Жанр: Триллер
Имаджика
...пытался
меня убить.
- Миляга сказал, что Пай в этом не виноват. Он стал убийцей не по природной
склонности.
- Вот как?
- Он сказал мне, что сам приказал ему стать убийцей и шлюхой. Говорит, это
было его ошибкой. Он винит во всем только самого себя.
- Он винит себя или просто принимает на себя ответственность? - спросила она.
- Здесь есть существенная разница.
- Не знаю, - сказал Клем, явно не желая вдаваться в подобные тонкости. -
Одно могу сказать: без Пая он чувствует себя совсем потерянным.
Ей хотелось сказать, что она тоже ощущает себя потерянной, что она тоже
тоскует, но она промолчала, не решаясь доверить это признание даже Клему.
- Он сказал мне, что душа Пая все еще жива, как у Тэйлора, - говорил Клем. -
И когда все это будет закончено...
- Много он чего говорит, - отрезала Юдит, устав выслушивать, как другие
повторяют милягины изречения.
- А ты ему не веришь?
- Откуда мне знать? - ответила она ледяным тоном. - Я не принадлежу этому
Евангелию. Я не его любовница и не буду его апостолом.
За спиной у них раздался какой-то звук, и, обернувшись, они увидели стоящего в
холле Милягу. Падающие на порог лучи солнца отражались и освещали его, словно
свет рампы.
Лицо его было в поту, а рубашка прилипла к груди. Клем виновато вскочил на
ноги, опрокинув бутылку, которая скатилась на две ступеньки вниз, проливая
пенистое пиво, прежде чем Юдит успела ее подхватить.
- Жарко там наверху, - сказал Миляга.
- И спадать жара не собирается, - заметил Клем.
- Можно тебя на два слова?
Юдит знала, что он хочет поговорить с Клемом так, чтобы она не слышала, но тот
либо проявил крайнее простодушие, в чем она сильно сомневалась, либо не пожелал
играть по милягиным правилам. Он остался на пороге, вынуждая Милягу подойти к
двери.
- Когда вернется Понедельник, - сказал он, - я прошу вас съездить в Поместье
и привезти из Убежища камни. Я собираюсь свершить Примирение в комнате наверху,
где мне будут помогать воспоминания.
- Почему ты посылаешь Клема? - спросила Юдит, не поднимаясь и даже не
оборачиваясь к нему. - Я знаю дорогу, он - нет. Я знаю, как выглядят камни, он -
нет.
- Я думаю, тебе лучше оставаться здесь, - ответил Миляга.
Теперь она обернулась.
- С какой это стати? - сказала она. - Здесь от меня никому нет никакого толку.
Или ты просто хочешь присматривать за мной для надежности?
- Вовсе нет.
- Тогда разреши мне съездить, - сказала она. - Я возьму в помощники
Понедельника. Клем и Тэй могут оставаться здесь. В конце концов они ведь твои
ангелы-хранители?
- Ну, раз тебе так хочется, - сказал он. - Я не возражаю.
- Не переживай, я вернусь, - сказала она насмешливо, поднимая свою бутылку с
пивом. Хотя бы для того, чтобы поднять тост за чудо.
3
Через некоторое время после этого разговора, когда синий прилив сумерек стал
затоплять улицы, вынуждая день искать спасения на крышах, Миляга окончил свой
разговор с Паем и спустился посидеть с Целестиной. Ее комната в большей степени
настраивала его на размышления, чем та, из которой он только что ушел. Там
воспоминания о Пае возникали перед его взором с такой легкостью, что иногда ему
казалось, будто мистиф явился к нему сам, во плоти. Рядом с матрасом Клем зажег
несколько свечей, и в их свете Миляга увидел женщину, погруженную в такой
глубокий сон, что никакие сновидения не могли его потревожить. Хотя она отнюдь не
выглядела истощенной, черты лица ее казались жесткими, словно ее плоть частично
превратилась в кость. Некоторое время он пристально изучал ее, размышляя о том,
обретет ли когда-нибудь его лицо такую же суровость. Потом он присел на корточках
у изножья ее постели и стал слушать ее медленное дыхание.
