Жанр: Триллер
Имаджика
... их этой
ночью на улицы, была слишком болезненна, чтобы ей можно было поделиться с
близкими. Некоторые были одеты так, словно направлялись в контору на работу:
костюмы и галстуки, юбки и туфли на низком каблуке. Одежда других с трудом
укладывалась в рамки приличий: многие были босыми, а еще больше людей
разгуливало обнаженными по пояс. У всех была одинаковая вялая походка; все глаза
были устремлены на небо.
Насколько могла видеть Юдит, небеса не угрожали им никакими дурными
предзнаменованиями. Несколько раз краем глаза она заметила падающие звезды, но
для ясной летней ночи в этом зрелище не было ничего необычного. Ей оставалось
только предположить, что эти люди вбили себе в головы идею, что откровение должно
прийти сверху, и, проснувшись среди ночи с необъяснимым подозрением, что это
откровение вот-вот должно произойти, отправились на улицы на его поиски.
В предместьях их ожидала та же самая картина. Обычные мужчины и женщины в
пижамах и ночных рубашках стояли на углах улиц или на лужайках перед домом и
наблюдали за небом. Чем дальше от центра Лондона - возможно, от Клеркенуэлла в
частности - они отъезжали, тем менее выраженным становилось это загадочное
явление, чтобы вновь проявиться во всем своем блеске в деревушке Йоук, где,
промокнув до нитки, они с Милягой стояли на почте всего лишь несколько дней назад.
Проезжая по тем же самым улочкам, где они плелись под дождем, она вспомнила о
той наивной мысли, с которой она вернулась в Пятый Доминион, - это была мысль о
возможности воссоединения между ней и Милягой. Теперь она ехала обратно тем же
маршрутом, и все ее надежды на подобное воссоединение были перечеркнуты, а в
животе она вынашивала ребенка его злейшего врага. Ее двухсотлетний роман с
Милягой подошел к неизбежному и необратимому концу.
Кусты вокруг Поместья чудовищно разрослись, и, чтобы пробраться к воротам,
уже недостаточно было бы того прутика, которым Эстабрук некогда расчищал здесь
путь. Несмотря на свой пышный вид, растительность воняла разложением, словно
процесс распада шел в ней с такой же скоростью, как и процесс роста, и набухшие
бутоны были обречены сгнить, так никогда и не превратившись в цветы. Размахивая
налево и направо своим ножом, Понедельник расчистил путь к воротам, и сквозь дыру
в проржавевшем железе они проникли в парк. Несмотря на то что был час сов и
мотыльков, парк кишел всеми формами дневной жизни. Птицы кружили в воздухе,
словно внезапное смещение магнитных полюсов сбило их с толку и не давало найти
дорогу к родным гнездам. Комары, пчелы, стрекозы и все прочие дневные насекомые в
отчаянном смятении носились в освещенной лунным светом траве. Подобно ночным
наблюдателям на тех улицах, которые они проезжали, природа ощущала приближение
какого-то сверхъестественного события и не могла оставаться безучастной.
Но Юдит чувство направления не изменило. Хотя рассыпанные по парку рощицы
почти ничем не отличались друг от друга в серо-синем свете ночи, она уверенно
выбрала путь к Убежищу, и они потащились вперед, увязая во влажной почве и
путаясь в густой траве. Понедельник насвистывал по дороге - с тем же блаженным
безразличием к мелодии, по поводу которого несколько часов назад прошелся Миляга.
- Ты знаешь, что должно произойти завтра? - спросила у него Юдит, почти
завидуя этой странной безмятежности.
- Ну, типа того, - сказал он. - Вон Небеса, видишь? А Босс сделает так, что мы
сможем туда попасть. Классно погуляем.
- А ты не боишься? - сказала она.
- Чего?
- Все изменится.
- Это хорошо, - сказал он. - Лично меня этот мир уже затрахал.
Потом он снова принялся свистеть и продолжал этим заниматься на протяжении
следующих ста ярдов, до тех пор пока звук, более настойчивый, чем его свист, не
заставил его замолчать.
