Жанр: Триллер
Монстр сдох
...арина? - спросил Саня Загоруйко.
- В его охране есть двое моих пацанов, но это не имеет никакого значения.
- Почему?
- Далеко стоят от хозяина, да и запуганы до смерти.
- Зачем тебе лично все это надо?
- Я же сказал, словом связан. Как Же я теперь его брошу, без защиты. Нечестно это, -
Захарчук понимал, объяснение звучит неубедительно, но надеялся, что Саня поверит. Или
догадается о том, о чем вслух говорить и вовсе глупо. Загоруйко догадался.
- Гордыня тебя мучит, старина. Никак не можешь смириться, что мы с тобой мошки, а
они - воробьи.
Склюнут - и не заметят. Гордыня - страшный грех, товарищ.
- Вряд ли гордыня, - возразил Буга. - Но действительно стыдно. Сколько можно без
конца убегать от них. Когда-то надо и столкнуться.
Время от времени, когда по реке проходил тяжелый транспорт, катерок раскачивался у
причала, и в такт сдвигались легкие предметы на стене - часы, картины в тонких рамках,
компас. Это вызывало у Буги странные, приятные ощущения, связанные с памятью о
детстве. Изумительно все же устроился побратим. На волнах, как в раю.
Саня, отпив вина, устремил на него тяжелый воспаленный взгляд, в котором можно
было прочитать что угодно, но не сочувствие.
- Прости, Буга, знаешь, я тебе всегда рад, но позволь спросить, зачем ты пришел ко
мне?
- За помощью.
- Хочешь втянуть в разборку между бандитами? Ну спасибо, старина, удружил. За кого
же ты меня принимаешь? За такого же придурка, как ты? За совка недобитого?
Буга легко проглотил и совка, и придурка.
- Ни в коем случае, Саня. Мне бы и в голову не пришло.
- Чего же ты хочешь?
- Мне нужны профессионалы высокого класса. Хочу, чтобы ты покопался в памяти. Ты
служил в Конторе, я нет. У тебя наверняка остались зацепки. Могу пообещать, если хочешь,
твое имя нигде не всплывет.
- Буга, не лезь в это дерьмо.
- Мы оба в нем по уши.
Загоруйко сходил наверх и вернулся с ящиком пива и с двумя веревочными концами.
- Если не можешь, - сказал Буга, - я не обижусь.
Управлюсь сам.
- Дождь собирается, - сообщил Загоруйко. - Что ж, я знаю человека, который тебе
нужен.
- Кто такой?
- Он в прошлом году Зону раздолбал. Слышал эту историю?
- Слышал. Но говорили, тот парень загнулся.
- Жив-здоров. Он двужильный. Но к нему нужен ход. Если сошлешься на меня, он с
тобой говорить не станет.
- Почему?
- Я для него предатель. С предателями не разговаривают. Их расстреливают. Как и их
посланцев. Хотя сам он от Конторы тоже откололся. Гордый очень, как и ты. Но не такой
дурной.
- Он может помочь?
- Если не он, то никто. Мы с тобой, Буга, против него даже не суслики. Его фамилия -
Гурко.
Когда Саня Загоруйко заговорил об этом человеке, голос у него потеплел и в глазах
появился мечтательный блеск, как у собаки, которая вспомнила, где зарыта мозговая
косточка.
- Телефон дашь?
- С одним условием.
- Да?
- Если со мной что случится, собственноручно взорвешь "Горыныча" к чертовой
матери.
- Сделаю, - пообещал Захарчук.
...Перед тем как ехать на встречу, Захарчук позвонил в офис. С некоторых пор у них с
хозяином установился такой порядок: он объявлялся каждые два-три часа и докладывал
обстановку. Сумской нуждался в этих звонках, хотя большей частью они были
бессмысленны.
Буга опасался, что у Бориса Исааковича сдают нервы.
Причем надломили его не пять миллионов (чудовищная в представлении Буги сумма),
которые он передал вымогателям, а недавний случай с Клариссой. В ювелирном магазине (на
улице дежурили трое бойцов) к ней подошел улыбающийся красивый молодой человек и с
изящным поклоном вручил конверт с фотографиями.
- Что это?
- От вашего поклонника, мисс. Просили передать.
- От какого поклонника?
- Не велено сказывать.
