Жанр: Триллер
Сибирская жуть 5. Тайга слезам не верит
... самым их носом и правда царит все это
средневековье... На обоих пахнуло чем-то диким первобытным, жутким. Как
будто им рассказали про человеческие жертвоприношения или про пляски голых
девиц под полной луной для лучшего урожая.
В Абакане повезло - удалось быстро пересесть на автобус до Минусинска и
ехали уже без приключений. Енисей в этом месте был непривычно быстрым,
узким, еще не принявшим в себя множество речек и речушек, не успевшим
разлиться двухкилометровой рекой по необъятной равнине. И сразу кончилась
Хакасия. Автобус поехал по местности, до смешного напоминавшей ту, которую
оставили ребята под самым Карском, на четыреста километров севернее:
сосновые леса на песчаных легких почвах, медленно текущие реки, полное
отсутствие голых пространств. И краски были другие, без пронзительной
хакасской синевы.
Не случайно именно здесь почти триста лет назад поселились русские
мужики, основали Минусинск и много сел. Хакасы почти не населяли сосновые
боры и тучные земли Минусинской котловины, на левый берег, в саму Хакасию,
русские не пошли.
За Минусинском трасса оказалась почти пустая. Четыре часа, - основной
поток транспорта схлынул. А немногие проезжие не торопились никого
подбирать. Не остановил свою иномарку, промчался мимо загорелый мужик в
спортивной рубашке, оглашая трассу воем Вилли Токарева. Не остановился
пожилой, солидный, в черной тройке, на "Волге". Правда, люди тут были
вежливые - руками показывали, что сворачивают, взять не могут.
Остановился дребезжащий "Запорожец" - пожилой учитель физкультуры из
Ермаков возвращался из Минусинска, от давно замужней дочери. И в шесть часов
ребята были в Ермаках, вместе с жесточайшей головной болью - от рева
двигателя и главным образом от рассуждений об упадке нравов и безобразий,
чинимых современной молодежью.
И все равно здесь чувствовался юг. И солнце стояло высоко, и деревья
были огромные, гораздо выше, чем под Карском. Такие тополя - как баобабы,
под кроной которых скрывается весь деревенский дом, - Павел видел разве что
под Воронежем.
Еще Павла поразили окрашенные в белый цвет домишки, а между ними долину
пересекала лесополоса из таких вот огромных деревьев, да еще с белеными
стволами - вид был совершенно украинский, в потоках яркого, пронзительного
света.
На холмах бродят огромные тени облаков, и вид вполне мирный, пока не
надвинулась хмарь. Надвинулась почти мгновенно, и непонятно даже - это от
движения машины или сама собой шла мгла, стена непогоды. С ревом обрушилась
сплошная стена дождя, дед притормозил - все равно дворники не справлялись.
Об машину, об стекло, об трассу колотились капли, как будто взрывались от
ударов. Во все стороны с силой летели фонтанчики. Павел не сразу успел
закрыть окно, и удивился - дождевая вода была теплой, как не во всякой реке.
Тоже яркая примета юга! Минут пять - и дождь уже прошел, стало парить.
Потоки воздуха колыхались, поднимаясь вверх вместе с водяным паром.
Местность становилась словно бы непрозрачной... Но скоро они уже ехали там,
где никакого дождя вообще не было.
Трудно сказать, где появилось ощущение юга... Во всяком случае, когда
выезжали с Солгонского хребта, его еще не было. А на подъездах к Абакану оно
появилось и не отпускало до конца.
А еще чувствовалась близость гор. Слишком неровная местность, и слишком
много везде камня. Очень заметно было, что чехол мягких пород, глины и песка
здесь много тоньше, чем под Карском. Вот оползень на склоне холма - и в
обнажении торчат огромные серые плиты, а не оплывшая глинистая яма.
Вот дорога углублена в склон холма, врезается в землю и видно, что
толщина слоя глин и песков от силы сантиметров тридцать, а дальше пошли
снова камни и окатанные слои гальки, но чаще - плитняк, начавшее разрушаться
тело горы.
И реки - мелкие, с каменистым дном. Только углубляется река - а книзу
идет уже твердое каменное основание, и реки петляют по нему - порожистые,
мелкие, извилистые, неспокойные.
В деревнях тоже то три пролета в ограде - из дерева, а один - из
плитняка. То ползабора из плитняка, то даже целая стена дома. Значит, камня
много, и он дешев.
