Жанр: Триллер
Сибирская жуть 5. Тайга слезам не верит
... Могарычинск, переменил там много
родов занятий и в конце концов нанялся вышибалой в пивбар, где закрепился
надолго.
Из всей компашки в Малой Речке прижился разве что Динихтис, но и тот,
после всех приключений, в скромной роли частника, как говаривали в советские
времена, единоличника. Динихтис искал полудрагоценные камни в пещерах, делал
из них ювелирные украшения и продавал их в Карске. Тем он и кормился, с
божьей помощью, а Город Солнца, Нью-Малая Речка, так и оставался
непостроенным.
ГЛАВА 8
Самая древняя и самая короткая глава
1861 год
Свою редкую, необычную фамилию Динихтис получил от прапрадеда, а
прапрадед, Григорий Григорьевич, получил свою фамилию тоже способом редким и
необычным. О своем прапрадеде, давшем фамилию, кстати, Динихтис не имел
совершенно никакого представления. И к лучшему, что не имел! Потому что
умный человек не стал бы испытывать смущения от того, что происходит от
крепостного мужика... тем более, от мужика, который задолго до реформ
Александра-освободителя ухитрился сбежать из своей замордованной деревушки,
затерянной где-то меж высоких хлебов, березок и сосновых перелесков средней
полосы Великороссии. Но некуда правду деть... Не был Сережка Динихтис умным
человеком... По крайней мере, достаточно умным, чтобы гордиться своим
редким, необычным предком. Так что оно и к лучшему, что память о Григории
Григорьевиче стерлась, и Динихтис ничего о нем не знал.
О предке, давшем фамилию всему последующему роду, разные люди имели
весьма различное представление. Помещик Батог-Батыев считал Гришку просто
одним из бесчисленных и ничем не интересных двуногих орудий и полагал его
имуществом ценным только тем, что Гришка приносил оброк всегда вовремя, и
оброк не такой уж плохой.
Отец и мать полагали, что Гришка человек тароватый и хитрый, который
далеко пойдет; а жена и сыновья считали его человеком необыкновенного ума.
Про последних трех людей скажем прямо - для чего-для чего, а чтобы не
жениться на женщине умнее самого себя, Гришке ума вполне хватило. Младший же
сын принес с полей русско-японской войны расплющенную об его лоб пулю и
носил ее в брелке, долго рассказывая, какие японцы маленькие да дохлые, и
что пули у них тоже такие же.
Односельчане считали Гришку малым вроде и не очень умным, но упорным и
страшно упрямым - и это было, пожалуй, наиболее справедливое отношение.
Бурмистр же деревни полагал, что Гришка не только хитер, а еще и очень
подлая бестия, и что Гришка не просто зарабатывает деньги на оброке, а
пытается смыться оттуда, где по рождению просто обязан пребывать. Давно
известно, что нет страшнее палача, нежели холуй, поднятый до этой почетной
должности хозяином над такими же, каков был сам вчера. И несдобровать, ох
несдобровать бы Гришке, если бы шампанское, шпоры, атласные тряпки и
дуэльные пистолеты, жизненно необходимые в жизни истинного дворянина, не
росли бы в цене постоянно. И если бы Батог-Батыев не был обречен все это
приобретать, несмотря на рост цен, инфляцию и неблагоприятные погодные
условия.
Батог-Батыев очень страдал от мысли, что вот его еще недавним предкам
не стоило таких уж колоссальных усилий вести образ жизни, достойный
истинного дворянина. Но что поделать! На смену XVIII веку - веку изящества и
утонченности, веку Версаля и Зимнего дворца - пришел противный, упаднический
XIX век - век машин, денег и науки. Век, в который даже дворянам страшно
подумать! - даже дворянам надо было иногда напрягать мозговые извилины. По
мере того, как Батог-Батыев все больше прожирал наследие предков, его все
чаще посещала ну совершенно не дворянская мысль: а на что он будет завтра
пить шампанское?!
Лично Батог-Батыев с Гришкой не сталкивался, дел с ним не вел, и
никакого личного отношения к нему не имел. А парень своим оброком помогал
ему так и прожить, не напрягая извилины, не имея профессии, не делая
никакого полезного дела... словом, вполне по-дворянски. И потому
Батог-Батыев бурмистра не слушал, каждый год выписывал Гришке паспорт и
только увеличивал оброк.