- Послушай-ка.
Чем ближе они приближались к роще, тем гуще кишела жизнь в воздухе и траве,
но так как ветер дул в противоположном направлении, то гул, исходящий от этого
скопления живых существ, они услышали только сейчас.
- Птицы и пчелы, - заметил Понедельник. - Охренеть, сколько...
С каждым шагом масштабы собравшегося впереди парламента становились все
более очевидными. Хотя лунный свет не слишком глубоко проникал сквозь листву,
было ясно, что на каждой ветке каждого дерева вокруг Убежища - вплоть до самого
крохотного сучка - сидят, прижавшись друг к другу, птицы. Их запах ударил им в
ноздри; их крики - в уши.
- Ну и насрут же они на наши головы, - сказал Понедельник. - А то и просто
задохнемся.
Насекомые превратились в живой занавес между ними и рощей - такой плотный,
что через несколько шагов они отказались от попыток отмахнуться от них и, неся
трупы погибших на лбах и щеках и чувствуя, как в волосах у них трепыхаются
бесчисленные застрявшие создания, пустились бегом к цели своего путешествия.
Теперь стали попадаться птицы и в траве - очевидно, члены нижней палаты
парламента, которым не нашлось места на ветках. Вопящими стаями они вылетали изпод
ног бегущих, и их тревога передалась верхней палате. Начался оглушительный
подъем такого огромного числа птиц, что их яростное неистовство вызвало настоящий
листопад. Когда Юдит и Понедельник достигли рощи, им пришлось бежать через
двойной дождь: один - зеленый - падал вниз, другой - покрытый перьями - вверх.
Ускорив бег, Юдит обогнала Понедельника и ринулась вокруг Убежища (стены
его были черны от насекомых) по направлению к двери. На пороге она замерла.
Внутри, неподалеку от края мозаики, горел небольшой костер.
- Какой-то пидор нас опередил, - заметил Понедельник.
- Я никого не вижу.
Он указал на бесформенную груду, лежащую на полу по другую сторону костра.
Его глаза, более привычные к виду существ в лохмотьях, первыми обнаружили того,
кто развел костер. Она шагнула в Убежище, уже зная, кто это существо, хотя оно пока
не поднимало головы. Да и как она могла этого не знать? Уже трижды - один раз
здесь, второй раз в Изорддеррексе и третий раз, совсем недавно, в Башне Tabula Rasa
- этот человек вторгался в ее жизнь самым неожиданным образом, словно для того
чтобы доказать свои собственные, не так уж давно произнесенные слова о том, что
судьбы их переплетены, потому что они - два сапога пара.
- Дауд?
Он не пошевелился.
- Нож, - сказала она Понедельнику.
Он передал его ей, и, вооружившись, она двинулась через Убежище по
направлению к бесформенной груде. Руки Дауда были скрещены у него на груди,
словно он предполагал скончаться на этом самом месте. Глаза его были закрыты, но
это была единственная часть его лица, к которой было применимо это слово. Все
остальное было обнажено до кости, и несмотря на свои баснословные способности к
выздоровлению, он так и не смог оправиться от нанесенного Целестиной ущерба. И
все же он дышал, хотя и слабо, а также время от времени постанывал себе под нос,
словно видя сны о праведной мести. Ею чуть было не овладело искушение убить его во
сне, чтобы здесь и сейчас положить конец этой плачевной истории. Но ей было
интересно узнать, как он оказался здесь. Совершил ли он неудачную попытку
возвращения в Изорддеррекс или он ожидал кого-то, кто должен вернуться оттуда?
Все могло обрести значение в эти изменчивые времена, и хотя в ее нынешнем
безжалостном настроении она вполне могла его прикончить, он всегда был подручным
в делах более великих душ и, возможно, еще способен принести некоторую пользу в
роли вестника. Она опустилась перед ним на корточки и вновь произнесла его имя,
едва не заглушенное криками возвращающихся на крышу птиц. Он медленно открыл
глаза, и их блеск слился с влажным сверканием освежеванных черт.
