Жанр: Триллер
Черное дело
... на определенную робость перед укротителем,
тоже пыталась выяснить, что же произошло. Но на осторожные вопросы он только
пожимал плечами и изображал полнейшее недоумение. Лаже помощнику не удалось
прояснить ситуацию. Да и что Капитан Блад мог объяснить?
Однако какие-то смутные воспоминания, давно забытые рассказы, слышанные
в детстве от бабушки, от старых цыган, стали оформляться в неясные пока еще
догадки. Вечером он сидел на ступеньках своего вагончика, курил, смотрел на
ущербный диск луны и что-то едва слышно бормотал себе под нос по-цыгански.
Потом укротитель хлопнул себя по ляжке, поднялся, перекрестился, глядя на
луну, и пошел к зверям. Он приблизился к клетке Сударя, который только что
поел и теперь огромной темной грудой густого меха лежал на полу.
Медведь увидел хозяина и едва заметно шевельнул ушами. Взгляд маленьких
глазок встретился с глазами укротителя, и тому показалось, что он прочел в
них насмешливую укоризну.
- Сударь? - позвал укротитель. Медведь приподнял голову.
- Ты не обижайся на меня, - сказал укротитель по-цыгански, - я же не
знал...
Медведь, казалось, понял. Он. вздохнул и положил огромную голову на
лапы.
ГЛАВА ВТОРАЯ
1
Из глубины веков, из неведомых запредельных далей приходят они в
материальный мир. Все кругом просто и ясно. Причинно-следственные связи
четко прослеживаются словно переплетение разноцветных линий на огромной
схеме. Все правильно в мире, все логически объяснимо: материализм, базис,
надстройка плюс прибавочная стоимость... "Наш паровоз вперед летит..." И
вдруг... Все ломается, рушится словно случайно, а может, намеренно,
сдвинутое неведомой рукой. И жизнь, казавшаяся такой налаженной и ясной, в
один миг превращается в темный бездонный омут, из которого ни за что не
выбраться на чистое безопасное мелководье. А будущее, в котором вы видели
себя словно в незамутненном зеркале, вдруг исчезает в туманной пелене.
Треснуло зеркало, пошло черными извилистыми линиями и раскололось. А
жизнь?.. О Боги!..
1938 год. Югорск
К началу 1938 года семейство Пантелеевых волею судеб оказалось в
маленьком заштатном городишке Югор-ске. Городок этот, основанный чуть ли не
казаками из ер-маковской дружины, расположился на той, почти условной,
линии, где Уральские горы и леса переходят в бесконечный океан сибирской
тайги. И хотя Югорск насчитывал несколько сотен лет своей истории, изменения
в нем происходили крайне редко. Конечно, недавние события - революция,
Гражданская война, социалистическое строительство - коснулись и его, но
многовековой уклад довлел над всем. Крепкие одноэтажные дома, сложенные из
почти не поддающихся гниению лиственничных бревен, составляли большинство
строений города. Несколько церквей, крохотный металлургический заводик,
лавки да лабазы - вот и все, на чем мог остановить взгляд приезжий человек.
Впрочем, и приезжих здесь случалось едва ли много.
Через месяц после февральских событий 1917 года в Югорске образовался
Совет, через месяц после октябрьских - власть перешла в руки большевиков. В
девятнадцатом году город захватили колчаковцы, а уж с двадцатого в нем
всерьез и надолго установилась Советская власть. Вскоре церкви позакрывали,
из нескольких лесных деревушек, расположенных рядом с Югорском, создали
колхоз "Светлый путь", а на заводик приехали инженеры из Москвы, чтобы
решить, нельзя ли превратить его в гигант черной металлургии.
Но все эти события почти не касались горожан. Повздыхали, конечно, по
поводу разорения храмов, поохали, слушая о безобразиях в колхозе "Светлый
путь", где в одночасье передохли все коровы, похихикали по поводу
перспективы создания в Югорске небывалого завода и снова неторопливо зажили
за высокими заборами да тесовыми воротами. Вековая тишина покрывала город
невидимым колпаком.
Однако колпак этот оказался не очень прочным, потому что очень скоро
стальное колесо перемен докатилось и до этого захолустья.