Его сознание было переполнено тем, что он узнал - или, вернее, вспомнил - в
комнате наверху. Как и большинство проявлений магии, которые уже были ему
известны, ритуал Примирения не был обставлен никакой внешней торжественностью.
В то время как большинство религий Пятого Доминиона купались в роскоши
церемоний, чтобы ослепить свою паству и тем самым искупить недостаток понимания
- все литургии и реквиемы, службы и таинства были созданы для того, чтобы раздуть
те крошечные искры откровения, которые действительно были доступны святым, -
подобная театральность была излишней в религии, служители которой сжимали
истину у себя в ладони, а с помощью памяти он вполне мог надеяться стать одним из
таких служителей.
Как выяснилось, принцип Примирения постичь было не так уж и трудно. Каждые
двести лет в Ин Ово расцветал своего рода цветок - пятилепестковый лотос, который
плавал на этих смертельных водах, неуязвимый как для их яда, так и для их
обитателей. Это святилище было известно под множеством имен, но самым простым и
самым распространенным из них было имя Ана. В нем и должны были собраться
Маэстро, принеся с собой образы тех миров, которые они представляют. Как только
составные части были собраны в одно место, процесс должен был пойти
самостоятельно. Образы миров должны были слиться воедино, и тогда эта почка,
усиленная Аной, могла отодвинуть Ин Ово и открыть путь между Примиренными
Доминионами и Землей.
- Ход вещей на нашей стороне, - говорил мистиф из тех, лучших времен. -
Природный инстинкт велит каждой сломанной вещи искать воссоединения. А
Имаджика сломана и может быть починена только Примирением.
- Тогда почему же было столько неудач? - спросил его Миляга.
- Не так уж и много их было, - ответил Пай. - Кроне того, все предыдущие
попытки терпели неудачу по вине внешних сил. Христос пал жертвой вражеских
происков. Пинео был уничтожен Ватиканом. Каждый раз какие-то посторонние люди
губили лучшие намерения Маэстро. У нас таких врагов нет.
Какой горькой иронией прозвучали эти слова! На этот раз он не может позволить
себе такого благодушия. Во всяком случае, до тех пор, пока еще жив Сартори и
леденящее душу воспоминание о последнем, неистовом явлении Пая по-прежнему
стоит у него перед глазами.
Но хватит об этом думать! Он постарался прогнать видение и устремил взгляд на
Целестину. Ему трудно было думать о ней, как о своей матери. Возможно, среди тех
бесчисленных воспоминаний, которые ожидали его в этом доме, и были какие-то
смутные картины того, как грудным ребенком он лежал у нее на руках, как сжимал
своим беззубым ртом ее грудь и сосал молоко, но ему они не встретились. Возможно,
просто слишком много лет, жизней и женщин миновало со времени его младенчества.
Он ощущал в себе благодарность за то, что она подарила ему жизнь, но трудно было
отыскать в душе нечто большее.
Через некоторое время пребывание у ее ложа стало угнетать его. Слишком уж она
была похожа на труп, а он - на добросовестного, но равнодушного плакальщика. Он
поднялся на ноги, но, перед тем как выйти из комнаты, помедлил у изголовья ее ложа
и наклонился, чтобы прикоснуться к ее щеке. Их тела не соприкасались уже в течение
двадцати трех, а то и двадцати четырех десятилетий, и, вполне возможно, после этого
момента уже не соприкоснутся снова. Плоть ее оказалась вовсе не холодной, как он
предполагал, а теплой, и он задержал руку у нее на щеке дольше, чем намеревался.
Где-то в слепых недрах своего сна она ощутила его прикосновение и, похоже,
поднялась чуть-чуть повыше - до уровня сновидения о нем. Суровость ее черт
смягчилась, а ее бледные губы прошептали:
- Дитя?
Он не знал, отвечать или нет, но в момент его колебаний она вновь произнесла то
же самое слово, и на этот раз он ответил:
- Да, мама?