- Ты только посмотри на себя, - сказал он. - Ты вся сияешь, дорогуша. - Это
была реплика из бульварной комедии, и несмотря на свое плачевное состояние он
произнес ее с посылом. - Я, конечно, выгляжу просто непристойно. Не придвинешься
ли ты ко мне поближе? Боюсь, во мне осталось не слишком много громкости.
Она заколебалась. Несмотря на то что он был на грани жизни и смерти, его
склонность к злу была безгранична, а осколки Оси, по-прежнему остававшиеся в его
теле, могли придать ему силу, достаточную для того, чтобы причинить ей вред.
- Мне тебя и отсюда прекрасно слышно, - сказала она.
- Так громко я смогу произнести только сто слов, - продолжал торговаться он.
- А шепотом - в два раза больше.
- Разве нам что-то осталось сказать друг другу?
- Ах, - сказал он. - Так много. Ты ведь думаешь, что обо всех все знаешь,
верно? Обо мне, Сартори, Годольфине. А теперь даже и о Примирителе. Но одна
история тебе неизвестна.
- Вот как? - сказала она, не особенно заинтригованная. - И чья же?
- Ближе.
- Я буду слушать тебя только с того места, где стою.
Он посмотрел на нее злобно.
- Слушай, ну и сука же ты, в самом деле.
- А ты зря тратишь слова. Если у тебя есть, что сказать, скажи. Чьей истории я не
знаю?
Перед ответом он выдержал паузу, стараясь выжать из ситуации все то немногое
драматическое напряжение, которое в ней имелось. Наконец он сказал:
- Истории Отца.
- Какого отца?
- Разве Отец не один? Хапексамендиоса, конечно. Туземца. Незримого. Владыки
Первого Доминиона.
- Ты не знаешь Его истории, - сказала она.
С неожиданной быстротой он потянулся к ней и схватил ее за руку, прежде чем
она успела отпрянуть. Понедельник заметил нападение и ринулся на помощь, но
прежде чем он успел сокрушить Дауда, она остановила его и отослала обратно к
костру.
- Все в порядке, - сказала она ему. - Он не причинит мне никакого вреда. Не
так ли? - Она пристально посмотрела на Дауда. - Не так ли? - повторила она
снова. - Ты не можешь позволить себе потерять меня. Я - последняя зрительница,
которая у тебя осталась, и ты об этом знаешь. Если ты не расскажешь эту историю
мне, ты уже не расскажешь ее никому. Во всяком случае, по эту сторону Ада.
Дауд смиренно согласился.
- Это верно, - сказал он.
- Так рассказывай. Сними с души этот камень.
С трудом он набрал воздуха в легкие и приступил к рассказу.
- Ты знаешь, что я видел Его один раз, - сказал он. - Его, Отца всей Имаджики.
Он явился мне в пустыне.
- Он явился в человеческом обличье, не так ли? - спросила она, не скрывая
своего скептицизма.
- Не вполне. Его голос звучал из Первого Доминиона, но в Просвете, знаешь, я
видел кое-какие намеки.
- И как же Он выглядел?
- Как человек, насколько я смог разглядеть.
- Или вообразить.
- Может быть, - сказал Дауд. - Но то, что он сказал мне, я слышал на самом
деле.
- Ну да. Он сказал, что вознесет тебя, сделает своим сводником. Все это ты мне
уже рассказывал, Дауд.
- Не все, - сказал он. - Увидев Его, я вернулся в Пятый Доминион, используя
заклинания, которые Он прошептал мне, чтобы пересечь Ин Ово. И я прочесал вдоль и
поперек весь Лондон в поисках женщины, которая будет благословенна между
женами.
- И ты нашел Целестину?
