Жанр: Триллер
Герой по вызову
Лоуренс Блок
Герой по вызову
Ивен Таннер -
Лоуренс Блок
Герой по вызову
В 14:30 чудесным октябрьским деньком я с мясом выдрал провод из висящего на стене
телефонного аппарата.
На что Минна заметила:
- Эван, ты выдрал с мясом телефонный провод!
Я взглянул на нее. Минна - семилетняя девчушка, которая выглядит как литовское
переиздание льюис-кэрроловской Алисы: белокурые локоны и огромные глазищи. Смотреть на
нее - одно удовольствие. Но на сей раз, похоже, в моем взгляде было нечто такое, что она
сразу поняла: наше мирное сосуществование временно приостановлено.
- Я пожалуй, схожу погуляю в парке, - произнесла она с опаской. - Вместе с Майки.
- Майки в школе!
- Нет, Эван, он остался дома. Сегодня же еврейский праздник.
Майки, урожденный Мигель, ни к какому вероисповеданию не принадлежал и посему был
волен по своему выбору примыкать к любой церкви, чьи чада в тот или иной день пропускали
школьные занятия по причине религиозного праздника. Я откликнулся каким-то едким
замечанием по поводу Майки и неисповедимых путях к божественному просветлению. Минна
поинтересовалась, нет ли у нас зачерствевшего хлеба покормить голубей, на что я ей сообщил,
что не имею привычки следить за метаморфозами хлебо-булочных изделий Но все-таки ей
удалось отыскать три куска, с виду не больно-то зачерствевших.
- Всего доброго! - важно произнесла она по-литовски. - Я прощаю твой
невоздержанный темперамент и надеюсь, что к моему возвращению ты вновь обретешь
способность вести нормальную беседу!
Она юркнула за дверь прежде, чем я успел швырнуть в нее ботинком. Минна всегда
переходит на литовский, когда хочет произвести впечатление особы королевских кровей. У нее
есть на то полное право. Будучи единственным ныне здравствующим потомком Миндаугаса -
первого и последнего короля независимой Литвы, - она, понятное дело, является королевой в
изгнании. Минна дала мне письменное обещание, что после восстановления литовской
монархии сразу же сделает меня своим премьер-министром. Я храню ее меморандум в ящике
стола вместе с облигациями царского займа и бумажными деньгами Конфедератов.
В общем, мне ничего не оставалось, как только тяжело вздохнуть. Когда Минна
отправилась травить бедных голубков в парке, я опять вздохнул, взял отвертку, развинтил
телефонный аппарат, потом снова его собрал и укрепил на стене. Все-таки есть сермяжная
правда в том, чтобы изливать свой гнев на бессловесные бытовые приборы, особенно на те,
которые легко поддаются ремонту.
На то, чтобы восстановить телефонную связь, у меня ушло, наверное, минут десять -
ничто по сравнению с тем драгоценным временем, которого я в тот день лишился по милости
этого черного монстрика. Он звонил не переставая с пяти утра. Поскольку я никогда не сплю,
друзья и враги считают себя вправе тревожить меня в любое время суток. В тот день они как
раз этим и занимались.
А я собирался засесть за написание диссертации о символике цвета в пейзажной лирике
Уильяма Вордсворта, и если вы сочтете, что тема скучноватая, то уверяю вас: вы ни черта не
смыслите ни в символике цвета, ни в поэзии Вордсворта. Не скажу, что я бы сам, находясь в
здравом рассудке, по своей воле выбрал такую тему для диссертации, но по неизвестным мне
причинам именно на ней остановила свой выбор мисс Карен Дитрих. Мисс Дитрих - школьная
учительница из графства Саффолк, которой светило повышение зарплаты после защиты
магистерской диссертации. Я же, в свою очередь, мог заработать тысячу баксов за написание
для мисс Дитрих приемлемого научного текста объемом в двадцать тысяч слов, то есть каждое
мое слово оценивалось по двадцати пяти центов, вне зависимости от вордсвортовской
символики цвета.