- Ты будешь помнить о том, что я тебе рассказала?
Что бы это могло быть? - подумал он про себя.
- Я... не уверен. Постараюсь, конечно.
- Может быть, я расскажу тебе еще раз? Я хочу, чтобы ты запомнил, дитя мое.
- Да, мама, - сказал он. - Расскажи мне, пожалуйста, еще раз.
Она улыбнулась едва уловимой улыбкой и начала рассказывать историю - судя
по всему, далеко не в первый раз.
- Давным-давно жила-была женщина, и звали ее Низи Нирвана...
Но не успела она начать, как сновидение утратило над ней свою силу, и она начала
соскальзывать все глубже и глубже, а голос ее стал стихать.
- Не останавливайся, мама, - попросил Миляга. - Я хочу слушать. Жила-была
женщина...
- ... да...
- ... и звали ее Низи Нирвана.
- ... да. И отправилась она в город злодейств и беззаконий, где ни один дух не был
добрым, и ни одно тело - целым. И там ее очень-очень сильно обидели...
Голос ее вновь окреп, но улыбка исчезла с лица.
- Как ее обидели, мама?
- Тебе не обязательно об этом знать, дитя мое. Когда подрастешь, сам об этом
узнаешь, а узнав, захочешь забыть, но не сможешь. Запомни только, что обидеть так
может только мужчина женщину.
- И кто ее так обидел? - спросил Миляга.
- Я же сказала тебе, дитя мое, - мужчина.
- Но какой мужчина?
- Имя его не имеет значения. Важно другое - ей удалось убежать от него и
вернуться в свой родной город. И там она решила, что должна обратить во благо то
зло, что ей причинили. И знаешь, что было этим благом?
- Нет, мама.
- Это был маленький ребеночек. Прекрасный маленький ребеночек. Она его
безумно любила, а через какое-то время он подрос, и она знала, что скоро он должен
будет покинуть ее, и тогда она сказала: прежде чем ты уйдешь, я хочу рассказать тебе
одну историю. И знаешь, что это была за история? Я хочу, чтобы ты запомнил, дитя
мое.
- Скажи.
- Жила-была женщина, и звали ее Низи Нирвана. И отправилась она в город
злодейств и беззаконий...
- Но это та же самая история, мама.
- ... где ни один дух не был добрым...
- Ты не дорассказала первую сказку, мама. Ты просто начала все сначала.
- ... и ни одно тело - целым...
- Остановись, мама, - сказал Миляга. - Остановись.
- ... и там ее очень-очень сильно обидели...
Обескураженный этим повтором, Миляга отнял руку от щеки матери. Она, однако,
не прекратила своего рассказа. История повторялась без изменений: побег из города,
обращение зла во благо, ребеночек, прекрасный маленький ребеночек... Но не ощущая
больше его прикосновения, Целестина вновь начала соскальзывать в слепые глубины
сна без сновидений, и голос ее становился все менее разборчивым. Миляга встал и
попятился к двери, а она тем временем шепотом завершила очередной круг.
- ... и тогда она сказала: прежде чем ты уйдешь, я хочу рассказать тебе одну
историю.
Не отрывая взгляда от лица матери, Миляга нашарил у себя за спиной ручку и
открыл дверь.
- И знаешь, что это была за история? - почти совсем невнятно пробормотала
она. - Я хочу... чтобы ты... запомнил... дитя мое.
Продолжая смотреть на нее, он выскользнул в холл. Последние услышанные им
звуки показались бы бессмыслицей для любого уха, кроме его собственного, но он-то
сумел угадать, что прошептали ее губы, пока она падала в черную яму сна без
сновидений.
- Давным-давно жила-была женщина...
В этот момент он закрыл дверь. По какой-то необъяснимой причине с ног до
головы его охватила дрожь, и, лишь помедлив несколько секунд на пороге, он сумел
частично взять себя в руки. Повернувшись, он увидел у подножия лестницы Клема,
который копался в коробке со свечами.
- Она еще спит? - спросил он у приближающегося Миляги.
- Да. А она говорила с тобой, Клем?