Гораздо хуже дождя был, несомненно, сам дед.
- Ряздягаются... Представляете, вот тут все голо! Рубашечка такая...
или кофточка... только досюда, - похлопывал себя по животу активный старец,
для чего ему пришлось выпустить руль. Машина завиляла: заметалась, пролетая
в полуметре то от одной, то от другой канавы. - Вот до чего дошло! Живот по
самый пуп торчит, а то и ниже, почитай, по самые волосья! - Последние фразы
дед произнес напряженным, жадным голосом, и глаза у него полыхнули блеском
недобрым, бесовским и стали даже вроде совсем желтыми. - Ну куда такое дело
годится, а?! У нее и юбчонка только до сих пор! - быстро провел себя дед по
бедрам, тяжело задышал и так же быстро облизал языком губы. - Можно
подумать, советской молодежи делать больше нечего... Можно подумать, ей надо
вот так... раздеваться, чтобы наголо, и чтобы вести себя совершенно
свободно... как в ихней Америке!
Как не были наивны дети, напряжение деда передавалось им. А Ирина чисто
инстинктивно, подвинулась поближе к Павлу, свела поплотнее колени (что уж
вовсе глупо, если девушка в джинсах) и ссутулилась, пряча грудь, хоть
особенно и прятать было нечего.
Так и прошли эти сорок минут в тихом ужасе: дед вещал истины в
последней инстанции, дети шалели от его дурости, обалдевали от страха. Ирина
все сильнее жалела, что она девочка.
- Вас, ребята, в Ермаках куда?
- К автостанции... наверное.
Только тут Павел вдруг сообразил, что попасть в Ермаки - это же совсем
не то, что попасть в Малую Речку!
В древние советские времена от Малой Речки в Ермаки три раза в неделю
ходила "будка" - то есть попросту говоря, леспромхозовский ГАЗ-66 с фанерной
будкой в кузове и с сиденьями для пассажиров. Но во-первых, Павел не помнил,
по каким дням ходила "будка" и в какое время ждала на площади. А если бы и
вспомнил, ему бы это не помогло, потому что уже пять лет, как никакая
"будка" совершенно никуда не ходила.
В те же древние времена каждый день в Малую Речку ходила машина со
свежевыпеченным хлебом, а очень часто и с другими товарами. Но те же самые
пять лет назад магазин в Малой Речке прихватизировали. Владелец построил там
свою пекарню, а за товарами ездил нечасто и о поездках никого не извещал.
А попутки в Малую Речку ездили в среднем одна в две недели.
Из сказанного вытекало со всей очевидностью, во всей первозданной
красе, что спасение утопающих - дело рук самих утопающих: Павел с Ириной или
пойдут пешком последние полсотни километров, или все-таки найдут машину.
Вроде бы, несколько машин стояли здесь же, на автобусной площади. Даже Павлу
было видно, что элегическая небрежность поз и небрежная расхлябанность
слоняющихся вокруг шоферов вызваны желаниями прозаическими - найти седока,
да еще в месте, где найти его почти что невозможно. Поведение шоферов похоже
было на действия людей, стремящихся дождаться конца света... или, скажем,
огненного дождя.
- До Малой Речки поедем?
- Малая Речка?! Это же сто верст в горы! За триста еще подумаю, да и
то...
Пришлось подойти к другому "жуку" и поделиться впечатлениями: может
быть, у того, у первого, не все в порядке с головой? А то как же он не
знает, что в Малую Речку вовсе не сто, а всего полсотни верст, через
Раздольное?
Доказав таким образом, что знает и места, и расстояния, Павел мог
надеяться нанять машину за более приемлемую цену. Например, рублей за сто.
Этой суммы Павел с папой не предусмотрели, да что поделаешь? Зато
подэкономил на билетах...
- Я и сам хотел в ту сторону... Только мне, понимаешь, только до
Раздольного... И надо с братом ехать, вот... Стольник плати, и поехали.
С одной стороны, все было вовсе и не так уж плохо, появлялся шанс через
полтора-два часа быть на месте. С другой - перспектива оказаться в глухом
месте с этим жуликоватым типом и его братом... или там не братом, кто
разберет... Такая перспектива совсем не радовала Павла, особенно после
Белогорска и прочих приключений на трассе.
- Ладно, поехали.