Словом, в тот день мне надо было кровь из носу закончить эту чертову диссертацию, а
телефон как назло не умокал ни на минуту. Сначала я дал Минне задание отвечать на звонки -
что она вообще-то всегда делает с удовольствием и со знанием дела. Но в тот день ей это
почему-то не удавалось. Минна свободно говорит по-литовски, по-латышски, по-английски,
по-испански и по-французски, может хоть и с трудом изъясняться по-немецки и по-армянски,
прошлым детом в Дублине она выучила несколько фраз на ирландском и вдобавок владеет
ругательствами еще на дюжине других наречий мира. Короче говоря, телефон все утро звонил и
звонил, а Минна то и дело снимала трубку, и какие-то уроды чего-то требовали от нее на
польском, сербохорватском, итальянском и других языках, не входящих в круг ее
лингвистических познаний.
Наконец мое терпение иссякло и я выдрал провод из черненького тельца этой мерзкой
штуки. А Минна решила сменить обстановку на более спокойную. А потом и я сам успокоился
и починил телефон. Ну, это вы уже и так знаете.
И тут оказалось, что я совершил одну из самых непростительных ошибок в моей жизни.
Почти час телефон стоически хранил молчание. Я вчитывался в Вордсворта и дубасил по
клавишам пишущей машинки, а убаюкивающее безмолвие онемевшего телефона внушило мне
обманчивую иллюзию безопасности. Но потом он затрезвонил, я снял трубку - и незнакомый
голос произнес:
- Это мистер Таннер? Эван Таннер?
- Так точно!
- Мы с вами не знакомы.
- Неужели?
- Но мне нужно с вами поговорить!
- Неужели?
- Меня зовут Мириам Гурвиц.
- Здравствуйте, мисс Гурвиц!
- Миссис Гурвиц. Миссис Бенджамин Гурвиц.
- Здравствуйте, миссис Гурвиц!
- Он умер.
- Кто, простите?
- Бенджамин, пусть земля будет ему пухом! Я вдова.
- Сочувствую!
- Не стоит. В феврале будет уже восемь лет. Хотя нет, что это я... Девять лет! В феврале
девять лет. Никогда не болел, работал всю жизнь, идеальный муж, пришел с работы домой,
усталый, и вдруг как догоревшая свеча - бац и упал замертво. Сердце не выдержало...
Я поднес трубку к другому уху, чтобы миссис Гурвиц могла поделиться своим горем и с
ним тоже. Но он вдруг умолкла. Я решил, что ее надо подбодрить.
- Эван Таннер слушает! - напомнил я.
- Знаю!
- Миссис Гурвиц, вы мне позвонили... Мне бы... мм... не хотелось показаться
невежливым, но...
- Я звоню вам по поводу моей дочери.
Я звоню вам по поводу моей дочери . Есть, по-видимому, холостяки тридцати с лишним
лет, которые способны выслушать подобную фразу без паники, но такие, как правило, носят
розовые шелковые шорты-боксерки и выписывают журналы по физкультуре и фитнесу. У меня
сразу возникло искушение повесить трубку.
- Моя дочь Дебора. Она в беде.
Моя дочь Дебора. Она в беде.
И я повесил трубку.
Дебора Гурвиц беременна, подумал я. Дебора Гурвиц беременна, а ее идиотка-мамаша
решила, что Эван Майкл Таннер несет сугубо личную ответственность за физиологическое
состояние Деборы, и пытается подойти к нему с меркой зятька. Или с меркой благородного
отца семейства.
Я начал нервно бегать по комнате. Ну как, как, скажите на милость, эта Дебора Гурвиц
умудрилась подзалететь? Почему она не принимала противозачаточные пилюли? Да у нее что,
своей головы на плечах нет? А...
Минуточку!
У меня вообще нет знакомых девушек по имени Дебора Гурвиц!
Зазвонил телефон. Я снял трубку, и голос миссис Гурвиц известил меня, что нас
разъединили. Я пустился втолковывать ей, что произошла какая-то ошибка и мы с ее дочерью
даже не знакомы.
- Вы Эван Таннер?
- Да, но...
- Западная Сто седьмая улица в Манхэттене?
- Да, но...