А Гришка на увеличение оброка попросту плевал, потому что когда
Батог-Батыев требовал пять рублей в год, профессор в Москве платил Гришке
три рубля... причем вовсе не в год, а в месяц. Накануне освобождения помещик
озверел и потребовал двадцать рублей, но Гришка давно имел десять... тоже в
месяц, разумеется.
Вот профессор был о Гришке мнения самого своеобразного. С одной
стороны, лучшего лакея профессор и представить себе не мог и чрезвычайно
ценил Гришкину рассудительность, упорство и невероятную исполнительность.
"Это же не русский мужик! Это прямо немец какой-то"! - в восторге восклицал
профессор. С другой же... Да, была другая сторона, очень даже была!
Вот, скажем, у профессора возникла мысль, что его лакей должен
различать правую и левую стороны... Зачем это было нужно профессору, история
умалчивает, но вот - понадобилось. И столкнулся бедняга-профессор на пути к
реализации идеи с массой специфических осложнений...
К счастью, профессор знал классическую историю про поручика
Преображенского полка, который привязал к левой ноге солдат по пучку с
сеном, к правой - с соломой. И вскоре Гришка уже лихо показывал, какой глаз
и какое ухо у него левые... не хуже, чем солдаты Преображенского полка,
маршировавшие под самобытные команды: "Сено! Солома!".
Но у профессора появлялась еще мысль, что его лакей должен знать, в
какой стороне находится город Париж, и приходилось украшать людскую
стрелкой, нарисованной на полу.
- Гриша, так где у нас будет Париж? - внезапно спрашивал профессор.
- Сейчас в людскую сгоняю! - лихо отвечал Григорий и объяснял кухарке и
горничной:
- Опять их благородие забыли...
В таких случаях профессору-палеонтологу и приходили в голову довольно
странные ассоциации. Незадолго до того, как парень нанялся к нему,
английский коллега профессора, Роберт Мурчисон, выделил силурийскую
систему - по названию кельтского племени силуров, живших когда-то давно в
непроходимых лесах Южной Англии. Это уже потом леса вырубили, а силуры
научились прилично вести себя за столом, перестали раскрашивать тела в синий
цвет и вообще утратили национальную самобытность.
Кроме того, Роберт Мурчисон выделил еще и девонский период, который
наступил позже, и выделил его уже по названию графства Девон.
Силурийский период был страшно давно, задолго до племени силуров - не
много не мало, а 450 миллионов лет назад. Девонский - позже, всего 400
миллионов. Время, не слишком вообразимое для ума. Не было в те времена
никаких животных на суше, даже пауки и тараканы еще не появились на голой,
безжизненной земле. А вот в морях кипела жизнь, и плавала в этих морях
огромная хищная рыба, названная динихтис, длиной примерно 9 метров.
Девонский период и отличался от силурийского тем, что в девонском
периоде эта рыба уже была. Это была панцирная рыба. Внутренний скелет у нее
был слабый и маленький, и мышцы крепились к облегающему тело панцирю. Вместо
зубов у рыбы во рту, похожем на огромный клюв, сидели длинные и острые
пластины, а в огромном, очень толстом черепе располагался мозг, размером с
маленькую пуговицу или с мелкий орешек лещины.
Даже на профессора Погребнякова, который всю жизнь занимался тупыми и
дикими тварями, динихтис производил очень сильное впечатление.
- Динихтис... Истинный динихтис! - произносил порой профессор,
покачивая головой, по поводу какого-то студента. Впрочем, он как раз любил
студентов, любил своих собственных детей, и вообще всех человеческих детей,
так не похожих на вымерших миллионы лет назад тварей почти без мозга, с
тупыми и сонными взглядами, как у современного судака или, скажем, у дохлой
лягушки. Нередко, разбирая кости, скрепляя гипсом куски толстенного черепа с
хищно, злобно изогнутыми челюстями, профессор словно бы заглядывал в черные
глазницы тупой злобной твари, вся жизнь которой состояла в пожиранье других
и тоже очень тупых рыб.
Профессор вздрагивал, проводил руками по глазам и быстро выходил к
студентам, заводил с ними разговоры - со студентами, у которых были такие
высокие черепа с такими тонкими, изящными костями, наполненные превосходным
мозгом. У студентов были подвижные умные лица, и никто из них не лежал в
теплой воде, на дне теплого болота, подкарауливая добычу; и не сидел,
разинув рот посреди коридора, как живой капкан. Даже студенты, добывавшие
свой хлеб предосудительно: за счет богатых дамочек или картежной игрой добывали
пищу несравненно более сложными способами, чем это делали
ихтиостеги, динихтисы, стегоцефалы и прочие чудища, прилежно изучаемые
профессором.
