Жанр: Триллер
Герой по вызову
... хвосту, суют ему под нос ствол кольта, или выплескивают
горячий кофе в лицо, но лицо Клинта Иствуда на протяжении всех этих зверств сохраняет лишь
одно выражение - крайнего раздражения .
Но потом эти бандюги заходят слишком далеко. Они убивают его жену и детишек, или
оскорбляют его старушку-мать, или харкают на его любимый сапог из шкуры мустанга. В
общем, что бы там ни случилось, это становится последней каплей, той последней соломинкой,
которая ломает хребет терпеливому верблюду по имени Клинт Иствуд. И в этот момент на его
лице возникает другое выражение - озлобленности .
Тут он впадает в слепую ярость и мочит одного за другим всех негодяев.
После ночного заплыва в Ла-Манше я постоянно ощущал крайнее раздражение.
Но теперь я обозлился. Что ж, эти гады сами накликали беду на свою голову.
Глава 14
Мы добрались до Кабула спустя два часа после рассвета двадцать четвертого ноября. Мы
триумфально въехали в город верхом - я в тюрбане, с винтовкой на плече и с русским
царь-пистолетом на поясе, а Федра в мужском платье и с армейской фляжкой и немецким
пистолетом на поясе. Я потянул за уздцы, и наш конь благодарно запрядал ушами и опустился
на колени. Мы спешились. Конь так и застыл в коленопреклоненной позе. Ругать я его ругать
не стал, мне было удивительно, как это он вообще не пал замертво.
Мы украли этого коня. Согласно семейному преданию, мой пра-пра-прадядюшка
занимался тем же промыслом в вольном штате Вайоминг, а впоследствии, насколько мне
известно, стал единственным в Западном полушарии Таннером, окончившим свои дни на
виселице. Такого рода скелет в фамильном шкафу заставляет нас, Таннеров, с опаской
относиться к конокрадству, но тот чудак, у кого мы угнали эту конягу, просто не оставил нам
другого выбора.
На дороге нас нагнал всадник - рослый афганец с военной выправкой. Усы афганского
кавалериста грозно топорщились, а глаза грозили просверлить во мне две дыры. Я изъявил
желание приобрести у него лошадь. Он ответил, что животное не продается. На что я сказал,
что заплачу ему золотом тройную или даже пятерную цену. Он ответил, что золото ему ни к
чему, а вот конь очень даже нужен. Я пообещал ему оплатить дорожные расходы до Кабула. Он
заявил, что держит путь только до своей деревни, что в нескольких милях отсюда. Тогда я
предложил взять у него коня в аренду с тем, чтобы он потом смог в любое удобное для себя
время забрать животное в Кабуле, и посулил возместить золотом все его неудобства. Он
заметил, что если бы ему понадобилось мое золото, он мог бы просто-напросто дождаться,
когда я и моя женщина умрем от жажды, и вернуться.
Тогда я вынул русский пистолет и приказал ему слезать с коня, добавив, что в противном
случае пристрелю его как собаку. Кавалерист обратился за подмогой к своей винтовке, а я
нажал на спусковой крючок и отстрелил ему мочку. Он приложил палец к раненому уху,
удостоверился, что на кончике пальца осталось пятно крови, и спрыгнул со своего коня.
- Ты метко стреляешь, kazzih, - уважительно признал он. - Мой конь - твой.
Он отдал мне также винтовку, одежду и фляжку с водой. Я постеснялся признаться, что
никакой я не меткий стрелок. Целился-то я ему вовсе не в мочку, а в лоб, потому что когда на
моих глазах здоровенный мужик вынимает винтовку с явным намерением меня пристрелить,
хочется не просто попугать его, а нанести урон посерьезнее. Так что этому афганцу просто
повезло, что я промазал.
Выяснилось, что Федра никогда в жизни не каталась на лошади. Я сначала посадил ее
боком, чтобы она свесила обе ноги, но после нескольких миль ей это надоело, и она перекинула
ногу через спину коня, усевшись как полагается. Я сидел позади Федры и наблюдал за ней, и
через несколько минут разгадал ее задумку. Дыхание ее участилось, и в такт подпрыгиванию
нашего скакуна она тоже начала подпрыгивать, вовсю работая бедрами и издавая тихие
протяжные стоны, а потом наконец издала громкий вопль и рухнула на шею коню, вцепившись
ему в гриву.