- А деньги-то у тебя есть? - поинтересовался мужик очень уж небрежным
тоном. Павел прямо подскочил от такого.
- Деньги... Вот смотри, - показал Павел несколько смятых десяток.
- Мне сто надо.
- В Малой Речке мой отец сейчас, отдыхает. Будет тебе сто рублей, объяснил
Павел с максимальной убедительностью.
- Так твой же папа сейчас... - осеклась Ирина, встретив совершенно
бешеный взгляд Павла.
- Только сегодня его не будет - он на гольцах, - светски объяснил Пашка
Ирине. - А деньги-то я знаю, где.
- А твой батяня кто? - так же небрежно поинтересовался нанимаемый.
- Полковник милиции, начальник угро.
И Павел, и Ирина заметили, как местный жлоб внутренне подтянулся.
Проехали Раздольное, и на горизонте показались горы. Темные в это время
года, рыже-сине-голубые. В мае и начиная с октября вершины гор были бы
белые, но горы и так впечатляли. К восьми часам двенадцатого августа дети
проехали по улицам Малой Речки, и машина встала возле нужным им ворот.
- Ну, бери деньги...
По знаку Павла, Ирина выскочила из машины. Паша сунул водителю
сторублевку.
- А батяня?!
- У батяни я еще возьму. Ну, спасибо тебе, до свидания.
Вежливый Паша не преминул отметить выражение лица водителя, когда тот
понял - деньги-то у парня были... И мысленно погладил себя по головке за то,
что был так глубоко прав, обманув хитрого мужика. Впрочем, деятель не
собирался еще уезжать, он с интересом изучал, что то дальше будут делать его
юные друзья... А вдруг запросятся обратно?
Но главное было в другом, и этот мелкий жлоб уходил в прошлое,
проваливался, исчезал, становился неважным, вместе со всеми сегодняшними
попутчиками, от водителя грузовика до учителя из Ермаков. И весь
сегодняшний, мучительно долгий, такой увлекательный день уже почти ушел в
прошлое, почти исчез из жизни.
Главное же было в том, что перед смертельно уставшими, грязными, как
сто чертей, Павлом и Ириной высились ворота усадьбы Мараловых. И что мигал
ранний огонек в окне, звучали взрывы хохота, мелькали тени людей. Путь в
Малую Речку был пройден.
ГЛАВА 7
Строители города Солнца
1623 год. 1959 год. 1991 год
Немало насчитывается строителей Города Солнца в истории человечества. К
счастью, большинство потенциальных строителей так от теории к практике и не
перешли. К счастью и для себя, и для всего человечества, кстати.
В 1623 году сильно подозреваемый в ереси доминиканский монах Томмазо
Кампанелла выпустил в свет книгу "Город Солнца" и тем самым заложил основу
нового направления и в литературе, и в общественной жизни - европейской
коммунистической утопии. Сам он относился к своей выдумке со зверской
серьезностью и изо всех сил пытался уговорить Папу Римского и европейских
государей построить Город Солнца по его проекту. Строить город, в котором
власть будет принадлежать жрецам-ученым, а специальные надзиратели будут
определять, правильно ли ведут себя жители, не захотел, к счастью, никто.
Сказал ли это Томмазо Кампанелла Папе Римскому, история умалчивает - но вот
что наверняка известно, что благодаря решению Папы, помер он своей смертью,
а не от разочарования и тоски, и не был разорван на части людьми, павшими
жертвами подлых и страшных экспериментов.
Потом выдумщиков Городов Солнца было много - и оставшихся в рамках
чистой теории, и пытавшихся переходить к практике.
В числе пытавшихся строить Города Солнца, один причудливей другого,
оказался и самый прозаический тип: Николай Семенович Прорабов, начальник
Горлестрансрубпрубдопмом... и еще много всяких сокращений, не так и просто
все их вспомнить. Дело в том, что среди всего прочего, любил Николай
Семенович охоту, рыбалку и приятную жизнь на лоне природы, без груза всего,
что несет с собой цивилизация.
А поскольку возможности у Николая Семеновича, скажем так, превышали
средние возможности среднего советского человека, то и удовлетворять свои
потребности он имел возможность нестандартную. А из множества мест больше
всего любил Николай Семенович одно: где Малая Речка впадала в другую речку,
в Ой. Красота покрытых лесом гор, сияние солнца, гул реки поражали, и
начальник искренне предпочитал отдыхать здесь, а не в Ялте и не в Коктебеле.