- Очень мало. Почему ты спрашиваешь?
- Просто я только что слышал, как во сне она рассказала целую историю. Про
женщину по имени Низи Нирвана. Ты знаешь, что это значит?
- Низи Нирвана? Ей Богу, нет. Это чье-то имя?
- Ну да. И по какой-то причине оно очень многое для нее значит. Когда она
посылала Юдит привести меня, она велела ей передать мне его.
- А что за история?
- Чертовски странная, - сказал Миляга.
- Может быть, когда ты был малышом, она тебе такой не казалась.
- Может быть...
- Позвать тебя, если я услышу, что она снова заговорила?
- Наверное, не стоит, - ответил Миляга. - Я уже выучил все наизусть.
Он двинулся вверх по лестнице.
- Тебе наверху нужны свечи и спички, - сказал Клем.
- Точно, - ответил Миляга, поворачивая назад.
Клем вручил ему полдюжины свечей - белых, толстых, коротких. Миляга
протянул одну из них обратно.
- Пять - магическое число, - пояснил он и вновь направился вверх.
- Я там наверху у лестницы оставил кое-какую еду, - сказал Клем Миляге вслед.
Конечно, это не шедевр поварского искусства, но ведь надо чем-то поддержать силы.
И если ты не возьмешь ее сейчас, считай, что ее не было - скоро возвращается
Понедельник.
Миляга поблагодарил Клема, подхватил хлеб, тарелку клубники и бутылку пива и
вернулся в Комнату Медитации, тщательно закрыв за собой дверь. Воспоминания о
Пае не ждали его у порога - возможно, потому, что мысли его до сих пор были
заняты тем, что он услышал от своей матери. И лишь когда он расставил свечи на
каминной полке и стал зажигать одну из них, за спиной у него раздался мягкий голос
Пая.
- Ну вот, я тебя расстроил, - сказал он.
Миляга обернулся и увидел Пая у окна на его привычном месте. Вид у него был
озабоченный и смущенный.
- Я не должен был спрашивать об этом, - продолжал он. - Просто праздное
любопытство. Я слышал, как Эбилав спрашивал у Люциуса пару дней назад, и был
очень удивлен.
- Что же ответил Люциус.
- Он сказал, что помнит, как его кормили грудью. Его первое воспоминание.
Сосок во рту.
Только теперь Миляга понял, о чем шла речь. И вновь память отыскала среди его
разговоров с мистифом такой фрагмент, который имел прямое отношение к его
теперешним заботам. Вот в этой самой комнате они говорили о первых
воспоминаниях детства, и Маэстро овладела та же самая боль, которую он чувствовал
в себе сейчас, по той же самой причине.
- Но запомнить сказку? - говорил Пай. - Особенно, такую, которая тебе не
нравится...
- Я не могу сказать, что она мне не нравилась, - сказал Маэстро. - Во всяком
случае, она не пугала меня, как какая-нибудь история о привидениях. Все было
гораздо хуже...
- Ну что ж, не стоит об этом говорить, - сказал Пай, и на мгновение Миляга
подумал, что разговор на этом и оборвется, причем он не был уверен, что это не
соответствует его тайному желанию. Но, похоже, одно из неписаных правил этого
дома состояло в том, что ни один из вопросов, заданных прошлому, не оставался без
исчерпывающего ответа, пусть даже и самого неприятного.
- Нет, я хочу объяснить, если только смогу, - сказал Маэстро. - Хотя иногда
бывает трудно определить, чего боится ребенок.
- Если только нам не удастся выслушать эту сказку, обзаведясь на время сердцем
ребенка, - сказал Пай.
- Это еще труднее.
- Но мы ведь можем попробовать? Расскажи мне.
- Ну... это всегда начиналось одинаково. Мама говорила: Я хочу, чтобы ты
запомнил, дитя мое, - и я уже знал, что за этим последует. - Жила-была женщина,
звали ее Низи Нирвана, и отправилась она в город злодейств и беззаконий...