Всю дорогу до Кабула она этим занималась.
Прибыв в столицу, мы оставили утомленного коня на какой-то улочке и сбежали.
Полагаю, бросать лошадей на произвол судьбы -занятие дурное, и наверняка есть какой-то
закон, запрещающий это делать, но во-первых, коноизбавление вряд ли гнуснее конокрадства и,
во-вторых, есть у меня ощущение, что кто бы ни прибрал этого коня к рукам, поступил не хуже
нас. Что касается меня, то я просто мечтал поскорее избавиться от этой лошади. Я себе натер
седельные мозоли, так это, наверное, называется. Впрочем, никакого седла у этой коняги не
было, так что скорее можно сказать, что я заработал конскоспинные мозоли, если конечно
таковые существуют. Во всяком случае, в моей практике я с ними столкнулся впервые. В
общем, я ковылял, морщась от боли и широко расставляя ноги, и чувствовал себя прескверно.
Федра тоже немного ходила врастопырку, но уж не знаю, чем это было вызвано -
многочасовой ли поездкой верхом или двухмесячным пребыванием в анарадарском борделе.
Кривизна ног - профессиональное заболевание maradoosh.
- Я буду скучать по этой лошадке, - призналась Федра по дороге к дому Амануллы.
- Не сомневаюсь!
- Никогда не думала, что между лошадью и человеком может установиться такая тесная
связь.
- Ну да, связь!
- Я имею в виду...
- Я знаю, что ты имеешь в виду!
- Эван, это сильнее меня.
- Да уж понятно.
- Мне только надо...
- Понятно.
- Ты ж всегда меня хотел. В Нью-Йорке, у себя дома...
- Да уж помню.
- Я только...
- Перестань.
- Может быть, мне лучше покончить с собой?
- Ну, давай!
- Эван, ты это серьезно?
- Что? - Тут я отвлекся от своих мыслей. - Нет, не стоит. Я просто задумался о
другом. Не надо кончать с собой. Все будет хорошо. Поверь мне. Все наладится.
- Но ты меня не хочешь. Ты проехал полмира, чтобы спасти мою жизнь, и теперь ты
меня совсем не хочешь.
- Я себя пересилю.
- Ты меня терпеть не можешь!
- О боже. Да нет же!
- Нет, я понимаю. Ты проехал тысячи миль, ты забрался в самую глушь Афганистана,
чтобы спасти меня от удела худшего, чем смерть, и вот ты понял, что в душе я самая настоящая
шлюха. Ведь так?
- Нет.
- Так, так! - канючила она.
Тут я рассвирепел и заорал:
- Да можешь ты хоть минуту помолчать? Этот хренов городишко кишмя кишит
русскими. За каждым углом притаилась шайка сумасшедших кровожадных русских. Во всем
этом дурацком городе у меня есть только один добрый знакомый - человек, который одолжил
мне машину. И теперь я вынужден ему сказать, что машины больше нет и что он ее больше
никогда не увидит...
- А ты не говори!
- Заткнись. Мне необходимо ему сказать. Потому что тогда он разозлится на русских, и
следом за ним половина жителей этого города тоже разозлится на русских. А потом мы вдвоем,
Аманулла и я, призовем толпы разъяренных кабульцев выковырять русских из всех дыр и
повесить их на уличных фонарях, хотя есть у меня подозрение, что в этом безумном городе на
всех русских фонарей может не хватить... И все это мне надо провернуть так, чтобы не
получить пулю в лоб и чтобы ты не получила пулю в лоб. И чтобы мы с тобой смогли слинять
отсюда к чертовой матери! Теперь ты понимаешь, о чем я толкую?
- Кажется, да...
- И ты понимаешь, что мне надо думать о вещах чуть более важных, чем твой зуд между
ляжек!
- Я...
- Пошли!
Амануллы дома не оказалось. Мы нашли его у "Четырех сестер". Он обгладывал баранью
ножку.