- Вы с ней очень даже знакомы. И вы должны мне помочь! Я вдова, у меня никого нет на
всем белом свете, мне не к кому обратиться! А вы...
- Но...
- Вы с ней знакомы. Может быть, вы просто не знаете ее настоящего имени. Ох уж эти
молоденькие девочки! Вечно у них возникают всякие фантазии насчет имен. Помню, в
шестнадцать лет мне вдруг взбрело в голову, что Мириам - это не то! И я стала называть себя
Мими. Ха!
- Но ваша дочь...
- Федра - так она теперь себя именует!
- Фе... дра Харроу! - медленно прошептал я.
- Ну вот, видите! Вы с ней знакомы!
- Федра Харроу!
- Что им только ни взбредет в голову! Она сменила и имя и фамилию: Дебору - на
Федру, а Гурвиц - на...
- Миссис Гурвиц, - начал я.
- Да?
- Миссис Гурвиц, мне кажется, вы ошиблись! - Я сделал глубокий вздох. - Если
Федра... то есть Дебора... если она беременна, то мне кажется... это невозможно!
- Что вы такое говорите?
- Я говорю, что если дело обстоит так, как вы мне только что сообщили, то не лучше ли
вам обратить свой взор на Восток и не понаблюдать на небесах восход новой звезды? Потому
что...
- А кто сказал, что она беременна?
- Вы сказали!
- Я сказала, что она в беде!
- А! - Тут до меня дошло. - Ну да, именно так вы и сказали.
- Ей, видите ли, не нравилось ее имя, и она решила его сменить. Ей не нравилось жить на
родине - и она отправилась за океан. Одному Богу известно, чем она там занималась. Она мне
писала, писала, но вдруг письма перестали приходить. А потом я получила эту открытку.
Мистер Таннер, позвольте мне быть с вами откровенной. Я опасаюсь за ее жизнь. Мистер
Таннер, позвольте вам сказать...
Я не повесил трубку. Я сказал:
- Миссис Гурвиц, мне кажется, это не телефонный разговор!
- Почему?
- Мой телефон прослушивается.
- Боже ж ты мой!
Я отметил, что она чересчур эмоционально отреагировала на мое сообщение. Если твой
собеседник является подрывным элементом и членом подпольной организации, ставящей своей
целью насильственное свержение законного правительства в той или иной стране, то он твердо
придерживается презумпции всеобщего прослушивания телефонов, поелику обратное не
доказано. Так, Центральное разведывательное управление США постоянно держит мой телефон
на прослушке, а Федеральное бюро расследований США читает все мою корреспонденцию.
Или наоборот. Не помню точно.
- Нам надо встретиться, - предложила миссис Гурвиц.
- Вообще-то я занят...
- Речь идет о жизни и смерти!
- Мм... видите ли... я сейчас пишу диссертацию... и...
- Вы знаете, где я живу, Таннер?
- Нет.
- В Мамаронеке. Вы знаете Мамаронек?
- Ну, в общем...
Она продиктовала мне адрес. Но я не удосужился его записать.
- Приезжайте ко мне. Я покажу вам письма. Жду вас с нетерпением!
Она повесила трубку, и через несколько минут я сделал то же самое.
- Я еще ни разу не ездила на поезде! - обявила Минна. Сквозь неимоверно грязное
вагонное стекло она пыталась разглядеть неимоверно грязные кварталы Восточного Бронкса,
мимо которых мы проезжали. - Спасибо, что взял меня с собой, Эван. Очень красивый поезд!
Вообще-то поезд был ужасный: междугородняя электричка
Нью-Йорк-Нью-Хэвен-Хартфорд, которая в начале шестого вечера отправилась с Центрального
вокзала и на которую спустя несколько минут мы с Минной сели на остановке "125-я улица".
До Мамаронека ехать было недолго - ну, не очень-то недолго, строго говоря.