Кларисса начала разглядывать слайды прямо в магазине, но тут ее прохватил колотун, и
досматривала снимки она уже вечером вместе с мужем. Фотки (числом тринадцать) были
подобраны со вкусом и выполнены в элегантном сюрре, и все бы ничего, если бы не одна
общая леденящая подробность. На всех слайдах, будь то Новодевичий монастырь или
тенистая аллея, спускающаяся к покрытому кувшинками пруду, или скверик у Большого
театра, с группками озабоченных педиков, или просто изумительной прелести ромашковый
луг, - повсюду обязательно присутствовала отрубленная, хохочущая голова Бориса
Исааковича, родная до слез. Голова на снимках пребывала в разных положениях: то
посаженная на кол (у стены монастыря), то катящаяся по лесной тропинке, как мяч, то
плавающая среди кувшинок на нежной глади пруда, а то и вовсе угодившая под копыта
каменного коня; но особенно она впечатляла, воздетая на простертую длань бывшего вождя
революции Ульянова-Ленина. И везде Борькина голова именно давилась зловещим смехом,
будто довольная, что наконец-то ей повезло.
- Ну и что? - спросил Сумской, ознакомясь с оригинальной коллекцией. -
Обыкновенный фотомонтаж. Рассчитано на идиотов... Меня другое интересует. Почему ты
принимаешь всякую гадость от незнакомых людей?
- Фотомонтаж? - удивилась Кларисса, с трудом преодолевшая истерику. - Но это же
твоя голова, милый? Или же не твоя?
И тут она впервые чудно захихикала, вобрав голову в плечи, словно ее переехал
трамвай. Банкира враз перекосило. Позже он признался Буге, с которым взял привычку
делиться самым сокровенным, что не возможность потери состояния и не туманность
перспективы его угнетают больше всего, а именно это ни с чем несообразное кудахтанье
жены, издаваемое ею всякий раз, как она на него взглядывала. Словно действительно
подозревала, что на гнусных слайдах изображена его натуральная голова, а то, что осталось
на плечах, не более чем обман зрения.
На сей раз разговор был короткий: у Сумского в кабинете были люди. Он только
спросил:
- Новостей нет?
На что Буга обнадеживающе ответил:
- Плохих нет.
- Отлично. Перезвони через час, надо кое о чем посоветоваться.
Посоветоваться - значило на что-то еще пожаловаться. В принципе банкир, несмотря
на обрушившиеся напасти, держался стойко, оставался для всех сотрудников таким, каким
его привыкли видеть - сухим, желчным, деловым человеком, чуждым эмоций и пустых
словоизлияний, и только с Бугой позволял себе расслабиться, капризничал и порой
распускал себя до такой степени, что чуть ли не плакал. Почему он выбрал его в
исповедники, Буга не знал, но принял это как должное. Не возражал против роли мудрого
дядьки-утешителя, хотя это накладывало на него дополнительные обязательства. Слушая
слезливое бормотание банкира, сбитого с катушек, он понимал, что не имеет права бросить
его на произвол судьбы. Без его опоры Сумскому крышка. Если не додавят конкуренты, а
они обязательно додавят, раз уж взялись, то он сам доведет себя до такого срыва, после
которого человек превращается в студень, в моллюска и редко обретает свой прежний облик.
К тому много предпосылок. К примеру, Борис Исаакович, казалось, уже не воспринимал как
реальность угрозу собственной жизни, а зациклился на двух второстепенных вещах: дикая
страна, населенная быдлом, в которой невозможно жить цивилизованному, порядочному
человеку, и жена проститутка, дебилка, предательница и ведьма. Вот эти два предмета,
причудливо совмещенные в единое целое, не давали покоя его больному воображению. В
последнее время олицетворением всей земной мерзости, которая застила ему белый свет,
стала девица Агата, приведенная, по его мнению, в дом женой-проституткой прямиком из
преисподней.
Про Агату он говорил с еще большим отвращением, чем про "эту страну", и всякий раз
приходил в неадекватное возбуждение. Надо заметить, эта безалаберная, распутная и очень
соблазнительная женщина, которой Буга частенько издали любовался, действительно
злоупотребляла дружбой с Клариссой и, можно считать, практически переселилась в дом
банкира. Буга был искренне озабочен душевным здоровьем хозяина и однажды посоветовал
ему обратиться за помощью к хорошему специалисту, даже посулил адрес известной
знахарки, которая ничем не уступала Джуне и Чумаку вместе взятым, хотя и назначала за
консультации фантастические цены. Эта знахарка, по национальности алжирка, по слухам
лечила рак, проказу, СПИД, коровье бешенство, переломы конечностей, импотенцию, чуму и
прочее, а уж снять душевную порчу для нее было не более трудным делом, чем для доброго
человека высморкаться. Борис Исаакович воспринял совет болезненно. Долго смотрел на
Бугу, будто впервые увидел, и только обронил сокрушенно:
- И ты туда же, Брут!