В такие дни профессор с особенным блеском читал лекции, повествуя о
могуществе эволюции, и с чрезвычайным удовольствием, очень подробно
объяснял, почему давным-давно прошли времена этих чудовищных и тупых тварей.
Инспекторов и цензоров очень волновала эволюционная теория, и они
требовали, чтобы профессор не рассказывал ни о какой такой эволюции, ни о
миллионах лет, а преподавал бы все только так, как написано в Библии.
- Динихтисы! - орал возмущенный профессор.
Цензоры снимали лекции профессора, требуя утверждения начальством
эволюции, динозавров и древних рыб и земноводных.
- Динихтисы! - подхватывали студенты, пуляя в цензоров и инспекторов
тухлыми яйцами. Университет закрывали, наполняя его толпами казаков, чтобы
они не пускали туда профессоров и студентов.
Слово нравилось и казакам.
- Истинный ты динихтис, Карп Семенович, - говорил есаул казаку, - ты
пошто его, засранца, сразу саблей?! Ты его сперва нагайкой, а уж потом, если
не вникнет...
- А давайте, господа, все-таки позволим Чарльза Дарвина? - уговаривал
начальство ректор университета юбилейным голоском. - Перед Европой неудобно.
Нельзя же, в самом деле, быть такими... этими самыми...
И тоном ниже, почти шепотом, ректор заканчивал:
- Динихтисами...
- А чего они обзываются?! - возмущенно орало начальство. - Этими вот
самыми и обзываются! Тут только разреши! Только дай волю!
В результате начальство все запрещало: и динихтиса, и эволюцию. На
всякий случай запрещало и геологию, чтоб не мутить умы. А то вот миллионы
лет какие-то, звери какие-то странные, и никаких признаков начальства целые
геологические периоды.
Студенты били казаков, строили баррикады; казаки били студентов и
растаскивали баррикады; начальство увещевало студентов и науськивало
казаков; каждый резвился, как умел. В России вообще жить было весело.
Одним словом, профессор попросту затеял ругаться словом "динихтис", как
иные священники ругаются словом "анафема". С легкой руки профессора слово
прижилось. Герцен писал, что начальство в России и даже царская семья сущие
динихтисы, хуже всяких динозавров. Самарин писал, что динихтисов на
Святой Руси нет и никак быть не может, а вот в Европе с ее эксплуатацией
этого добра как раз навалом. Писарев ругал динихтисами феодальных клерикалов
и клерикальных феодалов. Действительный статский советник, министр
просвещения Дмитрий Толстой обругал динихтисом Писарева.
А профессор давно уже применял словцо в уютных домашних делах.
- Вот он, живой динихтис... - вздыхал профессор, огорченный тупостью
лакея. - Ну кто сказал, что ископаемый...
А Гришка засыпал, повторяя вслух звонкое слово.
В 1861 году Гришка получил свободу; земли у него было мало, и никакой
ценности она не представляла. Гришка не стал возиться с выкупом и просто
бросил свою землю, да и остался там, где был. Профессор жил как жил, и ему
было плевать, кто там и кого освобождает.
События освобождения куда больше волновали Батог-Батыева - уже потому,
что теперь он ничего не мог получить с Гришки, при самом даже и пылком
желании. Он и не получал, и спустя лет тридцать уже пожилой, плохо видящий
Гришка столкнулся около трактира с опустившимся, пьяным золоторотцем, вроде
бы где-то встречавшимся... Ну конечно же, это и был Батог-Батыев! Он так и
не научился никаким недворянским делам, прожрал и пропил сначала все
выкупные платежи, потом так же прожрал и пропил исторический вишневый сад
вместе с картинной галереей, семейными драгоценностями и библиотекой.
Прожирая и пропивая все это, он по-прежнему ничем не занимался и ничему не
учился, и результат был столь же печален, сколь и закономерен.
- Эт-то надо же, какой динихтис... - покачал головой Гришка Динихтис,
подавая барину на водку.
Нет! Не Гришка, а Григорий Григорьевич, он давно уже стал Григорием
Григорьевичем Динихтисом.
Так он и сослужил бывшему хозяину последнюю службу, продлив для него
еще на вечер возможность жить истинно по-дворянски: пить и есть и при этом
не работать, не учиться и не думать.
А тогда, в неясные времена великого освобождения, больше всего
волновало Гришку, что надо было выбирать фамилию! Его давно уже прислуга
звала Динихтисом, с легкой-то руки профессора.