Миляге пришлось прослушать историю снова, на этот раз - из своих собственных
уст. Женщина, город, преступление, ребенок, а потом, с тошнотворной
неизбежностью, история начиналась снова, и вновь была женщина, и вновь - город, и
вновь - преступление...
- Изнасилование - не слишком-то подходящая тема для детской сказки, -
заметил Пай.
- Она никогда не произносила этого слова.
- Но ведь преступление состоит именно в этом, верно?
- Да, - сказал он тихо, с какой-то странной неохотой признавая это. Ведь это
была тайна его матери, боль его матери. Ну, конечно, чья же еще? Низи Нирвана была
Целестиной, а город злодейств и беззаконий - Первым Доминионом. Она
рассказывала ребенку историю своей собственной жизни, зашифрованной в
коротенькой мрачной сказке. Но, что еще более странно, она включала и слушателя в
ткань этой сказки, а вместе с ним - и сам акт рассказывания, создавая круг, за
пределы которого невозможно выйти, потому что все его составляющие элементы
пойманы в ловушку и заперты внутри. Может быть, именно эта безвыходность
угнетала его, когда он был ребенком? Однако у Пая была другая теория, и он высказал
ее из далекого прошлого.
- Ничего удивительного, что ты пугался, - сказал мистиф. - Ведь ты не знал, в
чем заключается преступление, но знал, что оно ужасно. Твое воображение, наверное,
просто подняло бунт.
Миляга не ответил - вернее, не смог. Впервые за эти разговоры с Паем он знал
больше, чем знало прошлое, и от этого несоответствия стекло, в которое он наблюдал
за ним, треснуло. К тому ощущению боли, которое он принес с собой в эту комнату,
добавилось горькое чувство потери. Сказка о Низи Нирване словно стала границей
между тем человеком, который жил в этих комнатах двести лет назад, не подозревая о
своем божественном происхождении, и тем, кем он был сейчас - человеком, который
знал, что сказка эта была историей его собственной матери, а преступление, о котором
в ней шла речь, и было тем событием, в результате которого он появился на свет. На
этом свой флирт с прошлым пора было кончать. Он узнал все необходимое о
Примирении, и дальнейшим блужданиям просто нет оправдания. Настало время
распрощаться с убежищем воспоминаний, а вместе с ним - и с Паем.
Он взял с пола бутылку и открыл ее. Возможно, было не столь уж благоразумно
пить алкоголь в такой момент, но ему хотелось выпить за свое прошлое, прежде чем
оно окончательно скроется из виду. Ему пришло в голову, что, наверное, перед
Примирением им с Паем доводилось пить за скорое наступление Золотого века.
Интересно, сможет ли он вызвать этот момент в памяти и присоединить свое
сегодняшнее желание к желаниям прошлого - еще один, самый последний раз? Он
поднес бутылку к губам и, отхлебнув пива, услышал в противоположном конце
комнаты смех Пая. Он посмотрел туда и увидел образ своего возлюбленного, таящий
на глазах, - даже не со стаканом, а с целым графином в руке мистиф поднимал тост
за будущее. Он протянул вперед руку с бутылкой, но мистиф таял слишком быстро.
Прежде чем прошлое и будущее успели чокнуться, видение исчезло. Настало время
действовать.
Возвратившийся Понедельник что-то возбужденно рассказывал внизу. Поставив
бутылку на каминную полку, Миляга вышел на площадку, чтобы выяснить, по какому
поводу стоит такой гвалт. Мальчик стоял в дверях и описывал Клему и Юдит
загадочное состояние города. Он заявил, что никогда еще не видел такой странной
субботней ночи. Улицы практически пусты; единственная штука, которая движется,
- это светофоры.
- Во всяком случае, поездка будет легкой, - сказала Юдит.
- А мы куда-то едем?
Она объяснила ему, и он пришел в полный восторг.
- Мне нравится ездить за город, - сказал он. - Полная свобода, и никого не
трахает, чем ты занят!
- Для начала, давай постараемся вернуться живыми, - сказала она. - Он на нас
рассчитывает.