В начале тридцатых годов в городке появились первые ссыльные. Ссыльными
в Югорске отродясь никого не удивишь. Да что там не удивишь. Можно сказать,
весь городок состоял из потомков этих самых ссыльных. Первые опальные
людишки обосновались здесь аж при Борисе Годунове. Еще и теперь
любопытствующим показывали остатки ям, в которых сидели боярин Никитка да
боярин Анкудинка. Боярин Никитка, кстати, не выне-ся сидения в яме, в ней же
и скончался, впоследствии, уже посмертно, обретя славу мученика и
чудотворца. В городском краеведческом музее можно увидеть цепи, в которых
бедовал сей боярин. Потом началось Смутное время, и снова Югорский острог,
как он тогда назывался, пополнился новыми опальными. Сиживали здесь поляки
Заруцкого и казаки Болотникова, дворовые люди Лже-дмитрия и гайдуки Марины
Мнишек. А дальше... Очередной правитель исправно поставлял в Югорск новых
обитателей. Мятежные стрельцы и пленные шведы при Петре, камердинер
светлейшего князя Меншикова, чуть позже много разного народу при Анне
Иоанновне и Би-роне, потом пугачевцы, польские конфедераты, несколько
пленных наполеоновских солдат, пара второстепенных участников Декабрьского
восстания, опять поляки, "петрашевцы", снова поляки, народники и, наконец,
марксисты разных толков, анархисты и эсеры. Кто только не побывал в Югорске!
"Томился" здесь и кое-кто из тех, чья звезда ярко вспыхнула после
октября семнадцатого года.
Большинство ссыльных, если, конечно, они сумели выжить, возвращались
рано или поздно на Большую землю, однако многие пустили корни в Югорске.
Среди жителей городка встречались польские, шведские и даже французские
фамилии. Конечно, носители их давным-давно обрусели, но нет-нет да и
вспоминали с гордостью свою родословную.
Однако в конце двадцать девятого года в Югорске появились такие
ссыльные, каких до сей поры здесь не видывали. Однажды в солнечный
октябрьский денек после обеда через город проследовала большая колонна
худых, изможденных людей, среди которых, кроме мужчин, были женщины и даже
дети. Обитатели городка высыпали на улицу и с испуганным любопытством
всматривались в черные, донельзя исхудавшие лица, потухшие глаза. Люди,
тащившиеся в колонне, представляли собой словно единую, свалявшуюся,
грязную, оборванную массу, напоминавшую громадную издыхающую змею, из
последних усилий ползущую по пыльной дороге. Колонну охраняли суровые
красноармейцы, державшие наперевес винтовки с примкнутыми штыками.
"Раскулаченные..." - прошелестело по рядам югорцев.
- Хлеба... хлеба... - послышалось из колонны.
Сердобольные горожанки кинулись по домам и скоро вернулись с разной
снедью, которую, не обращая внимания на грозные окрики конвоя, стали бросать
в толпу.
Колонна заключенных проследовала через город и исчезла в тайге, где, как
говорили, для них был выстроен лагерь. После ее прохождения на улице
осталось лежать несколько бездыханных тел, которые к ночи сволокли на
городское кладбище.
С той поры подобные зрелища стали для города обычным делом и уже никого
не удивляли.
А вскоре в городок начали прибывать и одиночные ссыльные, точно такие
же, какие прибывали сюда на протяжении трехсот лет. Встречались даже те, кто
отбывал здесь ссылку еще при царизме.
"И все возвратилось на круги своя..." - заметил по этому поводу бывший
священник Спасо-Никольского храма отец Епифан, ныне служивший сторожем при
складе валенок, который организовали в помещении оного храма.
Время шло, волна репрессий достигла и самого Югор-ска. Первой жертвой
пал некий Кронборг, преподававший историю в местной восьмилетке, кстати,
потомок ссыльного шведа. Несчастный историк был обвинен в шпионаже в пользу
Германии. Очень скоро в городке нашлись и другие "шпионы", а также "члены
подпольной монархистской организации". Получил "пять по рогам" и престарелый
отец Епифан. Сравнительно мягкий приговор, если учесть, что он безбоязненно
пророчествовал на всех углах о скором пришествии антихриста.
Югорцы притаились по своим берлогам. Ранее непрерывно ходившие друг к
другу в гости, где под водочку и нескончаемые пельмени калякали о том о сем,
они теперь носа из дому не показывали. Появление на улице уполномоченного
НКВД Козулина вызывало панику, и улица мгновенно пустела. Козулин был свой,
местный. "Ивашка с завода". Никто его раньше всерьез-то не принимал. Но вот
вступил хлопец в комсомол, отслужил действительную и пошел шагать и шагать
вверх. Даже директор завода товарищ Кумов, первая в городе величина, и тот
лебезил перед вчерашним Ивашкой.