Пока он ел, я поведал ему о поездке на автомобиле с самого начала и до самого конца.
Когда до него дошел смысл сказанного, это произвело на него такое сильное впечатление, что
он даже перестал жевать. Более того, он утратил аппетит, хотя на кости еще оставались
ошметки мяса. Он шваркнул костью по столу и страшно заорал. Посетители распивочной в
ужасе уставились на него.
- Попытка подоврать основы государственного строя в нашей стране - это позор! -
вопил Аманулла.
Ропот пробежал по столикам.
- Попытка покушения на жизнь моего юного друга и его возлюбленной - это
варварство! - продолжал греметь он.
Вокруг нас собралась толпа. Люди одобрительно кивали и подбадривали его криками.
- Но уничтожение моего автомобиля! - Аманулла перешел на визг. - Уничтожение
моего автомобиля! МОЕГО АВТОМОБИЛЯ!
Толпа скандировала и топала ногами в знак согласия.
- Литр бензина на пять километров ! - стенал Аманулла.
Толпа ринулась прочь из распивночной.
- Автоматическая коробка ! Не нужно даже дергать за рычаг !
Толпа запрудила всю улицу.
- Зимние шины !
Толпа росла как на дрожжах. А я вдруг заметил в темном углу болгарина с черной
бородой.
- Вон один из них! - крикнул я. - Не дайте ему уйти!
Ему не дали уйти. Мужчины и женщины, истерично визжа, схватили болгарина за руки и
за ноги и растерзали. Дети побежали играть его головой в футбол. А толпа, озверев от вида
крови, устремилась к советскому посольству.
- Виниловые чехлы ! - причитал Аманулла. - Печка ! Радио ! Аварийный тормоз ! Ну и
мерзавцы !
Афганская полиция при поддержке армейских частей взяла город под полный контроль.
Советское посольство оказалось в кольце осады. Толпа и полицейские вполголоса
обменивались репликами.
Полицейские смешалась с толпой.
Солдаты смешались с толпой.
- Вперед! - орал Аманулла. - За наш Кабул! За Афганистан! За свободу и
независимость нашей родины! За нашу жизнь и честь! За мой автомобиль !
Не хотел бы я оказаться на месте этих бедняг русских.
Я сидел на траве скрестив ноги. На мне была белая набедренная повязка. Обеими руками я
сжимал желтый цветок, чье название было мне неведомо. Я знал, что имена и названия
иллюзорны и что надо стремиться узнать не наименование, но глубинную сущность цветка, а
через эту сущность постичь цветочность себя самого и самость вселенной. И я излил себя
самого в цветочность цветка, после чего время отворило свои врата и потекло точно вино, и я
стал цветком, а цветок - мной.
Маништана сидел возле меня скрестив ноги. Я отдал ему цветок. Он устремил свой взор
на самое дно его чашечки и долгое время хранил молчание. Потом вернул цветок мне. Я
уставился на него.
- Медитируешь? - спросил он.
- Да, - ответил я.
- Эта красота, этот цветок - и ты медитируешь об этом в безмятежной тишине моего
ашрама, ты ощущаешь красоту, и она становится частью тебя, равно как и ты в свой черед
становишься ее частью. Есть три составных части красоты. Есть красота, которая существует
осязаемо, есть красота, которая существует неосязаемо, и есть красота, которая осязаема, но не
существует.
Я продолжал созерцать цветок.
- Ты медитируешь и твое сознание исцеляется.
- Исцеляется!
- Ты вновь обретаешь здоровье.
- Мне гораздо лучше. Рвота уже прекратилась.
- Это хорошо.
- Я снова могу концентрировать внимание. И меня уже не бросает в холодный пот.
- Но ты же не спишь!
- Нет.
- Значит, ты не вполне исцелился, - заявил Маништана.
- Вряд ли это поддается исцелению.
- Человек должен спать. Ночь дана нам для сна, а день для бодрствования. И между
ними нет пустых промежутков. Точно так же как Высшая мудрость вселенной не дала нам
промежутка между сном и бодрствованием, или между инь и янь, или между мужчиной и
женщиной, между добром и злом. Это принцип дуализма.