- Да, я нашел Целестину. Причем не где-нибудь, а в Тайберне. Она смотрела, как
вешают преступников. Не знаю, почему я выбрал именно ее. Может быть, потому, что
она громко расхохоталась, когда приговоренный поцеловал петлю, я я подумал, что в
этой женщине нет ни грана сентиментальности, и она не станет плакать и завывать,
если ее заберут в другой Доминион. Она не была красивой, даже тогда, но в ней была
ясность, понимаешь? У некоторых актрис она есть. У великих актрис. Лицо, которое
может выразить крайнюю степень чувства и при этом не потерять своей
возвышенности. Возможно, я слегка увлекся ею... - Губы его задрожали. - Я был
вполне способен на это, когда был моложе. Ну... и я познакомился с ней и сказал, что
хочу показать ей сон наяву, нечто такое, что она никогда не забудет. Сначала она не
соглашалась, но в те годы своими речами я и луну мог заставить улыбнуться или
нахмуриться, так что в конце концов она позволила мне одурманить ее чарами и
увезти отсюда. Ну и путешествие у нас было, доложу я тебе. Четыре месяца, через
Доминионы. Но в конце концов я доставил ее на место - назад, к Просвету...
- И что случилось?
- Он открылся.
- И?
- Я увидел Божий Град.
Наконец-то она услышала от него нечто такое, что ее заинтересовало.
- Как он выглядел?
- Я видел его только мельком...
Она сдалась и, наклонившись к нему, повторила свой вопрос в нескольких дюймах
от его изуродованного лица.
- Как он выглядел?
- Просторный, сверкающий и совершенный.
- Золотой?
- Все цвета радуги. Но я видел его лишь мельком. Потом стены словно
взорвались, и что-то протянулось за Целестиной и утащило ее внутрь.
- Ты видел, что это было?
- Я много раз прокручивал этот момент у себя в голове. Иногда мне кажется, что
это была сеть, иногда - облако. Я не знаю. Но что бы это ни было, оно утащило ее с
собой.
- Ты, конечно же, попытался ей помочь, - сказала Юдит.
- Нет, я обосрался и уполз. Что я мог поделать? Она принадлежала Господу. И,
если смотреть на вещи широко, разве не оказалась она в конце концов счастливицей?
- Похищенная и изнасилованная?
- Похищенная, изнасилованная и обретшая частицу божественности. А я - тот,
кто выполнил труднейшее поручение - кем оказался я?
- Сводником.
- Да, сводником. В любом случае, она мне отомстила, - сказал он кисло. - Ты
только посмотри на меня! Она должна быть более чем удовлетворена.
Это было правдой. Жизнь, которую не под силу оказалось истребить ни Оскару, ни
Кезуар, Целестина практически вытрясла из его тела, и теперь она держалась на
тоненькой-тоненькой ниточке.
- Так это и есть история Отца? - спросила Юдит. - Большую часть ее мне
приходилось слышать и раньше.
- Это история. Но в чем ее мораль?
- Скажи мне.
Он едва заметно покачал головой. - Не знаю, смеешься ты надо мной или нет.
- Я ведь слушаю тебя, верно? Будь благодарен и за это. Мог бы сейчас подыхать
тут без единого зрителя.
- Да, но ведь этого не случилось? Конечно, ты могла прийти сюда уже после
моей смерти. А может быть, вообще не пришла бы. Но наши жизни вновь пересеклись
- в последний раз. Это сама судьба говорит мне, чтобы я облегчил душу.
- От чего?
- Сейчас я тебе расскажу. - Вновь затрудненный вдох. - Все эти годы я
размышлял над тем, почему Бог выбрал жалкого представителя актерской братии,
поднял его из грязи и послал через три Доминиона себе за женщиной?
- Ему нужен был Примиритель.
- А у себя в городе Он не мог найти жену? - сказал Дауд. - Тебе не кажется это
немножечко странным? Кроме того, почему Его вообще волнует, примирена ли
Имаджика или нет?
Вопрос показался ей точным. Действительно, Бог, который замуровал себя в своем
собственном городе и не проявил никакого желания разрушить стену между своим
Доминионом и остальными, вдруг ни с того ни с сего добыл себе невесту на краю
света, чтобы она родила Ему ребенка, который разрушит все стены в мире...
- Действительно, странно, - сказала она.
- Вот и я тоже так считаю.
- И у тебя есть какие-нибудь догадки?