"Разверзлись хляби небесные, и мрак пал долу", - как изрекал все тот же
отец Епифан.
Однако врач городской больницы Василий Львович Пантелеев, о котором
пойдет наш рассказ, был вовсе не из числа ссыльных. Вместе с семьей он
приехал в Югорск если и не по доброй воле, то, во всяком случае, не под
конвоем. А дело было так.
Василий Львович, происходивший из потомственных дворян Калужской
губернии, с детства мечтал стать медиком. Семейство Пантелеевых, хотя и
выводило свой род аж из шестнадцатого века, к веку нынешнему довольно сильно
поскудело. Именьице было заложено, перезаложено и наконец продано. Тогдашний
переехал в Санкт-Петербург и определился по таможенному ведомству. Помогли
связи и столбовое дворянство. Чуть позже он женился на купеческой дочке
Грибковой, влюбившейся в бравого таможенника без памяти. Купеческая дочка
принесла в дом неплохое приданое, и молодые зажили, что называется, душа в
душу. Все бы хорошо, но увлечение господина Пантелеева картами вносило
определенный разлад в семейные отношения. Приданое жены вскоре было
проиграно, и семейный очаг дал трещину. Однако, несмотря на его коптящий
чад, семья все-таки не развалилась.
Таможенник играл, купеческая дочь читала французские романы и устраивала
своему благоверному почти ежедневные скандалы, а их отпрыски росли как
цветочки в чистом поле, предоставленные самим себе.
Детей в семье было трое. Старший - Лева (в семействе Пантелеевых
существовала традиция называть первенца Львом), за ним шла дочь Ксения и
замыкал троицу Вася.
Если Лева с младых ногтей стремился стать военным и желал служить в
гвардии, то Вася, как уже сообщалось, мечтал о медицине.
Ксения в отличие от братьев была девушкой практичной и думала только об
одном - как бы удачно выйти замуж.
Не будем вдаваться в судьбы старших отпрысков семейства Пантелеевых,
обратимся к судьбе Василия. Над его кроватью висел фотографический портрет
великого хирурга Пирогова, и перед сном мальчик часами разглядывал волевое
лицо и пышные бакенбарды Николая Ивановича и представлял себя на его месте,
средь порохового дыма и свиста картечи, в парусиновом шатре, проводящим
сложнейшие операции. Возможно даже, что в ходе сражения будет ранен
кто-нибудь из членов августейшей фамилии, а может быть, и сам государь
император, и он - Василий Пантелеев - врачует царя, и в благодарность
государь делает его графом, или князем, или, на худой конец, главным
смотрителем императорских госпиталей.
Детские мечты переросли в серьезное увлечение. Сколько лягушек погибло
под ланцетом будущего светила, и сколько повязок было наложено кошкам и
собакам, и, когда Василий поступил на медицинский факультет
Санкт-Петербургского университета, все восприняли этот факт как должное.
Курс был окончен с отличием, и многообещающий адъюнкт оставлен при одной
из кафедр. Все, казалось, складывалось наилучшим образом. Но, на беду,
грянула Первая мировая война. Прочитав в "Русском слове" сообщение о
сараевском убийстве, Пантелеев довольно быстро сообразил, какое может быть
продолжение у этого события. Война не пугала его. Наоборот, детские мечты,
порожденные чтением жизнеописания Н. И. Пи-рогова, наконец-то обретали
реальное воплощение. Он, конечно, понимал, что на фронте будет совсем не
так, как представлялось в сладких мечтах, и все же оказался в рядах
добровольцев. Впрочем, скорее всего он все равно так или иначе был бы
мобилизован.
Вместе с военно-полевым госпиталем, к которому он был прикомандирован,
Пантелеев сразу же попал, что называется, в самое пекло, в 8-ю армию,
осаждавшую Перемышль. Занесенные снегом карпатские перевалы, раненые и
обмороженные, непрерывные, выматывающие операции - все это оказалось так не
похоже на идеализированные представления Пантелеева о войне. Однако он не
потерял силы духа. Напротив, усердие и самоотверженность оказались замечены,
и в скором времени его назначили начальником госпиталя. Не обходили молодого
врача награды. Когда летом 1915 года он встретился с братом Левой, который
служил поручиком в лейб-гвардейском Измайловском полку, тот завистливо
взирал на орден Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом, украшавший
грудь Василия.