- Это моя особенность. Давным-давно на одной уже позабытой войне меня ранили. Силы
света отняли у меня способность сна, и лишь они способны мне ее вернуть.
- Совершенный человек спит ночью, - сказал Маништана.
- Никто не совершенен! - возразил я.
Я нашел Федру в саду у водопада. Она нюхала цветок. Ее глаза были закрыты, и она,
сжимая цветок обеими руками, сидела в позе эмбриона. Ее нос был погружен внутрь цветка и
со стороны могло показаться, что она пытается вдохнуть не только аромат, но сами лепестки,
тычинки и пыльцу.
- Добрый тебе день, - сказал я.
- Я цветок, Эван! А цветок - это девушка по имени Федра.
- Красота - это цветок, а цветок - девушка.
- Ты тоже красивый!
- Все мы цветы, которым суждено уподобиться цветам.
- Я люблю тебя, Эван!
- Я люблю тебя, Федра!
- Мне стало лучше.
- И мне.
- Мы оба мелем какую-то чушь. Мы говорим, как этот Маништана. Мы
разглагольствуем про цветы, про красоту вещей, про чудность и цветочность наших святых
душ.
- Это правда.
- Но мы уже выздоровели! - Она села прямо и скрестила ноги. - Эван, теперь я знаю,
что случилось со мной в той стране. Я была с мужчинами. Со многими мужчинами каждый
день, много дней подряд. Я это знаю, но вспомнить ничего не могу.
- Тебе повезло!
- Эван, я знаю, что мне это нравилось, что это была болезнь, я знаю, что была тяжело
больна, находясь в непреодолимой власти сил янь, и что ты, прикоснувшись ко мне, тоже
заболел. Я это знаю, но вспомнить не могу.
- Есть части жизненности нашей жизни, которые мы должны знать, но не помнить, а есть
части жизненности нашей жизни, которые мы должны помнить, но не обязаны знать.
- Маништана вчера говорил мне про это. Или про что-то похожее. Бывают минуты, когда
мне кажется, что в словах Маништаны важен не смысл, а их приятное звучание для уха.
- Это вообще свойство человеческой речи. На слушателя как правило большее
впечатление производят не сами фразы оратора, а издаваемые его гортанью звуковые вибрации.
- Эван, мне так спокойно, мне так хорошо!
Я поцеловал ее. Рот Федры подобен был меду, корице и имбирю, яблочному сидру,
левкою, пенью утренних пташек, мяуканью котят, лепесткам розы. Дыхание ее было подобно
ветру в листве, шороху дождя по соломенной крыше, пламени в камине. Кожа ее была как
бархат, как лайка, как хлопковый шарик, как атласный пояс, как шелковое одеяло, как лисий
мех. Плоть ее была как пища и питье. Тело ее было моим телом, а мое тело - ее телом, и гром
загремел над вершинами гор и вспышки молний заметались по небу словно перепуганные
овцы.
- Ах! - прошептала она.
Ее тело слилось с моим телом, мое тело - с ее телом, инь и янь, тьма и свет, восток и
запад слились воедино. Харе Кришна! Харе Кришна! Харе рама, харе рама! И сошлись полюса
земли...
Ом!
- Такого еще не было! - изрекла Федра Харроу.
Бусинка пота покатилась по склону ее алебастровой груди. Я слизал бусинку кончиком
языка. Она замурчала. Тогда я стал слизывать невидимые капельки пота. Она хихикала и
мурчала.
- Такого еще не было, - повторила она. - Несколько минут назад я думала, что мне
хорошо, а получается, я и не знала, что такое хорошо. Ты меня понимаешь?
- Более чем когда-либо.
- Мне даже не нужно лопотать, как Маништана. Его, конечно, забавно слушать, но я
понимаю, что он просто пудрит мозги. Хотя цветы и впрямь очень красивые.
- Цветы изумительные!
- Но только можно малость свихнуться, если целыми днями ничего не делать, а только
любоваться цветами.
- Верно.
Я обнял ее и притянул к себе. Федра приоткрыла рот в ожидании моего поцелуя. Мы
заключили друг в друга в объятья.