К 1959 году сама память о лагере, стоявшем когда-то всего в тридцати
верстах от впадения в Ой Малой Речки, давно и прочно исчезла. Он сгинул
бесследно, это проклятое место, да и знали-то о нем немногие. Еще в тридцати
километрах ниже по реке стояло когда-то большое село Лиственка. Называлось
оно так по речке Лиственке, впадавшей в этом месте в Ой, и находилось как
раз там, где Ой вырывался из теснин на Плюсинскую равнину, становясь
равнинной рекой и удобряя своими мутными водами тучные земли, покрытые
сосновыми лесами.
В Лиственке удобно было вести обычное крестьянское хозяйство, а Саяны с
охотой, рыбалкой, сбором грибов и ягод тоже были совсем рядом.
Но начальство замыслило вовсе не восстановить умиравшую Лиственку, из
которой давно разбежалось почти все население. На уме было совсем другое...
Не говоря ни о чем другом восстанавливать Лиственку значило восстановить
что-то такое, что существовало и до тебя. И вовсе не ты создал это
восстановленное... А вот если построить новый поселок. Совсем новый, с
иголочки. Поселок, которого раньше никогда не было на свете - это вот да!
Это значит поступить, как Петр Великий, выливающий болотную воду из
ботфорта. Сидит, значит, Петр Великий на кочке, на стрелке Васильевского
острова, выливает воду из ботфорта, и кричит Меншикову:
- Слышь, Алексашка?
- Чего, мин херц?
- Город строить будем!
- Ага!
- Я т-те покажу "ага"! Здесь город строить будем!
- Так здесь же болота, мин херц!
- Без болот любой дурак тебе выстроит! А мы - и на болотах можем!
- Так вода же плохая... От болезней в животах помрет сколько!
- Нечо, Алексашка, не горюй, эти дураки помрут - а бабы новых нарожают!
Строить будем! Где я сижу, куда воду болотную вылил - там и центр города
будет!
Не будем утверждать, что разговор был именно таким, тем паче, что
историки передают его очень по-разному. Их версии очень расходятся в
зависимости от того, как они относятся к Петру, Меншикову, Российской
империи, Петербургу, а главное - к самой возможности строить где попало, без
плана, без серьезного расчета, по одной только воле первого и главного лица.
Отметим и то, что совсем еще неизвестно, строился ли Петербург на голом
месте и так ли уж без плана и без толку? Совершенно точно, что на месте
Петербурга и до Петра очень даже жили русские люди, да и план как будто
был... Но так уж вошла эта история в русскую культуру на века: как легенда
про основание города на пустом месте; там, где захотел царь. Где вылил воду
из ботфорта, там и основал он город. Проникайтесь, чувствуйте, если можете,
то подражайте.
Николай Семенович на легенде был воспитан и привык очень хорошо
относиться ко всему этому: Великий царь, ботфорт, грязная вода, громадная
империя, монаршая воля, миллионы мужиков, сотни тысяч смертей, а зато вон
как хорошо все получилось! Николай Семенович имел возможность подражать
Петру, пусть в самой малости, и уж случая не упустил. И на пустом месте
развернулось строительство - там, где Малая Речка сливалась с большой рекой
со странным названием Ой.
Сначала люди приняли решение, люди в кабинетах в Карске и даже в
Москве; почти все они никогда на видали Саян и даже не очень представляли,
как они выглядят и где находятся. Это были упитанные люди в галстуках и
светлых рубашках, одетые так, чтобы никто не заподозрил их принадлежности к
тем, кто работает руками. Большинство из них тоже были воспитаны на легенде
про Петра, выливавшего воду из ботфорта.
Эти люди дали полномочия и материальные ресурсы Николаю Семеновичу, и
закипела работа. Основали новый леспромхоз и стали разбивать лесосеки,
нанимать рабочих и перегонять технику. Основали промхоз, чтобы собирать
десятками тонн растущие грибы и ягоды, а зимой охотиться на пушного зверя и
медведя.
Всех, кто еще не сбежал из Лиственки в Карск и в другие, более
благополучные города и поселки, переселили в Малую Речку. Много людей из
других деревень и сел привлекли высокими окладами, новыми домами и
возможностью строить то, чего еще никогда не было.
Минул какой-нибудь год, а Николай Семенович уже гордо стоял в месте
впадения одной речки в другую, позировал то ли в позе Наполеона, то ли в
позе Петра. Как он понимал эти позы, так и позировал, разумеется.