- Я бы не сказал... Но я так думаю, у Него должна была быть какая-то цель, иначе
к чему вся эта заваруха?
- Здесь какая-то интрига...
- Боги не плетут интриги. Они творят. Они защищают. Они карают.
- Так чем же Он, по-твоему, был занят?
- Вот в этом вся соль. Может быть, ты сумеешь это выяснить. Может быть, это
уже выяснили другие Примирители.
- Другие?
- Те сыновья, которых Он посылал на Землю до Сартори. Может быть, они
поняли, какую цель Он преследует, и отказались следовать Его воле?
Да, эту мысль стоило обдумать.
- Может быть, Христос умер вовсе не для того, чтобы спасти смертного человека
от его грехов, а для того...
- ... чтобы спасти его от своего Отца?
- Да.
Она подумала о видении, которое открылось ей над Бостонской Чашей - ужасное
зрелище города, да и, судя по всему, всего Доминиона, залитого необоримой
чернотой, - и тело ее, которому не раз приходилось биться в припадках и судорогах
после всех тех мук, что на нее обрушивались, неожиданно замерло. В ней не было ни
паники, ни исступления - только бездонный ледяной ужас.
- Что же мне делать?
- Не знаю, дорогуша. Ты вольна делать все, что тебе захочется, помни об этом.
Несколько часов назад, сидя на пороге вместе с Клемом, она чувствовала горечь
обиды и разочарования, сознавая, что для нее нет места в Евангелии Примирения.
Теперь же это обстоятельство, похоже, могло подарить ей тонкую нить надежды. Как
Дауд не раз заявлял в Башне, она не принадлежит теперь никому. Род Годольфинов
угас, Кезуар погибла. Миляга пошел по стопам Христа, а Сартори либо занят
строительством Нового Изорддеррекса, либо копает себе могилу. Она была сама по
себе, а в мире, где все остальные были ослеплены страстью или долгом, подобное
состояние имело свои выгоды. Возможно, только она сможет увидеть ситуацию со
стороны и вынести беспристрастное суждение.
- Выбрать будет трудновато, - сказала она.
- Может быть, тебе лучше вообще забыть все, о чем я говорил, дорогуша, -
сказал Дауд. С каждой фразой его голос становился все слабее, но он изо всех сил
старался сохранить свой беспечный тон. - Просто сплетня парня из актерской
братии.
- Если я попытаюсь остановить Примирение...
- Ты плюнешь в лицо Отцу, Сыну, а возможно, и Святому духу.
- А если я не стану этого делать?
- То на тебе будет лежать ответственность за все, что произойдет.
- Почему?
- Потому... - Голос его так ослабел, что даже треск разведенного им костра был
громче. - ... потому что я думаю, что только ты сможешь его остановить...
Сжимавшая ее рука разжалась.
- ... ну... - сказал он. - ... вот и все...
Глаза его стали закрываться.
- ... одна последняя просьба, дорогуша? - сказал он.
- Да?
- Может быть, я прошу слишком многого...
- Чего же?
- ... я вот все думаю... могла бы ты... простить меня? Я знаю, это нелепо... но мне
не хотелось бы умереть, зная, что ты презираешь меня...
Она вспомнила о той жестокой шутке, которую он сыграл с Кезуар, когда та
молила его о милосердии. Пока она колебалась, вновь раздался его шепот.
- ... ведь мы были... два сапога... пара, а?
Она протянула руку, чтобы дотронуться до него и постараться утешить хотя бы
немного, но не успели ее пальцы коснуться его тела, как дыхание его прервалось, а
глаза окончательно закрылись. Она испустила сдавленный стон. Здравому смыслу
вопреки, она ощутила горькое чувство потери.
- Что-то не так? - спросил Понедельник.
Она поднялась на ноги. - Это зависит от твоей точки зрения, - сказала она,
заимствуя дух комедийного фатализма у того, чей труп лежал у ее ног. Этот тон стоит
порепетировать. Он вполне ей может пригодиться в ближайшие несколько часов. -
Не дашь мне сигарету? - спросила она у Понедельника.