- Эван! То, что сейчас было... Это что-то!
- Необязательно это обсуждать.
- Знаю. Но мне почему-то хочется. Только слов не могу подобрать.
- Ну и ладно. Нет никаких слов.
- Там в Афганистане, в борделе. Там ткого никогда не было.
- Знаю.
- Да я там и не была. Мое тело было там, но душа покинула тело. И витала где-то
далеко-далеко, замороженная, как льдинка.
- А теперь она оттаяла.
- Оттаяла! И это так приятно!
- О да...
- Три ступени к просветлению, - так говорил Маништана. - Три ответвления
триединства. Три части времени: прошлое, настоящее и будущее. Вчера, сегодня и завтра.
- О да!
- Три заповеди святости ашрама. Набожность, бедность и непорочность.
- Мы набожны, - сказал я.
- Это так.
- И бедны.
- Да. По прибытии сюда вы отдали ашраму все свое золото. Это так.
- Э-э... и еще то третье. Ну...
- Да, - сказал Маништана. Его глазки, еле заметные на морщинистом личике вроде как
подмигнули мне. Но наверняка утверждать не могу. Он сорвал цветок и стал созерцать его, как
бы вдыхая одними глазами. - Да, - повторил он.
- Два из трех, - заметил я, - не так-то плохо для среднестатистических послушников.
- Многие послушники ашрама нарушают заповедь непорочности, - заметил
Маништана.
- И я о том же. Э-э...
- Но не очень часто.
- Ну...
- Редко в дневное время.
- Да?
- Но на цветочных клумбах - никогда!
- Э-э...
Маништана сорвал еще один цветок.
- Когда ты прибыл сюда, ты не умел очищать свое сознание, ты не умел ослаблять
контроль над внутренней работой своей души, ты не умел обретать покой, ты не умел найти
связующую нить с единством, а равно с единичностью самого себя и самостью своей
единичности.
- Верно.
- А теперь?
- А теперь я избавился от этих проблем, Маништана.
- Ты умеешь медитировать?
- Да.
- Ты следуешь мантре, которой я тебя обучил?
- Следую.
- Так, - сказал Маништана. - Теперь ты, Федра. Когда ты прибыла в ашрам, ты была в
разладе с собой. Твоя душа покинула твое тело, а в теле поселился демон, и этот демон
управлял тобой. А до этого демона, до того, как этот демон поселился в тебе, был лед и хлад, и
даже в дни до демона ты не была собой. Так ли это?
- Это так, - ответила Федра.
- А теперь демон оставил тебя, ты изгнала его силой своих мыслей и чувств, а твои
медитации превозмогли силы демонизма и дьяволизма, но и лед также растаял, и ты обрела
себя. Это так?
- Так.
- Значит, время пришло. Отправляйтесь!
- Медитировать?
Он покачал головой.
- В Америку.
- Но у нас нет денег, - жалобно произнесла Федра. - Здесь у нас нет знакомых, и
кроме этих дурацких нарядов у нас ничего нет. И из ашрама нас попросили... Ума не приложу,
что же нам теперь делать!
- Мы займемся любовью, - сказал я.
- А потом что?
- Ты же слышала его наказ. Мы поедем домой.
- Но как?
- Найдем способ. Возрадуйся настоящности настоящего. Ты больше не девственница и
не нимфоманка. При этом ты сохранила наиболее желанные аспекты каждой ипостаси своей
самости. Я бы даже сказал: яйности своего "я".
- Сущность сути.
- Королевское величие королевского величества.
- Предельность предела.
- Давай займемся любовью прямо тут, прямо посреди этой сраной клумбы!
- Он вышвырнет нас вон!
- Он уже нас вышвырнул.
- Да? Ну тогда давай.
На борту частного авиалайнера всемирно известного вокально-инструментального
квартета "Би-би-битлиз" Ллойд Дженкинс жадно затянулся коричневой сигареткой, глубоко
вдохнул дым и несколько секунд молча наслаждался ароматом цветка, которого, насколько я
мог судить, нигде в самолете не было.