Вообще-то я вовсе не планировал сесть именно на этот - или какой-либо другой -
поезд. По причине отсутствия таких планов я и не стал записывать продиктованный мне миссис
Гурвиц адрес. Судя по состоявшемуся телефонному разговору, эта миссис Гурвиц была не
подарок, а уж при личной встрече могла оказаться и того хуже. Даже если Федра и попала в
беду - Бог свидетель: девчонка этого заслуживала! - я не сомневался, что она отлично сумеет
выпутаться сама. Мамочки вроде миссис Гурвиц вечно волнуются по поводу дочек вроде
Федры и у них, как правило, есть все основания для волнений, но когда эти мамочки пытаются
спасти ситуацию, они только все портят.
- Что-то я не вижу зверей! - пожаловалась Минна.
- А тут их и не должно быть. Это же Бронкс.
- А я думала, мы едем в зоопарк Бронкса!
У Минны неутолимая страсть к зоопаркам. Я дал ей краткий очерк географии Бронкса. Но
не думаю, что она меня слушала внимательно, потому что стала взахлеб вспоминать, как они с
Китти Базерьян ходили в Бронксский зоопарк, и как в прошлом году Арлетт Сазерак водила ее
в зоопарк в Дублине, и как она несколько раз ходила с Федрой в детский зоосад в Центральном
парке. У Минны потрясающий дар склонять самых разных людей к подобным экскурсиям.
Подозреваю, что она считает, будто я завожу романы с девушками исключительно для того,
чтобы подарить ей новую спутницу для походов в зоопарк.
Я закрыл глаза и стал думать о Уильяме Вордсворте - этого удовольствия я был лишен с
того момента, как мне позвонила миссис Гурвиц. Дело в том, что добрых два часа я пялился в
белый лист бумаги, заправленный в каретку моей пишущей машинки, и размышлял о Федре. Я
все уговаривал себя, что беспокоиться мне не о чем и что во всяком случае я совершенно
бессилен что-либо сделать. Но факт оставался фактом: если я и был бессилен что-либо сделать,
так это писать этот чертову диссертацию, потому что мой мозг был занят мыслями о
возможном местонахождении восемнадцатилетней обладательницы потрясающего тела,
неподходящего имени и незыблемой девственности.
Федра Харроу. Она вошла в мою жизнь - или я в ее - на приеме, устроенном
общественным комитетом "Мусор для Греции". Тогда, в феврале, в нью-йоркском пейзаже
преобладали Гималаи неубранного мусора, тонны и тонны бытовых отходов валялись на
улицах и площадях, и начало уборки мусора впрямую зависело от исхода забастовки городских
мусорщиков. В Нью-Йорке вечно кто-то бастует. В тот раз наступила очередь мусорщиков.
Город почти утонул в картофельных очистках и смятых пластиковых стаканчиках, и полчища
крыс выбрались из подвалов на улицы. Между прочим, хорошенькая иллюстрация к
нынешнему состоянию Нью-Йорка: забастовка продолжалась уже три дня, когда горожане
наконец-то обратили внимание на уличную антисанитарию...
Короче говоря, группа уважаемых греко-американцев, включая одну киноактрису и
двенадцать рестораторов, озаботилась инициативой создания комитета "Мусор для Греции".
Эта кампания мыслилась как действенная альтернатива конкурирующим гуманитарным
движениям: уплатив пять долларов, любой человек мог отправить транспортным самолетом в
Афины десять фунтов нью-йоркского мусора, тем самым внеся свой вклад одновременно в
очищение города и в борьбу с греческой военной хунтой.
Так вот. Через десять дней забастовка благополучно завершилась, причем упомянутые
выше транспортные самолеты так и не оторвались от земли (чего нельзя сказать про мусор,
который в конце концов вывезли). Да и вряд ли что-нибудь из этой затеи вообще могло
получиться. Хотя нет, кое-что вышло: главным итогом этого мероприятия стало появление в
газете небольшой заметки - крохотной, если говорить объективно. Но инициативная группа
все же сохранила esprit de corps* и в предпасхальную ночь устроила большой прием по случаю
окончания зимы. Прием прошел на ура. Нью-йоркское отделение Панэллинского общества
дружбы присутствовало в полном составе, основатели комитета обчистили закрома своих
ресторанов, обеспечив гостям горы снеди и моря вина. Там подавались барашки, жаренные на
вертеле, на решетке и на угольях, пловы с кедровыми орешками и смородиной, ароматная нуга
из жженного меда с лесными орехами. И вино...