- Никаких проблем, - весело воскликнул Понедельник и обратился к Клему. -
Слушай, присматривай за нашим Боссом, о'кей? Если что не так, всегда можно позвать
Ирландца и остальных.
- А ты сказал им, где мы? - спросил Клем.
- Не бойся, они не завалятся сюда дрыхнуть, сказал Понедельник. - Но я лично
так понимаю: чем больше друзей, тем лучше. - Он повернулся к Юдит. - Я тебя
жду, - сказал он и вышел на улицу.
- Мы не должны задержаться больше чем на два-три часа, - сказала Юдит
Клему. - Береги себя. И его.
Она бросила взгляд наверх, но свечи внизу отбрасывали слишком слабый свет, и ей
не удалось разглядеть Милягу. Только когда она вышла за дверь, и на улице раздался
рев мотора, он обнаружил свое присутствие.
- Понедельник возвращался, - сказал Клем.
- Я слышал.
- Он побеспокоил тебя? Извини, пожалуйста.
- Нет-нет. Так и так я уже закончил.
- Такая жаркая ночь, - сказал Клем, глядя через открытую дверь на небо.
- Почему бы тебе немного не поспать? Я могу постоять на страже.
- Где эта твоя проклятая тварь?
- Его зовут Отдохни Немного, Клем, и он несет свою службу на втором этаже.
- Я не доверяю ему, Миляга.
- Он не причинит нам никакого вреда. Ступай ложись.
- Ты уже закончил с Паем?
- По-моему, я узнал все, что мог. Теперь я должен проверить остальной Синод.
- Как тебе это удастся?
- Я оставлю свое тело в комнате наверху и отправлюсь в путешествие.
- А это не опасно.
- У меня уже есть опыт. Но, конечно, пока я буду отсутствовать, тело мое будет
уязвимо.
- Как только решишь отправиться, разбуди меня. Я буду караулить тебя, как
ястреб.
- Сначала вздремни часок.
Клем взял одну из свечей и отправился в поисках, где бы прилечь, а Миляга занял
его пост у парадной двери; Он сел на пороге, прислонившись к косяку, и стал
наслаждаться еле уловимым ночным ветерком. Фонари на улице не работали. Лишь
свет луны и звезд выхватывали из темноты отдельные фрагменты дома напротив и
бледную изнанку колышущихся листьев. Убаюканный этим зрелищем, он задремал и
пропустил целый дождь падающих звезд.
- Ой, как красиво, - сказала девушка. Ей было не больше шестнадцати, а когда
она смеялась (этой ночью кавалер часто смешил ее), ей можно было дать еще меньше.
Но в настоящий момент на лице ее не было улыбки. Она стояла в темноте и смотрела
на метеоритный дождь, в то время как Сартори восхищенно наблюдал за ее лицом.
Он нашел ее три часа назад, разгуливая по ярмарке, которую каждый год проводят
накануне летнего солнцестояния на Хэмстедской пустоши, и с легкостью очаровал ее.
Дела на ярмарке шли довольно худо - народа почти не было, и когда закрыли
карусели, а произошло это при первом же приближении сумерек, он убедил ее
отправиться вместе с ним в город - выпить вина, побродить и найти место, где
можно поговорить и посмотреть на звезды. Прошло уже много лет с тех пор, как он в
последний раз занимался ремеслом соблазнителя - с Юдит был совсем другой
случай, - но подобные навыки восстанавливаются быстро, и удовлетворение, которое
он испытал, видя, как она уступает его напору, вкупе с приличной дозой вина почти
успокоили боль недавних поражений.
Девушка - ее звали Моника - была очаровательной и сговорчивой. Лишь
поначалу она встречала его взгляд с застенчивостью, но это входило в правила игры, и
он нисколько не возражал против того, чтобы немного поиграть в нее, ненадолго
отвлекшись от предстоящей трагедии. При всей своей застенчивости она не
отказалась, когда он предложил прогуляться по кварталу снесенных зданий на
задворках Шиверик-сквер, хотя и заметила, что ей хотелось бы, чтобы он обращался с
ней как можно более нежно. Так он и сделал. В темноте они набрели на небольшую
уютную рощицу. Небо над головой было ясным, и ей представилась прекрасная
возможность полюбоваться головокружительным зрелищем метеоритного дождя.