- Так вот и говорю, чувак, - продолжал он, - если ты не можешь трахнуть цыпку,
когда ты этого хочешь, какой тогда прок от этой медитации?
- Прок.
- Когда мы вас там увидели, ну, на той клумбе, и когда тот святой человек напустился на
вас, я подумал: ну и какого хрена этот старикан выгоняет Адама и Еву из райского сада в тот
самый момент, когда они только-только вкусили райского наслаждения. А я вспомнил, что у
нас в Ливерпуле цыпок до фига, понимаешь, и цветочных лавок до фига и больше, а тут одни
только назойливые мухи. А этот Маниш-шманеш...
- Маништана.
- Ну да. Так он нам сказал, что мухи есть часть единичности и троичности трех, и что
человек духа внушает себе, что назойливых мух не существует. Хорошая идея, я бы сказал, но
мне придется укуриться в дупель, прежде чем я смогу отвлечься от мухи, залетевшей мне в
ноздрю.
- Мне нравятся ваши пластинки! - заметила Федра.
Он бросил на нее вожделеющий взгляд.
- Ах, девушка, - сказал он ей. И, обратившись ко мне, добавил. - Твоя?
- Моя.
- Ну и повезло ж тебе, чувак! Мы сделаем остановку в Нью-Йорке, но ненадолго -
только чтобы поцеловать благословенную американскую землю и покедова! Наши цыпки в
Ливерпуле, понял? Цветочки - это прекрасно. Но цыпки все же лучше. Цыпки во сто крат
лучше цветочков.
- Аминь! - подытожил я.
- Убийство в Лондоне, - угрюмо перечислял Шеф, откинувшись на спинку вертящегося
кресла. - Нелегальный въезд в ряд европейских стран. Беспорядки в Кабуле.
Он уткнулся взглядом в свой стакан с виски. Я умудрился провести в своей квартире
целых два дня, прежде чем один из его гонцов прислал мне от него весточку. И вот мы сидели у
него, в номере одного из неприметных отелей в центральном Манхэттене, где он был
зарегистрирован под nom de guerre-froide*. Он отпил виски. У меня в руках тоже был стакан, но
я не пил, а только вдыхал аромат испаряющегося виски.
- Я же многого от тебя не требую, - продолжал он, - меня интересует только отчет в
самых общих чертах. Что касается твоих похождений в Англии, то, полагаю, мы сумеем тебя
выгородить. Коль скоро ты здесь, а они там, это не выльется в неразрешимую проблему.
Высокое начальство примет решение не начинать процедуру экстрадиции, а среднее звено
спустит все на тормозах и не станет поднимать шум из-за столь незначительного нарушения.
Но мне бы очень хотелось от тебя услышать, что же там, черт побери, все-таки произошло на
самом деле.
Я не мог на него обижаться. Шеф считал, что я работаю на него, и если бы дело обстояло
именно так, вполне логично ожидать, что я дам ему полный отчет о проделанной работе. Его
сотрудники, к числу которых я принадлежал - или не принадлежал (это зависит от того, как на
все посмотреть), обычно работают в автономном режиме. Никаких тебе регулярных отчетов в
трех экземплярах, никаких паролей и отзывов, то есть вообще ничего, кроме действий
исключительно на свой страх и риск и по личной инициативе, действий, как считается, во благо
человечества и родины, хотя и не обязательно именно в такой очередности. Поэтому Шеф
никогда и не требовал слишком многого, но был вправе выяснить, чего я добился и зачем.
И я ему все выложил начистоту.
Впрочем, тут мне надо оговориться. Мой рассказ в том виде, в каком он изложен в этой
книге (тем из вас, кто открыл ее на этой самой странице, советую ее закрыть и дальше не
читать!), вряд ли создает впечатление, будто все что со мной произошло, произошло
исключительно в силу моих патриотических убеждений. Вот я и рассудил: мое реноме не
сильно повысится, если я признаюсь Шефу, что вся эта хренотень вышла как-то сама собой и
даже по глупости.
Правда, я ему честно сказал, что уехал из Штатов по личной надобности. Но в
дальнейшем мое буйное воображение стало сильно отклоняться от исторической правды, пока
мой отчет и истина не оказались окончательно в разводе.