- Неплохо воюешь, братец, - одобрительно сказал он, но в ответ получил
лишь холодную улыбку. Прошедший кровавую мясорубку и насмотревшийся на ужасы
войны, Василий Пантелеев потерял всякие иллюзии и относился к наградам
равнодушно. Пропала и патриотическая самоотверженность, которая отличала его
в первые месяцы пребывания на фронте, остались тяжкая, изнурительная работа
и долг. Долг врача.
Войне, казалось, не видно конца. И в окопах настроения стали меняться.
Василий всегда был чужд политики, но и он заразился общими настроениями и
стал вместе с другими повторять, что их предали, что во дворце и ставке
засели изменники и казнокрады. Глухое брожение кончилось февралем
семнадцатого. Тут-то и началось самое страшное. Три года фронта, реки крови,
миллионы человеческих жизней, принесенных в жертву неизвестно чему. Когда
Пантелеев начинал думать об этом, у него страшно болела голова - результат
контузии, которую он получил, когда бомба, сброшенная с австрийского
аэроплана, взорвалась рядом с лазаретом. Голова, конечно, поболит и пройдет,
а что будет с Россией - этот вопрос не давал покоя Пантелееву. Вернувшись с
фронта домой, он болтался без дела по весеннему Петрограду, слушал ораторов
на митингах, с отвращением перелистывал пахнущие керосином страницы газет, и
на душе у него было смутно.
Фронт почти развалился, немцы продолжали наступать, а дома наблюдался
пир во время чумы. И Василий решил уехать из столицы. Был он одинок, отец с
матерью к тому времени уже скончались, сестра вышла замуж за
высокопоставленного чиновника Министерства путей сообщения. Ничто не
удерживало его в Петрограде, и Пантелеев решил отправиться в Крым отдохнуть
и развеяться. Кое-какие средства у него имелись, так что ближайшее будущее
было обеспечено.
Лето и осень семнадцатого года показались ему самой лучшей порой жизни.
Ничего подобного он еще не испытывал. Купался, загорал до черноты, вел
легкое, бездумное существование. Газет не читал, а услышанные краем уха
новости из столиц почти не воспринимал. Так же равнодушно встретил он весть
о том, что в Петрограде какие-то большевики захватили власть. "Пусть
бесятся", - решил он, услышав странное сообщение от соседа по гостинице, и
отправился в татарский ресторанчик есть чебуреки и пить свежее виноградное
вино.
Крым казался незыблемым островком в океане взбудораженной страны. Но
Пантелеев решил создать себе собственный маленький остров, не доверяя никому
и ничему. Он купил у какого-то болгарина крохотный виноградник вместе с
такой же крохотной хижиной и решил зажить робинзоном.
Виноградник расположился на крутом склоне горы, обрывающейся в море. К
воде вела извивающаяся среди скал тропинка. Неподалеку бил родник. Вместе с
виноградником Пантелееву досталось несколько бочек соленого сала и кое-какие
инструменты. Именно здесь он и решил переждать смуту, которой, как он
полагал, скоро придет конец. Кругом царили абсолютная тишина и безлюдье.
Правда, fi,o соседнего городка было рукой подать.
Однако спокойствие оказалось весьма обманчивым. В декабре семнадцатого
года власть в Крыму захватили большевики, но почти сейчас же их свергли
местные националисты, которые тоже провластвовали всего несколько недель. И
вновь Крым стал советским. Не прошло и трех месяцев, как советских поперли
немцы, а их англичане и французы. Неожиданно на полуострове вновь объявилась
Красная Армия, которую через два месяца выбили войска Деникина. Полтора года
в Крыму, как в калейдоскопе, менялись власти, партии, флаги.
Все это веселое время Пантелеев сидел на своем винограднике и только от
соседки, приносившей изредка козье молоко, узнавал, что происходит в большом
мире. Он без особого интереса выслушивал причитания старухи, жаловавшейся на
разруху и дороговизну, и, рассчитавшись с ней за молоко пачкой завернутого в
кукурузные листья рубленого самосада, отправлялся купаться на море. С
пропитанием не было особых проблем. Овощи росли в огороде, из кукурузной
муки он пек отличные лепешки и готовил мамалыгу, которую сам и поедал,
запивая козьим молоком. Ему было в высшей степени наплевать, что происходит
вокруг. Очень редко он отправлялся в городок и покупал там несколько
растрепанных книг, которые не торопясь почитывал длинными вечерами при свете
самодельной свечи. Особенно его мысли занимал Монтень.