Понедельник выудил пачку из кармана и швырнул ей. Она вытащила одну
сигарету и бросила пачку назад. Подойдя к костру, она вытащила горящую с одного
конца палочку и прикурила.
- Что с парнем такое?
- Он мертв.
- И что мы будем делать?
А действительно, что? Если на ее дороге и есть развилка, то она именно здесь.
Должна ли она предотвратить Примирение - это будет нетрудно, камни лежат у нее
под ногами - и позволить истории заклеймить ее разрушительницей? Или же она
должна не препятствовать ему и допустить опасность того, что всем историям на свете
будет положен конец?
- Сколько еще будет светло? - спросила она Понедельника.
Часы у него на руке входили в состав добычи, которую он притащил на Гамутстрит
из своего первого похода. Вычурным жестом он поднес их к лицу.
- Два с половиной часа, - ответил он.
Времени на действия оставалось так мало, не говоря уже о размышлениях. Но коечто
было уже ясно: возвращение в Клеркенуэлл вместе с Понедельником - это тупик.
Миляга в данный момент выступает как подручный Незримого, и его не отговорить от
намерения выполнить поручение Отца - в особенности, опираясь на слова такого
человека, как Дауд, который всю свою жизнь провел не в ладах с правдой. Он станет
утверждать, что эта исповедь была местью Дауда тем, кто остается в живых,
последней отчаянной попыткой помешать тому торжеству, которое он знал, что не
сможет разделить. И вполне возможно, так оно и было. Возможно, ее одурачили.
- Мы будем собирать камни или что? - спросил Понедельник.
- Да надо бы, - сказала она, не в силах оторваться от своих размышлений.
- Для чего они нужны?
- Ну, они... вроде тех камней, что кладут, чтобы перейти через ручей, - сказала
она, скомкав конец фразы, так как новая мысль отвлекла ее.
Действительно, эти камни помогут ей перебраться через ручей, на другом берегу
которого - Изорддеррекс. Путь открыт, и, быть может, совершив его, в эти последние
часы она обретет подсказку, которая позволит ей сделать правильный выбор.
Она бросила сигарету в тлеющие угли и сказала:
- Тебе придется отвезти камни на Гамут-стрит самому, Понедельник.
- А ты куда?
- В Изорддеррекс.
- Почему?
- Это слишком сложно, чтобы объяснить. Тебе надо только поклясться мне, что
сделаешь все в точности, как я скажу.
- Я готов, - сказал он.
- Хорошо. Слушай. Когда я исчезну, я хочу, чтобы ты отвез камни на Гамут-стрит
и передал от меня несколько слов Миляге. Лично ему, понимаешь? Не доверяй больше
никому, даже Клему.
- Понимаю, - сказал Понедельник, весь сияя от этой неожиданно свалившейся
на него чести. - Что я должен ему сказать?
- Во-первых, куда я отправилась.
- В Изорддеррекс.
- Верно.
- А еще скажи ему... - Она задумалась на мгновение. - ... скажи ему, что в
Примирении таится опасность, и он не должен начинать его до тех пор, пока я снова
не свяжусь с ним.
- В нем таится опасность, и он не должен начинать его до тех пор...
- ... пока я снова не свяжусь с ним.
- Это я понял. Что-нибудь еще?
- Все, - сказала она. - Теперь мне остается только отыскать круг.
Она пристально оглядела мозаику в поисках едва заметных оттенков тона, которые
отличали магические камни. По опыту она уже знала, что стоит их вынуть из
углублений, как Изорддеррекский Экспресс отправится в путь, так что она попросила
Понедельника подождать снаружи. Он выглядел обеспокоенно, но она сказала ему,
что ей ничего не угрожает.
- Да нет, не в этом дело, - сказал он. - Я хочу знать, что означает твое
послание. Ты говоришь, что Боссу угрожает опасность, так что же, это значит, что он
не сможет открыть Доминионы?
- Я не знаю.
- Но я хочу увидеть Паташоку, и Л'Имби, и Изорддеррекс, - сказал он,
перечисляя названия городов, словно заклинания.