- Буду Динихтис... - так и заявил он важному чину, которому предстояло
выдать паспорт новому гражданину Российской империи.
- Эт-то еще что такое?!
- А это рыба такая есть... Не верите, спросите господина профессора,
Погребнякова Иван Дмитрича.
- Так по рыбе ты и станешь прозываться?!
- Так а как же вот другие могут? И Карповы есть, и Осетровы. Только
карповых с осетровыми - пол-России наберется. А я один Динихтис буду...
- Гм... - только и нашелся что сказать важный чин. - Ну смотри... Не
раздумаешь?
- Нет, вашество... Я про то давно думаю.
- Ну, не передумаешь, приходи завтра. До завтра подумай еще.
Но профессор был глубоко прав, говоря об уникальной тупости и таком же
упрямстве лакея. Отступиться от своей блажи было для него смерти подобно.
Гриша Динихтис к важному чину пришел, не побоялся, не раздумал и сделал свою
кличку настоящей, законной фамилией.
И передал ее детям и внукам.
Первые шаги
13 августа 1999 года
Очень трудно объяснить, чем вызвал сомнения у Стекляшкиных Саша
Сперанский местный спокойный мужик, владелец ГАЗ-66...
Рекомендации? Так ведь были у него рекомендации. Каков бы там не был
Динихтис, а все-таки на Столбах был из той же избы, что и Стекляшкины. Одной
калошей их воспитывали, из одного котелка кашей кормили... Нет, такой не
подведет!
Тем паче, что Сперанского нашел Динихтис, но за Динихтисом-то стояли и
Хлынов, и Хрипотков, и многие, многие другие. Все, кого Стекляшкины знали по
Столбам, по избам и по песням у вечернего костра...
Деньги? Не такие и великие деньги запросил Сперанский - две тысячи, и
даже не долларов, а смешно сказать - рублей, и чуть ли не треть суммы должна
была уйти на бензин.
Поведение? Но Сперанский вел себя очень обстоятельно, надежно, и ничто
в его словах и действиях не могло бы насторожить самого подозрительного
человека. Спокойно, обстоятельно и строго договаривался он о деньгах, сроках
и условиях работы, просил гарантий, уточнял собственные обстоятельства...
Никак он не был жуликом, этот надежный, спокойный мужик.
Компетентность? Но и тут все было в порядке. И даже больше, чем в порядке! И
Стекляшкина, и Хипоню, и даже Ревмиру Алексеевну Сперанский совершенно
покорил знанием дорог, урочищ и вообще чуть ли не каждого куста во всем этом
секторе Саян.
Скажем, Стекляшкина хотела попасть на Красные скалы...
- А на какие вам Красные скалы?
- А что, есть разные?
- Конечно есть, и даже очень разные. Вы хотите ехать вверх по Малой, я
правильно понял? Но там есть две Красные скалы. Если вам на первую Красную
скалу, то ехать надо по одной дороге. Если до второй - то по совсем другой
дороге и вокруг. Между ними расстояния всего километра четыре, если по реке,
а если по дороге - десять.
- А к третьему месту?
- Если вам Красное Гнездо нужно, так это вообще километров двести
кругаля давать. Я готов, давайте сели и поехали, но вам про какое место
рассказывали? Что там есть?
- Ну что... Там должна быть не только скала. Нам сказали так - красная
скала, а из-под нее бьет источник. А вокруг - мягкая земля, принесенная
рекой. Там можно палатку поставить, можно жить. Где такие места?
- Ну, тогда не Красное Гнездо... Возле первой и второй Красных скал там
есть и мягкая земля, есть и ключи возле скал. Туда едем?
- Давайте туда! А как надо ехать?
- Значит, так... Лучше всего - ехать до базы Маралова. Базу он для
иностранцев строил. Там и домики есть, и баня, и сарай, и даже туалет.
База - это значит можно жить не в палатке, а в доме. Оттуда до первой скалы,
если пешком - три километра. Еще четыре - до второй. Надо вам - и палатку
нетрудно поставить, там живите.
- А разве нельзя ехать от базы - и до Красной скалы?
- До второй - можно, если сделать кругаля километров сорок, а по
прямой - никак нельзя. А к первой скале - не проедете.
- И вы не сможете проехать?!
- И я не поеду... Сами увидите, что там за дорога...
- А сколько езды до базы?
- Наверное, часа четыре.
- Тридцать километров столько времени?!
- Про километры мы не очень... А что четыре часа - это сами увидите.
- Ладно! Значит, завтра выезжаем?