Боже, вино там лилось рекой! Бочонки красного, белого и розового вина выкатывались к
каждой перемене блюда, к каждому пламенному выступлению очередного оратора, к песням,
которые исполняли Георгий Паппас и Ставрос Мелхос, аккомпанируя себе на миниатюрной
гитаре и медных цимбалах, и к пляскам Китти Базерьян, которая каждым своим страстным
телодвижением славила борьбу за свободу Эллады (и секса).
Федра Харроу. Она стояла в уголке сводчатого пиршественного зала и пила рецину из
пивной кружки. Волосы сияющим темно-каштановым водопадом низвергались по ее спине,
почти достигая талии, такой тоненькой, что, казалось, ее можно обхватить двумя пальцами -
чего определенно нельзя было проделать с прочими частями ее тела. Ниже талии помещалась
то ли коротенькая миниюбка, то ли широкий кушак. Ее ноги росли оттуда, где сия деталь
туалета заканчивалась. Туго обтянутые зелеными лосинами, длинные-предлинные бедра и икры
плавно переходили в ступни, обутые в зеленые замшевые шлепанцы с задранным носами -
вроде тех, в которых щеголяют сказочные эльфы. Ее свитер был скроен так, чтобы свободно
облегать торс владелицы, но дизайнер явно не подозревал о прелестях Федры: этот свитер
сидел на ней в обтяжку, словно закрытый купальник.
Едва приметив эту девушку, я уже не спускал с нее глаз до тех пор, пока она наконец не
взглянула на меня. Наши взгляды встретились - и сцепились как крючок и петелька. Я
подошел к ней. Она подала мне свою кружку с вином. Я отпил, потом отпила она. И мы
заглянули друг другу в глаза. Ее огромные миндалевидные глаза были цвета ее волос. Мои -
так, ничего особенного.
- Эван Таннер, - представился я. - А вы персонаж античных мифов и легенд.
- Федра.
- Ах Федра! - кивнул я. - Сестра Ариадны, невеста Тезея. Ты смог поразить
Минотавра? Приди же в мои объятья, о, сияющий отрок!
- Какой докучливый день! - подхватила Федра.
- Неужели вы сможете убить себя от любви к Ипполиту? Он же просто ветреный
мальчишка и едва ли стоит вашего вниманья. Вы верите в любовь с первого взгляда?
- А также со второго и с третьего.
- Федра. Настает Светлая Пасха. Федра прогнала зиму. То была зима треноги нашей... А,
вот вы и засмеялись - в этом и заключен истинный смысл Пасхи. Возрождение мира, Христос
восстал из мертвых, живительный сок побежал по деревьям. А вы знаете, что буквально в пяти
кварталах отсюда праздник Пасхи празднуют как полагается? Там находится русский
православный храм, где праздник Пасхи проходит с особой торжественностью. Все поют,
славят Господа, радуются. Пойдем, моя Федра. Здесь праздник уже на излете! (что было
чистейшей ложью: после нашего ухода греки пили, пели и плясали еще часов пять). Мы как раз
успеем к всенощной литургии. Я люблю тебя, ты же знаешь...
Служба в русской церкви - зрелище необыкновенное. Литургия еще была в полном
разгаре, когда мы ушли из храма часа в два ночи. Мы сели в забегаловке на 14-й улице,
заказали кофе и стали пожирать друг друга глазами. Я поинтересовался у Федры, откуда она
родом и где живет. Она процитировала древнего поэта: "Пришла как вода, уйду как ветер". И,
уже совершенно конкретно, добавила, что сейчас у нее нет крыши над головой. Она жила в
коммуне хиппи на Восточной 10-й улице, но как раз в тот самый вечер съехала от них. Хиппи
все время торчали под наркотой, никто ни фига не делал - и ей это обрыдло.
- Переезжай ко мне, - предложил я.
- Хорошо.
- Живи со мной и будь моей любимой! - пропел я.