"Может быть, это и не рай, но что-то очень похожее", - часто мысленно
повторял он. Никто его не беспокоил. Людей, решающих мировые проблемы, не
интересовал какой-то там докторишка. У него был свой остров.
Но всему приходит конец.
Как-то в жаркий июльский денек Пантелеев (в самый зной он предпочитал
спать в шалаше на винограднике) был разбужен непривычными звуками. Он
прислушался. Звякала явно плохо подогнанная солдатская амуниция. "По мою
душу пришли", - сразу же понял бывалый военврач.
- Есть здесь кто-нибудь живой? - услышал он приятный тенорок.
Василий вылез из шалаша.
Возле его хижины стояли два солдата и офицер с погонами штабс-капитана -
господин средних лет в пенсне и с аккуратнейшим пробором на прилизанной
головке.
- Что вам угодно? - поинтересовался Пантелеев.
Офицер с некоторым удивлением оглядел фигуру хозяина виноградника,
облаченную в холщовые штаны и домотканую рубаху. Взгляд его остановился на
заросшей голове и всклокоченной бороде Пантелеева. Он недоуменно поморщился,
достал из кармана кителя бумажку и близоруко глянул в нее.
- Имею честь видеть перед собой Василия Львовича Пантелеева? - с
сомнением спросил он.
- Имеете.
Офицер изумленно посмотрел на хозяина и в негодовании затряс головой,
отчего пенсне соскочило с его носа и повисло на шнурке.
- Как же так?! - воскликнул он. - В то время как доблестная
Добровольческая армия сражается с полчищами красной сволочи, некоторые
господа, вообразившие себя, видите ли, робинзонами, прохлаждаются в кущах.
Пантелеева насмешило слово "кущи", и он улыбнулся.
- Вы еще и смеетесь! - офицер явно еще больше вышел из себя. - Боевой
офицер, кавалер орденов, врач, в конце концов, и - дезертир. Вы нарушили
присягу!
- Я не нарушал присяги, - спокойно ответил Пантелеев. - Царя, как
известно, скинули, а присягу я давал именно ему. Поэтому увольте.
- Нет уж, увольте вы! - закричал штабс-капитан. - Государь император
действительно отрекся от престола, но Добровольческая армия, которую
возглавляет Антон Иванович Деникин, - правопреемник императорской, и никто
вас от присяги не освобождал. И не надо разводить ненужных дискуссий. И так
уж додискутировали господа Родзянки и Милюковы. Хватит! Извольте привести
себя в человеческий вид и немедленно явиться на сборный пункт: вы
мобилизованы. А если вы забыли цену присяги и офицерской чести, то
существует военно-полевой суд! И не вздумайте откалывать коленца, с
контрразведкой шутки плохи. Военных врачей катастрофически не хватает, а он
тут, видите ли, виноград выращивает. Еще один Жан-Жак Руссо выискался! Если
завтра к восьми утра вас не будет на мобилизационном пункте, пеняйте на
себя. Дорогу сюда вы знаете? - обернулся он к солдатам.
Те, до сих пор переминавшиеся с ноги на ногу и глазевшие по сторонам, в
один голос рявкнули:
- Так точно!
И началась для Пантелеева гражданская война.
Без госпиталей, как известно, не бывает ни одной войны, поэтому работы у
него хватало. Однако если на австрийском фронте он руководствовался сначала
самоотверженностью и патриотизмом, потом чувством долга, то теперь им двигал
один лишь инстинкт самосохранения. Василий очень хотел выжить. Ни кровь, ни
страдания окружающих его уже почти не волновали. "Выжить, главное выжить", -
повторял он себе.
Практически все время он оставался на передовой. Попал в плен под
Касторной и тут же очутился в противоположном лагере - в красноармейском
госпитале. "Или будешь пользовать наших, или в расход" - так сказал ему
большевистский комиссар. В тот момент все было просто: не с нами, значит,
чужой, а коли чужой - становись к стенке. По правде говоря, Пантелеев и сам
не знал, с кем он. Поэтому у красных продержался недолго. Вскорости оказался
у махновцев, потом сбежал и оттуда.