- В шесть утра у вас буду.
- Нет-нет, только не в шесть! Мы ехали весь день, очень устали! Нам
необходимо отдохнуть, Саша... Вы же знаете, мужчинам надо отдыхать! - не
съязвить было выше сил Ревмиры Алексеевны. Саша только тихо ухмыльнулся,
никак не отреагировал на провокацию.
- Давайте позже... Вам же самим будет жарко.
- Ну-у... Можно подумать, вам не будет!
- Я привычный.
- Нам еще дождаться надо одного человека...
- Ну так я вас жду, и все тут. Машина к восьми будет готова.
Да, как будто все вполне в порядке, но какой-то этот Саша не такой... В
этой оценке, впервые за несколько дней, соприкоснулись сердца обоих
Стекляшкиных. И более того - по одним и тем же причинам. Опытные столбисты,
Стекляшкины волей-неволей пили из этих родников и делали, каждый сам по
себе, неутешительный вывод: никакой он, этот Саша, не таежник!
Таежник - это мужик, может быть, и крупный, и рыхлый, и с широкой
добродушной рожей... Это все может быть. Но таежник - это некоторая
небрежность в одежде: заплатки, дырки, штопка, косо застегнутые пуговицы.
Таежник - это аромат перегара, жуткая матерщина, стряхивание пепла
"Беломора" в недоеденный салат, некоторая помятость лица и, конечно же,
помятость биографии.
Саша, что называется, не дотягивал: уж очень обычный, заурядный...
Чистый, приличный, даже носки заштопаны. Ну, никакой таежной романтики в
человеке!
Повторялась история с выездом из Карска: надо было выехать в шесть,
договорились на восемь, прождали Бродова и выехали в час дня, в самое жаркое
время. И только первые пятнадцать километров дороги были похожи на дорогу, в
каком бы то ни было понимании. Через пятнадцать верст кончился разъезженный,
но хоть какой-то проселок. Или вернее сказать - проселок вел дальше, на
лесосеки, но с него пора было сворачивать. Дорога пошла круто вверх.
"Наверное, мне это все чудится... Машина не может идти под таким
углом..." - примерно так подумал Стекляшкин, когда кузов машины стал
подниматься... еще подниматься... еще... И всякий раз казалось, что
достигнут предел, что машина уже не сможет пойти, если кабина поднимется еще
выше, если машина встанет под еще большим углом. И всякий раз оказывалось может!
Еще как может! Уже примерно под углом градусов в сорок пять шел
грузовик, жутко взревывая мотором. Стекляшкину под стоны Хипони показалось,
что и под добрые шестьдесят.
Сидя в открытом назад кузове, Стекляшкин прекрасно видел только что
пройденный участок: серо-желтая пыльная лента, невероятно круто уходящая
назад. Невольно вспыхнул страх: если заглохнет двигатель... никакой тормоз
не удержит на такой невероятной крутизне! И податься некуда: с одной стороны
склон - каменистый, заросший кустарником. С другой стороны пропасть, из нее
торчат вершины кедров и елей. Стекляшкин подумал было, что в случае чего
надо прыгать... Но грузовик занимает все место на дороге! Нет места ни для
чего, кроме грузовика, и спрыгнувший будет сметен! И Стекляшкин стал
серьезно размышлять, можно ли лечь, вжаться в землю, чтобы пропустить
грузовик над собой? И получится ли прыгнуть прямо из кузова на склон,
вцепиться в деревце покрепче и повиснуть, пока грузовик пронесет вниз по
склону?
Но страхи страхами, а какой удивительный вид открывался! Провал, в
котором торчали деревья невероятных размеров, а за провалом - синие, все
более синие, все более высокие хребты, уходящие за горизонт. И солнце,
стоящее непривычно высоко, яркий-яркий свет. Все-таки юг!
Раза два переезжали ручейки, прыгавшие через дорогу, обрушивавшиеся в
провал. Подъем внезапно кончился, поехали по гладкому месту, даже с неплохой
дорогой. И сразу же - речка, летящая по камням, бревенчатый мост, галечные
отмели... И Стекляшкин сразу не сообразил, что это, лежащее на островке
посреди речки, вовсе не скальный выход, не холм, а тоже ствол дерева.