- Ладно.
Всю дорогу в такси от Южного Ист-Сайда до Северного Ист-Сайда ее головка покоилась
у меня на плече.
- Я должна тебе кое-что сказать. Я Федра Харроу. Мне восемнадцать лет.
- Вдвое моложе меня! Ты веришь в нумерологию? По-моему, тайный смысл тут просто
поразительный...
- Я девственница.
- Это необычно.
- Знаю.
- Мм...
Я почувствовал ее ладонь на своей руке.
- Я ничего не имею против секса, я не фригидная, не лесбиянка или что-то такое... Но я
не люблю, когда меня пытаются соблазнить или уговорить. Все мужчины только этого и
добиваются...
- В это несложно поверить!
- ... но я хочу не этого. Не сейчас. Я хочу повидать мир. Я хочу дойти до всего своим
умом, я хочу повзрослеть. Ой, что-то я разболталась. Стоит мне много выпить, как я начинаю
много болтать... Но я хочу, чтобы ты понял. Я готова быть с тобой, жить с тобой, если ты этого
сам хочешь. Но мы не будем заниматься любовью.
В тот момент, когда Федра выпалила эту маленькую речь, меня больше всего занимала
мысль: а она сама верит в то, что говорит? Я-то не поверил. Если хотите знать, я даже не
поверил, что она девственница! Мне всегда казалось, что девственница - это что-то такое из
области мифологии или палеонтологии. В моем понимании девственница - это семилетняя
девчушка, которая бегает проворнее своего старшего брата.
Словом, по дороге домой я предвкушал, как мы продолжим совместное празднество,
посвященное приходу весны. Я превращу свою холостяцкую кушетку в двуспальную кровать,
заключу эту удивительную юную красотку в свои объятья - ну а дальше можете дополнить эту
дивную картину любыми смачными подробностями по своему разумению.
Но даже самые тщательно выверенные планы не всегда поддаются практической
реализации. План "Федра", во всяком случае, провалился. Оказавшись у себя в квартире, я с
ужасом обнаружил, что он не лгала мне. Федра и впрямь оказалась девственницей и имела
намерение остаться в этой касте на протяжении обозримого будущего. Она изъявила готовность
спать со мной в одной постели с тем пониманием, что мы будем делить пространство моей
кровати чисто платоническим образом и что она отвергнет любое мое посягательство
сексуального свойства.
Словом, я разложил свою кушетку и превратил ее в двуспальное ложе, как и было
задумано, уложил гостью спать, а сам отправился на кухню, сварил себе кофе и стал хватить
одну книгу за другой. Глаза различали буквы, которые мозг отказывался связывать в слова и
фразы. Просто она сейчас не в настроении, заверял я себя, или у нее этот самый ежемесячный
недуг. Это пройдет.
Ни черта не прошло. Федра прожила в моей квартире около месяца, который стал самым
мучительным месяцем в моей жизни. Во всем остальном о такой гостье в доме можно было
только мечтать. Она развлекала меня, когда мне становилось скучно, не приставала, когда мне
требовались тишина и покой, охотно хлопотала у плиты и ходила за покупками, да и для
Минны стала закадычной подружкой. Если бы удовольствие, которое доставляла мне Федра,
имело чисто сексуальную природу, я бы быстренько постарался от нее избавиться. Если же, с
другой стороны, она бы не была настолько привлекательной и желанной, я вполне бы смог
свыкнуться с тем, что наши отношения были "как у братика и сестренки", которые ей хотелось
сохранить и впредь. Если у вас отсутствует комплекс насильника, то вы воспринимаете
сексуальное влечение как в основе своей взаимное чувство. Похоть не может долго оставаться
улицей с односторонним движением.
По крайней мере, мне так всегда казалось. А теперь нет. С каждым днем я все больше и
больше хотел эту сучку-монашку, и с каждым днем становилось все очевиднее, что эта Федра
не про меня... Самоочевидное умозаключение - что мне следует найти другую особь женского
пола с более реалистичным взглядом на мир и секс - срабатывало в теории лучше, чем на
практике. Я же не был, увы мне и ах, желторотым юнцом, которому достаточно абы как
удовлетворить раздухарившуюся похоть. Существует масса способов уладить эту острую
проблему, но только не в моем случае. Когда у влечения есть определенный объект, его не
обманешь никакими подменами. В этих подменах не больше смысла, чем в предложении
буханки хлеба умирающему от жажды.