- Знаешь, всегда бывает маленько страшновато, - сообщила она ему на
грубоватом кокни (Кокни - так называют уроженцев Ист-Энда - восточной (не
аристократической) части Лондона и тот жаргон, на котором они изъясняются -
прим. перев.). - Я имею в виду, глядеть на звезды.
- Почему?
- Ну... мы же такие крохотульки, верно?
Некоторое время назад он попросил ее рассказать о своей жизни, и она изложила
ему несколько обрывков своей биографии: сначала о парне по имени Тревор, который
говорил, что любит ее, но потом сбежал с ее лучшей подругой, потом о
принадлежащей ее матери коллекции фарфоровых лягушек и о том; как хорошо жить
в Испании, потому что все там гораздо счастливее. Но потом, без дополнительных
вопросов с его стороны, она сообщила ему, что ей плевать и на Испанию, и на
Тревора, и на фарфоровых лягушек. Она сказала, что счастлива, и звезды, которые
обычно пугали ее, теперь вызывают в ней желание летать, на что он ответил, что они
могут действительно вдвоем немного полетать, стоит ей сказать лишь слово.
После этих слов она оторвала взгляд от звезд и опустила голову со смиренным
вздохом.
- Я знаю, чего тебе надо, - сказала она. - Все вы одинаковые. Полетать, хм?
Это что, так у тебя называется?
Он сказал, что она совершенно не поняла его. Он привел ее сюда вовсе не для того,
чтобы мять ее и лапать. Это унизило бы их обоих!
- А для чего ж тогда? - спросила она.
Он ответил ей своей рукой, слишком быстрой, чтоб она успела ей помешать.
Второй по важности акт в жизни человека - после того, что был у нее на уме.
Сопротивление ее было почти таким же смиренным, как и вздох, и меньше, чем через
минуту, ее труп уже лежал на траве. Звезды в небе продолжали падать с изобилием,
знакомым ему по воспоминаниям двухсотлетней давности. Неожиданный дождь
небесных светил - дурное предзнаменование того, что должно произойти завтрашней
ночью.
Он расчленил и выпотрошил ее с самой заботливой тщательностью, а потом
разложил куски по рощице - в освященном веками порядке. Торопиться было некуда.
Это заклинание лучше всего совершать в унылое предрассветное время, так что в
запасе у него еще несколько часов. Когда же время придет, и ритуал свершится,
должны оправдаться его самые смелые надежды. Когда он использовал тело
Годольфина, оно было уже остывшим, да и человека, которому оно принадлежало,
трудно было назвать невинным. Как он и предполагал, на такую неаппетитную
наживку клюнули лишь самые примитивные обитатели Ин Ово. Что же касается
Моники, то она, во-первых, была теплой, а во-вторых, прожила еще слишком мало,
чтобы успеть стать великой грешницей. Ее смерть откроет в Ин Ово куда более
широкую трещину, чем смерть Годольфина, а уж он постарается привлечь сквозь нее
такие разновидности Овиатов, которые как нельзя лучше подходят для завтрашней
работенки. Это будут длинные, лоснящиеся твари с ядовитой слюной, которые
помогут ему показать, на что способен рожденный для разрушения.
После всех рассказов Понедельника Юдит ожидала найти город абсолютно
пустынным, но это оказалось не так. За время, прошедшее с его возвращения с
Южного Берега и до начала их поездки в Поместье, лондонские улицы, на которых, в
соответствии с утверждениями Понедельника, действительно не было видно ни
романтически настроенных туристов, ни идущих на вечеринки гостей, превратились
во владение третьего и куда более странного племени. Это были мужчины и женщины,
которые просто, ни с того ни с сего, встали со своих постелей и отправились бродить
по городу. Почти все они бродили в одиночку, словно та тревога, что вывела
...Закладка в соц.сетях