В том, что сделали Петр Алексеевич и Николай Семенович, оказалось
неожиданно много общего. Петр Алексеевич мечтал построить рай - он
по-иностранному называл его парадиз, а построил город - столицу
крепостнической империи, по улицам которой каждый день с рассветом шли
солдаты, надсадно колотили в барабаны. "Вздуть огонь!".
На закате опять шли солдаты: "Туши огонь!". Вместо парадиза встал
город, треть населения которого составляли крепостные мужики и бабы, а
другая треть - солдаты (причем тоже из крепостных и те же самые рабы).
Город, в котором регулярно справлялись "торговые" казни - публичные порки
кнутом (да-да, то самое из Некрасова: "Здесь били женщину кнутом", все
правильно). А идея-то была ведь про парадиз.
Так же и Николай Семенович в воображении рисовал себе нечто
потрясающее, исключительное, а получился просто леспромхоз - с лесовозами,
рычащими по разбитым донельзя дорогам, с покосившимися заборами, обшарпанным
донельзя клубом, ароматами скотного двора и свалкой брошенной техники за
околицей. Леспромхоз как леспромхоз. Как говорят разлюбившие дамы: "Такой
же, как все".
Николай Семенович ждал, что жить и работать в Малой Речке будет так же
хорошо, как ему было хорошо ловить рыбу и стрелять глухарей на месте будущей
деревни. Что будет... он сам определенно не мог бы сказать, что именно будет
и чем Малая Речка должна отличаться от других деревень, но точно знал: будет
что-то необычное и очень, ну очень хорошее! А после получки треть рабочих не
являлась на работу (как везде); и молодежь так же била морды и безобразно
тискала подружек на танцульках; и так же возвращалось стадо; и так же парни
после армии прилагали все усилия, чтобы не вернуться в леспромхоз, кроме
самых тупых разве что.
Разница же между замыслом Петра Алексеевича и замыслом Николая
Семеновича состояла в том, что Петр Алексеевич все-таки хоть немного думал,
что он делает, слушал хоть чьи-то советы и руководствовался все-таки не
только собственной блажью - и получился все-таки город необычный,
интересный, способный жить уже своей собственной жизнью.
А Николай Семенович никого не слушал, кроме советского начальства, и не
руководствовался ничем, кроме мнения и воли людей этого круга. Ну, и
построил деревню, которая отличалась от остальных только одним: необычайной
красотой места расположения и всех окрестностей деревни. А сама была... Ну
да, как все.
И вообще он был как все, наш основатель нового парадиза. Очень он был
невыразительный, неинтересный, наш Николай Семенович, как и подобает
представителю советской номенклатуры - так сказать, плоть от плоти, кость от
кости.
То есть он обладал, конечно, необходимыми причудами и блажью, как и
подобает уважаемому, солидному, ценимому всеми представителю этой самой
номенклатуры. Например, очень не любил длинных тостов, и случалось, грубо
обрывал тамаду, если он затягивал процесс... если, конечно, тамада был такой
человек, которого можно прервать. И если за столом не было того, кто важнее
Николая Семеновича и кто как раз любил длинные тосты.
Еще он любил оперетту, любил охоту и рыбалку. И не любил, неизвестно
почему, париться в бане. Мыться любил, а вот париться - нет. Пожалуй, все
особенности Николая Семеновича перечислены... Да, как будто уже все. И во
всех остальных отношениях ничем не выделялось его лицо из всех остальных
номенклатурных лиц - такое же невыразительное, мягкое, пожалуй даже, и
ничтожное. В чем, конечно же, Николай Семенович совершенно не был виноват. И
понять суть своей жизненной ошибки он тоже не был и тоже виноват в этом не
был совершенно.
Загрустивший Николай Семенович стал употреблять водки чуть больше, чем
следует ее употреблять руководителю, и все чаще и под разными предлогами
выбирался в Малую Речку. И рыбачить, и охотиться, и просто так, посидеть под
высокими ивами на берегу Малой Речки, стремительно вливающейся в Ой.
"Не то, не то...", "Совсем сдал Николай Семенович", - шептались
сотрудники Управления, и в зависимости от того, как они относились к
начальнику, в их шепоте было больше то злорадства, то сочувствия.
