он видел только ее лицо. И все
слова всех песен в мире не смогли бы избавить его от чувства вины, которое льнуло к нему, как
репей к свитеру после прогулки по осеннему полю.
Он остановился у статуи русалочки, и, разумеется, даже у нее было лицо Катрины.
- Я не просил ее начинать, - сказал он статуе слова, которые должен был сказать еще в
спальне Люсии. - Так почему же, черт возьми, я чувствую себя таким виноватым?
Старая история, подумал он. Всё и все вечно хотят завладеть хотя бы частью твоей души.
А если это не удается, они заставляют тебя расплачиваться чувством вины.
- Я не пустышка, - сказал он статуе слова, которые должен был сказать Дарлин. -
Просто я не могу дать то, чего от меня хотят.
Статуя по-прежнему сидела, устремив взгляд на озеро. Сумерки тянулись невыносимо
долго, потом солнце полностью опустилось за горизонт, и вдоль дорожек острова зажглись
фонари. Мэтт повернулся и зашагал туда, где ждал паром, чтобы увезти его назад в Ньюфорд.
С Катриной он не встречался два дня.
- Прости меня, - были ее первые слова, пальцы задвигались прежде, чем он успел
заговорить.
В среду, далеко за полдень, он стоял в подъезде перед дверью в квартиру Люсии, сам не
зная, зачем он туда пришел. Чтобы попросить прощения. Объяснить. А может быть, попытаться
понять.
- Ты ни в чем не виновата, - сказал он. - Просто... все произошло слишком быстро.
Она кивнула.
- Хочешь войти?
Мэтт посмотрел на нее внимательно. Босая, она стояла в раме двери. Лившийся сзади свет
превращал ее цветастое платье в паутину, подчеркивая форму тела под ним. Волосы у нее были
теплого золотого цвета. Ему вспомнилось, как она лежала тогда на кровати, разомлевшая,
сияющая от любви.
- Может, лучше сходим куда-нибудь? - предложил он. - Погуляем или где-нибудь
посидим?
- Я только туфли надену.
Он повел ее к озеру, где они гуляли сначала по набережной, потом по пирсу до тех пор,
пока толпа не сделалась слишком густой, а тогда спустились на пляж и сели прямо у воды. Его
голос и ее пальцы почти все время молчали. Говорили они только о самых колоритных
персонажах, которые делили с ними пляж: придумывали истории их жизни, говоря руками,
чтобы их не подслушали, и веселились, стараясь перещеголять друг друга в самых немыслимых
подробностях.
- Где ты научился языку жестов? - спросила она его в какой-то миг.
- Мой кузен глухой, - ответил он, и чем дольше они говорили, тем ловчее двигались его
пальцы, вспоминая привычные когда-то движения. - Наши родители дружили, так что мы
часто встречались, и поэтому все в нашей семье умеют говорить руками.
Обедали они в кафе "У Кэтрин". Потом пошли в "Совиную ночь", еще один фолк-клуб
Ньюфорда, только располагался он прямо на территории университета Батлера, в студенческом
центре. На сцене был Гарв Маккаули, он играл на гитаре и печальным голосом пел, в основном
собственные песни.
- Ты гораздо лучше, - сказала Катрина Мэтту после первых двух-трех песен.
- Просто другой, - ответил он.
Катрина только улыбнулась и покачала головой.
Когда концерт закончился, он отвез ее назад, в Верхний Фоксвилль, и оставил у дверей
Люсии, целомудренно поцеловав на прощание.
В четверг вечером они пошли смотреть пьесу в Стэндише, небольшом концертном зале,
который пробавлялся тем, что предоставлял свою сцену то музыкантам, то труппе
репертуарного театра. Катрина была зачарована. Она никогда раньше не видела живых актеров,
да и вообще многое в этом мире, где она вдруг оказалась, было ей в новинку, а уж тем более в
компании Мэтта.
Было чуть больше одиннадцати, когда они вернулись домой. Люсия куда-то ушла, так что
вся квартира была в их полном распоряжении, но когда Катрина пригласила Мэтта зайти, тот
стал отнекиваться. Катрина ничего не поняла из его сбивчивых и невнятных объяснений. Ей
было ясно одно: дни уходят. Субботний вечер, последний назначенный ведьмой срок, был уже
недалек и приближался со страшной скоростью.
Когда он наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб, как в прошлый вечер, она подняла
голову, и их губы встретились. Поцелуй длился долго, их языки ласкали друг друга. Она
прижалась к нему, ласково провела руками по его спине, но он отшатнулся, и в глазах его
мелькнул страх.
"Почему ты меня боишься?" - хотелось спросить ей, но она уже поняла, что дело не в
ней одной. Его пугали любые близкие отношения. Его пугала ответственность, и не исключено,
что он просто ее не любил. Может быть, со временем он смог бы ее полюбить, но времени у нее
как раз не было. Дни проходили быстро; часы мчались как угорелые, в спешке налетая друг на
друга.
Она грустно улыбнулась и выпустила его из своих объятий, постояла, прислушиваясь к
его затихающим шагам на лестнице, потом медленно вошла в квартиру и закрыла за собой
дверь. Каждый ее шаг отзывался такой острой болью, точно ее маленькие ножки пронзали
кинжалами насквозь, и так было все время с тех самых пор, как она впервые ступила на землю.
Ей вспомнились волны, свободные, где движение не причиняло боли, но она отказалась от воды
и чешуи. На радость или на горе, теперь ее дом здесь, на суше.
Но в ту ночь ей снилась пена. Она собиралась у крутого берега рядом с ее былым домом,
когда ветер гнал озерные волны на скалы. Ее сестры плавали рядом, плача.
Во второй половине дня в пятницу Эми и Люсия сидели на скамейке в парке Фитцгенри и
наблюдали, как движутся автомобили по Палм-стрит. Девушки только что вернулись из
"Игрека", где полоскались в бассейне, и теперь потягивали кофе, купленный у уличного
торговца из тех, что с самого утра выстраивались со своими тележками на тротуаре вдоль
парка. Небо затянули тучи, в воздухе пахло дождем, но, несмотря на все мрачные прогнозы
синоптиков, за день не выпало ни капли.
- Ну, как дела у Катрины? - спросила Эми.
Люсия не то чтобы помрачнела, скорее ее лицо приобрело озадаченное выражение. Она
отхлебнула кофе, поставила чашку межд
...Закладка в соц.сетях