Артур Хук, заявил я не моргнув глазом, был коммунистическим агентом и ключевым
звеном в международном заговоре. Поставляя в Афганистан белых девушек, где их ожидал
удел рабынь, он помогал окопавшимся в стране русским агентам зарабатывать финансовые
средства на диверсионные операции, одновременно подрывая устои морали у женщин
свободного мира.
Бросив на Шефа взгляд украдкой и поняв, что пока мой отчет воспринимается им
благосклонно, я стиснул зубы и продолжал гнуть свою линию. Узнав о неприглядной роли
Артура Хука, впаривал я Шефу, я был вынужден ликвидировать его, чтобы он не сумел
проинформировать своих сообщников о моем появлении в Афганистане. Затем мне удалось
проникнуть в подпольную сеть советских агентов в Англии и выехать из страны вместе с ними,
но в самый последний момент они меня раскололи. От них я узнал детали плана военного
переворота в Афганистане. Поддавшись патриотическому порыву, я понял, что мой долг не
только вырвать невинную американскую девушку из лап коммунистических работорговцев, но
и предотвратить коммунистический мятеж.
(Мне очень стыдно за все, что я ему наплел. Простите меня!)
С помощью прозападных элементов в Кабуле я сумел достичь поставленной цели: мятеж
был пресечен в зародыше, коварные планы русских были сорваны буквально накануне того дня,
когда должен был разразиться переворот. Русское посольство, это гнездо авантюристических
заговоров и подрывной деятельности, теперь лежало в руинах, то есть от него буквально не
осталось камня на камне. Главарям неудавшегося путча больше не удастся возглавить никакой
новый мятеж. А шайку коммунистических головорезов, включавшую не только коварных
русских, но и наихудших представителей восточно-европейского люмпенства, разъяренная
толпа свободолюбивых афганцев буквально растерзала на моих глазах.
- Итак, - подытожил я, - мне кажется, все сложилось для нас как нельзя удачно, Шеф.
Я даже и не подозревал, что мне удастся сорвать столь изощренно спланированную
операцию...
- А был ли хоть один случай, когда ты что-то подозревал?
- ...иначе я бы, разумеется, предупредил вас заранее о своих намерениях!
- Ммм, - неопределенно отозвался он, залпом допил виски и потянулся к бутылке.
Заметив, что мой стакан еще не допит, он взглянул на меня с упреком. Я быстренько влил в рот
остатки виски, и он налил нам по второй.
- Ты всегда показывал неплохие результаты, - похвалил меня Шеф.
Я промолчал.
- И теперь нельзя сказать, что ты поработал неудачно. Согласен?
- Ну, вам виднее...
Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.
- Но я должен тебе кое-что сказать, Таннер. Для твоего сведения. Кое-что... мм...
необычное.
- Да?
- На этот раз ты допустил просчет.
- Сэр?
- И довольно серьезный просчет.
- Сэр?
Он развернулся в кресле к окну и стал изучать городской пейзаж. Я глотнул виски. Теперь
мне почему-то страшно захотелось выпить.
Не оборачиваясь, он продолжал:
- Таннер! Я имею в виду этот государственный переворот в Афганистане... Это не они,
понятно?
- Сэр?
- А мы...
- Мы?
- Мы. То есть мы, но - не мы . Ведь если бы там были замешаны мы, ты бы об этом
непременно узнал. Нет, это на наше ведомство. Мы тут совсем не при чем! Ты только не
пытайся оправдываться... Не нужно. Это дело рук наших вашингтонских бойскаутов!
Я чуть не проглотил язык. Но вовремя проглотил виски.
- ЦРУ! - воскликнул я.
- Именно!
Я промолчал.
- Афганское правительство придерживалось нейтралитета, ты же сам знаешь. Они
получали колоссальную помощь от русских. Насколько я слышал, они им построили новое
шоссе...
- Если бы вы видели их дороги, вы бы поняли, почему они согласились...
- Не сомневаюсь. Словом, какой-то большой умник в Управлении решил, что афганцы
слишком заигрались с Советами. Они там вычислили, что чере
Закладка в соц.сетях