Грузовик вошел в воду передними шинами и встал. Озабоченный Саша стал
охлаждать перегретый мотор, пассажиры пошли прогуляться. Обрубок
колоссального дерева вызывал у Стекляшкина острое ощущение нереальности. Так
не бывает! Легко перепрыгнув на остров, Стекляшкин, далеко не карлик,
обнаружил свою голову чуть выше ушедшего в почву бревна. Владимир Павлович
пытался посчитать годовые кольца, получалось не меньше трехсот. Ревмира с
Хипоней исчезли куда-то, Саша озабоченно менял какие-то резиновые штуки в
моторе, от мотора валили клубы пара.
- Саша! Что, таких деревьев много?!
- Теперь - мало. Раньше было много, особенно там... И вот там.
Саша безошибочно махнул руками, показывая, где было много таких
огромных деревьев.
- Все вырубили? И не жалко было?
- Что вы! Наоборот, все бригады соревновались, кто найдет и свалит
бревно побольше.
- За большие платили лучше?
- Нет, просто каждый хотел, чтобы его бригада была лучше...
- И все вырубили?!
- Не все, конечно, но теперь таких близко от трассы не найдешь, надо в
тайгу забираться.
- А знаете, я как-то и не привык к таким большим деревьям. У нас под
Карском вроде бы и почва лучше... А деревья ниже, и намного.
- Да, у нас тут так! - заулыбался довольный Саша.
- Может, что-то вам надо помочь? Я шофер, немного понимаю... спохватился
Стекляшкин.
- Прокладки я уже сменил, теперь пускай остывает, - махнул могучей
рукой Саша.
Наверное, Стекляшкин и правда был натурой низменной, убогой, не
способной подняться до разреженных высот презрения к собственному народу.
Между ним и Сашей устанавливалась непрочная еще, но несомненная
эмоциональная связь, натягивалась ниточка взаимной симпатии.
- Ну, куда народ запропастился?!
А народ, оказывается, пошел собирать малину, увлекся...
- Вы бы осторожнее, тут медведи ходят. Они ведь тоже малину любят.
- А если ножом? - полюбопытствовал Хипоня. - Вот таким.
Саша задумчиво взвесил перочинный ножик на ладони, потрогал лезвие, так
же задумчиво забросил вещицу в кусты.
- Вы что?!
- Это не нож. Я вам настоящий нож дам.
И Саша вытащил из под сидения охотничий нож в деревянных, самодельных
ножнах. Нож длиной примерно в 30 сантиметров, сделанный из голубоватого
полотна циркулярной пилы, с хищно изогнутым лезвием, с иззубренным толстым
краем на противоположной стороне, с рубчатой текстолитовой рукоятью.
- Кинжал!
- Нет, не кинжал. Кинжал заточен с обоих сторон, а этот - с одной, вы
же видите. Это нож на медведя. Если что, подруга пусть бежит к машине, а вы
его в брюхо ножом.
- И что тогда?!
- А смотря куда попадете, с какой силой. И какой медведь, конечно. Если
размером с человека, молодой, то это вообще делать нечего. А если матерый,
пудов на двадцать, тогда дело будет жарким.
- К-как на двадцать?!
- Ну, здесь бывают и такие. Вчера вроде шатался у лесопилки, как раз
такой и был. ...Ну что, поехали?
Хипоня так и полез в кузов с отвалившейся челюстью. "Больше не будет
отставать!" - невольно подумал Владимир Павлович... И тут же, обожженный
догадкой, впился глазами в фигуру Саши, уже сидящего в кабине. Неужто Саша
обеспечил сейчас дисциплину на маршруте? Ведь ясно же, что за всю малину
Саян больше не сунется Хипоня никуда! Ай да Сперанский, тихий деревенский
мужичок...
И снова подъем, хотя и не такой крутой. И снова ручейки, пересекающие
трассу. Конец подъема... Стекляшкину казалось, что способность удивляться
атрофировалась у него навсегда. А тут вдруг под колесами раздался плеск, и
оказалось - ГАЗ-66 лихо едет прямо по руслу. Несколько километров дорога
была руслом мелкой речки с каменистым дном, потом от русла отошла, но опять
снова пересекала ручейки. Воды здесь было очень, очень много. "Горы ведь!
Они же перехватывают тучи!" - сообразил вдруг Стекляшкин. Наглядный пример
из учебника географии про круговорот воды в природе. "Потому ведь и деревья
здесь такие высокие! - сообразил Стекляшкин. - Влажно ведь!". И откинулся на
фанерный бок будки с особенным удовольствием. Он любил до чего-то доходить,
что-то понимать...
Около пяти часов пополудни машина встала окончательно.
- Приехали!
- А где база?
- Километра два отсюда. Дальше - пешком
...Закладка в соц.сетях