- Я знаю об этом, - сказала она. - И поверь, мне так же хочется, чтобы
Доминионы открылись, как и тебе.
Она испытующе заглянула ему в лицо, освещенное отблесками умирающего
костра, пытаясь понять, удалось ли ей его успокоить, но при всей своей молодости он
обладал редким умением скрывать свои чувства. Ей оставалось только верить в то, что
он поставит свой долг вестника выше желания увидеть Имаджику и передаст если не
точный текст, то хотя бы смысл ее послания Миляге.
- Ты должен сделать так, чтобы Миляга понял, в какой опасности он находится,
- сказала она, надеясь пробудить в нем чувство ответственности.
- Да сделаю все, - сказал он, немного раздраженный ее настырностью.
На этом она закончила свои наставления и вернулась к поискам камней. Вместо
того чтобы предложить ей помощь, он отошел к двери и оттуда спросил:
- Как ты вернешься?
Она уже нашла четыре камня, и птицы на крыше заново завели свою какофонию,
судя по всему, ощутив, что внизу что-то происходит.
- Там видно будет, - ответила она.
Птицы неожиданно устремились ввысь. Понедельник опасливо попятился и
шагнул за порог. Вынимая очередной камень, Юдит подняла на него взгляд. Ветер уже
раздул в углях новое пламя, а теперь и пепел поднялся в воздух черным облаком,
полностью скрыв из виду дверь. Она оглядела мозаику, проверяя, не забыт ли какойнибудь
камень, но покалывание и зуд, которые она помнила по своему первому
путешествию, уже охватили все ее тело - двигатель заработал.
На этом самом месте Оскар говорил ей, что с каждым новым путешествием
неприятные ощущения слабеют, и теперь она убедилась в его правоте. Стены уже
расплывались вокруг нее, но она еще успела разглядеть сквозь пепельный вихрь
призрак двери и запоздало пожалеть о том, что не догадалась бросить прощальный
взгляд на этот мир, перед тем как его покинуть. Потом Убежище исчезло, и на нее
навалился кошмарный бред Ин Ово. Легионы его пленников встрепенулись, почуяв ее
приближение. Путешествуя в одиночку, она двигалась быстрее, чем в компании с
Даудом (во всяком случае, так ей показалось), и проскочила опасную область еще до
того, как Овиаты успели пуститься в погоню за ее иероглифом.
Стены подвала Греховодника оказались ярче, чем ей помнилось. Причиной этого
оказалась лампа, горевшая на полу в ярде от границы круга. Рядом виднелась фигура с
расплывчатым пятном вместо лица, которая двинулась на нее с дубиной в руках и
уложила ее без сознания, прежде чем она успела вымолвить хоть слово в свою защиту.
Глава 54
Миляга нашел Тика Ро неподалеку от вершины холма Липпер Байак, где тот
наблюдал за тем, как последние, потускневшие краски дня исчезают с темнеющего
неба. Созерцание заката не мешало вечерней трапезе; на земле перед ним стояли две
миски - одна с сосисками, другая - с солеными огурцами, а посредине - большая
банка с горчицей, в которую он окунал содержимое обеих мисок. Хотя Миляга явился
сюда в виде бесплотной проекции - его тело осталось сидеть со скрещенными
ногами в Комнате Медитации, - ему не нужно было ни обоняния, ни вкуса, чтобы
оценить всю пикантность этого блюда - достаточно было воображения.
Тик Ро поднял глаза навстречу приближающемуся Миляге и безмятежно
продолжил трапезу, невзирая на появление призрака.
- Рановато ты пришел, - заметил он, бросив взгляд на карманные часы,
свисавшие у него с пиджака на куске бечевки. - У нас еще есть несколько часов в
запасе.
- Знаю. Я просто пришел, чтобы...
- ... проверить, на месте ли я, - с натугой выговорил Тик Ро, у которого
захватило дух от очередного соленого огурца, обильно вымазанного горчицей. - Ну
вот, я на месте. А у вас в Пятом все готово?
- Готовимся... - ответил Миляга слабым голосом
...Закладка в соц.сетях