А Николай Семенович так и помер на своей любимой лавочке в месте
слияния речек, и даже неизвестно, когда именно. Сел с утра, закинул удочки,
сидел. Он и раньше часто не проверял удочки. Так просто закинет и сидит; в
свои шестьдесят с небольшим он стал уже совсем, совсем старенький. Подошли к
Николаю Семеновичу, чтобы позвать его обедать, а он уже холодный.
На поминках, среди всего прочего, прозвучало и то, что был он человек
очень русский... И мало кому пришло в голову, что и помер-то он так рано,
едва за шестьдесят потому, что был он очень русским человеком. Выдумать свой
парадиз, воплотить его в жизнь, убедиться, что реальность не похожа на
сказку и помереть от разочарования - разве это не по-русски?! Ни на Востоке,
ни на Западе так не умеют... Но эта мысль совсем не прозвучала ни в
официальном некрологе, ни на поминках.
Вторая попытка построить Город Солнца в одной отдельно взятой деревне
Малая Речка относится к совсем другой эпохе и связана с совсем другими
людьми. Интересно только, что поползновение возводить Город Солнца опять
связано с той же деревней.
Все дело в том, что в Малой Речке часто появлялись туристы. Время для
праздного шатания у интеллигенции хватало, денег тоже, а место было
красивое, интересное. И не всем же ехать отдыхать к теплому морю или в
дежурные туристские места, в старые города Европейской России, Грузии или
Прибалтики?! Тем более - Саяны, есть скалы, и на эти скалы можно лазить. А
ведь лазить на скалы - одна из традиций Карской интеллигенции!
Дело в том, что на правом берегу Енисея торчат огромные останцы
исключительно твердых пород. Вода и ветер унесли остальное, оставив эти
свидетельства времен, когда не было еще современной долины Енисея. Скалы
древние, красивые, их прекрасно видно и с левого берега Енисея, с территории
города. А впечатлительные люди легко могут заметить, что скалы похожи - одна
на голову старика, другая - на сидящего орла, третья еще на что-то. Их так и
стали называть - Дед, Беркут, Перья и так далее. Столбы считаются памятником
природы, про них пишут даже в справочниках и в энциклопедиях. Есть названия
и непристойные, но их-то не упоминают в справочниках.
Лазить на Столбы - занятие нелегкое, опасное, и занятие это на
любителя - тем более, что никакого нет смысла в этом залезании, кроме чисто
спортивного. Лезть по страшной крутизне, висеть на страховке, рисковать
слететь на десятки метров вниз, на камни, - и все это ради удовольствия
"пройти участок" или "сделать стенку" на несколько секунд быстрее
предшественников... Да, это очень на любителя! Причем в основном на такого
любителя, которому больше особенно нечем заняться.
На Столбы лазили еще в прошлом столетии. На одном Столбе некий студент
написал даже огромными буквами крамольное слово "СВОБОДА", и жандармы не
могли его стереть, потому что не умели лазить. Это было очень назидательная
победа революционных сил над реакционным жандармским корпусом. А что
особенно удивительно - так это как раз стремление жандармов залезть и
стереть надпись. Интересно, что сделали бы студенты, если бы жандармы просто
пожали плечами и не стали бы бесноваться под крамольной надписью, у подножия
недоступных реакционным силам Столбов? Трудно сказать... По крайней мере,
трудно представить себе лучшую антиреволюционную агитацию. Революционеры
прыгают, стараются изо всех сил, а реакционные силы их попросту
игнорируют... Старушку переводят через улицу, ищут деток, потерявшихся у
нерадивой мамаши, ловят карманника...
Но увы! Жандармы, как оказалось, мыслили так же, как студенты, и
стереть надпись стало у них идеей фикс. Впрочем, быстро выяснилось, что
верна и другая закономерность. Не успели бывшие студенты вкусить власти, как
стало очевидно - и они мыслят в точности так же, как самые тупые и злобные
жандармы Российской империи.
Столбы хорошо видны из города, но долго, очень долго надо ехать до
них - несколько часов. Через Енисей плыли на лодках, или шли через понтонный
мост. До деревни Бузинной добирались часа за четыре пешком, часа два на
лошадях. Ну и оттуда еще столько же до Деда и до Первого Пера. На Столбах
стали строить избы. Первые избы построили еще до I Мировой войны,
последние - где-то в 1960-е годы. Собиралась группа любител
...Закладка в соц.сетях