Так продолжалось двадцать четыре часа каждый день в течение месяца, и если вы сейчас
подумали, что от этого можно сойти с ума, то, видимо, вы наконец-то начали постигать весь
кошмар моего положения. После нашей первой ночи Федра переехала в комнату к Минни и
стала спать с ней в одной кровати, так что по крайней мере я уже не подвергал себя мукам,
глядя на нее спящую. Но тем не менее само ее ночное присутствие наполняло всю мою
квартиру каким-то особым эфиром, отчего у меня мутился рассудок.
Но я даже не мог заговорить об этом с Федрой, не то что попытаться объясниться. Любая
беседа на эту тему только обостряла мое неудовлетворенную похоть и ее чувство вины, но от
этого наша тупиковая ситуация отнюдь не приближалась к своему логическому разрешению.
- Так нельзя, - говорила она. - Я не могу здесь больше находиться, Эван. Ты так
хорошо ко мне относишься, и с моей стороны это просто нечестно. Я съеду.
Но я начинал уговаривать ее остаться. Я боялся, что когда она уедет, я ее потеряю. Рано
или поздно, думал я, либо она капитулирует, либо я перестану ее хотеть. Но не происходило ни
того, ни другого. Наоборот, я был похож на раненного в ногу солдата, которому суждено всю
оставшуюся жизнь хромать, лишь на время забывая о боли.
Ну что за черт! Я хотел ее, но она была недоступна. К концу месяца я просто привык к
такому положению вещей. И вдруг в один прекрасный день Федра заявила мне, что нам надо
расстаться, потому что она уезжает из Нью-Йорка. Она и сама толком не знала, куда. Я ощутил
одновременно чувство утраты и свободы. Она же вдвое моложе меня, говорил я себе, она
безнадежная неврастеничка, и ее невроз, похоже, заразен, и как я ни люблю ее, пора бы от нее
избавиться! Итак, она уехала, квартира на время опустела, но потом пустоты вновь как не
бывало. Ее ненадолго заполнила девушка по имени Соня.
И вот теперь середина октября - единственного месяца в году, когда в Нью-Йорке можно
жить. Воздух становится чистым и прозрачным, ветер дует в сторону океана и уносит прочь
городской смрад, и в ясные дни небо приобретает лазурный оттенок. Весна была дождливой,
лето душным, и судя по всему, зима обещала быть как всегда отвратной, но нынешний октябрь
был именно таким, каким он и привиделся авторам шлягера "Осень в Нью-Йорке". Я целый год
ждал именно такого вот нью-йоркского октября...
Но не тут-то было. Неделя еще не успела закончиться, как я уже очутился по другую
сторону Атлантики.
На четвертый день моего пребывания в Лондоне шел дождь. Вообще-то с того момента,
как я сошел с трапа самолета, дождь моросил более или менее постоянно, иногда
сопровождаясь туманом, иногда нет. Я вернулся в квартиру Стоуксов в начале седьмого утра,
оставил сушиться зонтик, который Найджел всучил мне утром, и пошел на кухню. Джулия
вертелась около плиты, а я стал вертеться около Джулии, пытаясь согреться и от жара плиты, и
от тепла ее тела.
- Я завариваю чай, - сказала она. - А Найджел вроде как бреется. На улице жуть?
- Да!
- Успехи есть?
- По нулям.
Она разливала чай, когда вошел ее братец. Ему чуть за сорок, Джулия - на десять лет
младше. Густые, с завитыми кончиками, как у королевского гвардейца, усы, делавшие его еще
старше, появились у него на физиономии недавно. Он отрастил их специально для роли в
каком-то водевиле, который шел уже несколько недель в Вест-Энде, и собирался сбрить их
сразу
...Закладка в соц.сетях