О его похождениях в Гражданскую войну можно было бы написать отдельный
роман. Пережив массу головокружительных приключений, он в начале 1922 года
оказался в Петрограде. Без связей, без средств к существованию, оборванный,
голодный, он бродил по знакомым улицам и мучительно размышлял, что же делать
дальше. Именно мучительно, потому что страшно хотелось есть.
А в университете, куда он явился на второй день своего пребывания в
ПетрограДе, его никто не помнил. Большинство профессоров и преподавателей
бесследно сгинули, а пересидевшие лихолетье старались никого не узнавать. На
бирже труда от него отмахнулись, поскольку не было никаких документов. И он
бесцельно бродил вдоль каналов, посматривал на свинцовые воды Невы и
подумывал о самоубийстве. Помог случай. Василий неожиданно встретил своего
однополчанина. В свое время удачной операцией спас ему йогу. Тот узнал его,
обрадовался, чуть ли не кинулся целовать. Стал расспрашивать его, как и что.
Услышав, что Пантелеев помирает с голоду, отвел в ближайшую харчевню,
накормил... Участливо заглядывая в глаза, поинтересовался, что думает делать
дальше. Когда услышал, что документы отсутствуют, посерьезнел, нахмурился.
- Да, скверно. Сейчас, ты знаешь... - не договорил, закурил,
задумался. - Впрочем, есть выход. Я служу заведующим санпропускником. Могу
взять к себе медбра-том. Паек хороший. Насчет жилья? Можешь жить пока при
больнице. Места хватит. Работа, сам понимаешь, грязная. Но выбирать тебе не
из чего. Так что соглашайся. А что касается документов - твоя проблема.
И все наладилось, если не в один день, то значительно быстрее, чем он
ожидал. Сначала удалось восстановить диплом, потом он явился в милицию,
чистосердечно рассказал о себе все или почти все. В результате он получил
временное удостоверение личности.
Ненавистный санпропускник оставлен, и наш герой оказался в одной из
больниц Петрограда на должности штатного хирурга. Следом удалось отхлопотать
комнату в огромной коммунальной квартире. А через год Василий Пантелеев
женился. Избранницей его оказалась девица Анна Бирс, происходившая из дворян
Санкт-Петербургской губернии. Анюта, как называли ее все без исключения
друзья и знакомые, была румяной, светловолосой и высокой и походила скорее
на чухонку с Охты, чем на барышню из аристократической фамилии. Да и повадки
у нее оказались вовсе не дворянские. Она любила петь озорные частушки, а
чуть-чуть выпив разведенного спирта, и вовсе могла загнуть что-нибудь в духе
"кронштадтского братишки". Надо заметить, что некоторое время она
проработала пишбарышней, так называли тогда машинисток в Центробалте, где,
видимо, и набралась матросских словечек. Улыбаясь своими серыми, навыкате,
большими глазами, она с ног до головы оглядела нашего героя и нахально
подмигнула ему. Пантелеев был покорен с первой минуты. Познакомил их брат
Анюты, тот самый заведующий санпропускником, который так помог Пантелееву в
первые дни возвращения в родной город. Молодые зажили в свой комнатушке, а
вскоре у них родилась дочь Евгения.
Все было бы хорошо, быт постепенно наладился, и жить стало веселей, но
судьба Пантелеева сделала новый зигзаг. Впрочем, подобные зигзаги
происходили в те времена с судьбами многих граждан молодой Страны Советов.
Летом двадцать пятого года Василий Пантелеев получил письмо от родного
брата Левы, который, как выяснилось, обретался в городе Париже. Братец
прислал весточку не обычным способом, а через нарочного, который, вручив
письмо, остался у Пантелеевых обедать, очень мило шутил с Анютой и Василием
и делал "козу" маленькой Жене. Гражданин этот, представившийся поручиком
Ковалевским, сообщил, что он приехал в Совдепию нелегально, попросил
приютить его на одну ночь. Кстати, парижский братец в письме настоятельно
советовал оказывать его подателю всяческую помощь. Кроме того, брат сообщал,
что в Париже он работает настройщиком музыкальных инструментов и живет
сравнительно неплохо. Он рассказал о некоторых знакомых, поинтересовался,
...Закладка в соц.сетях