...Гурко, как условились, поджидал Бугу в скверике на Чистых прудах, и если тот
предполагал увидеть супермена, мыслителя, посланника небес или еще кого-то
необыкновенного, то он ошибся бы. На скамейке сидел молодой человек, светловолосый, но
с темными глазами, что, вероятно, нравилось женщинам. Сложения крепкого, но не из ряда
вон, как привычно отметил Захарчук. Одет в серые брюки и кожаную куртку, не самую
дорогую и не дешевую, голландскую, скорее всего. Ботинки пехотного образца, которые
носит вся крутая молодежь. В общем, ничего примечательного, если бы не взгляд -
успокаивающий, приветливый, говорящий, сразу внушающий доверие. Еще Буга углядел
тонкую золотую цепочку с каким-то медальоном на шее незнакомца - красноречивая деталь,
имеющая большой смысл для наблюдательного человека.
- Это не медальон, - сказал Гурко. - Камушек удачи, подарок восточного друга. Не
знаю, верить или нет, но с тех пор, как ношу, ни разу не простужался.
Захарчук и прежде встречал людей, умеющих читать чужие мысли, поэтому не
удивился.
- Извините, Олег Андреевич, если оторвал от чего-то.
- Пустяки... Но времени действительно у меня в обрез. Поэтому давайте сразу к делу,
хорошо?
В скверике народу негусто: двое пенсионеров, играющих в шахматы, - фрагмент
минувших времен, влюбленная парочка, слившаяся в унылом осеннем поцелуе, молодые
мамаши с колясками - подслушки вроде не видать. День склонялся к ненастью. Ветер
рыхлил на газонах подсохшую листву. В воздухе ощущение надвигающейся, уже близкой
зимы. Немилый Захарчуку сезон, в такую же погоду его поперли из авиации.
Когда готовился к встрече с особистом, прикидывал, что говорить, а что оставить за
скобками, но, увидя Гурко, сразу решил, что не стоит лукавить, прощупывая собеседника.
Этого не прощупаешь, а оттолкнуть, насторожить можно. Стараясь говорить коротко, но не
упускать важных подробностей, он изложил всю историю с банкиром Сумским и с его
банком "Заречный". Вплоть до того, что описал нынешнее душевное состояние Бориса
Исааковича, упомянув о его сложных отношениях с любимой женой. Гурко слушал
внимательно, изредка поощрительно хмыкал, выкурил две сигареты и ни разу не перебил. С
ним приятно было общаться.
Потом Гурко задал несколько вопросов, которые удивили Бугу, потому что не касались
существа дела, лишь удовлетворяли любопытство, хотя по-своему были точны. Из них
следовало, что о наезде на банк Гурко осведомлен полнее, чем думал Буга. Гурко спросил:
- Вы полагаете, во всех финансовых операциях Сумской доверяет только Кривошееву?
Буга ответил:
- Да.
- Что скажете об этом Кривошееве?
- Старая, прожженная сволочь.
- Способен на двойную игру?
- Не только способен, он ее всегда ведет.
- И тем не менее Сумской ему доверяет?
- Обычно он в курсе всех его махинаций, хотя Семен Гаратович об этом не
подозревает.
- Вы умный человек, Захарчук, - похвалил Гурко, и нельзя сказать, чтобы Буге это не
понравилось. Чуть погодя, проводив глазами стройную мамашу с коляской, Гурко
поинтересовался:
- Сумской спит с Агатой?
- Думаю, ему сейчас не до этого.
- Похоже, эта дамочка сама выбирает, кому до этого, а кому нет.
- Верно, дамочка шустрая, любвеобильная, но Сумского тоже надо знать. Он с кем
попало не ляжет.
- Да?! Любопытное наблюдение. Скажите, Буга Акимович, вы тщательно ее
отследили? Я имею в виду не амуры, а в общем, так сказать, плане?
Буга смутился, застигнутый врасплох. Прокол, да еще какой! Появление в доме этой
женщины, ее неожиданное полновластие могли насторожить кого угодно, но Буга не придал
этому значения. Его сбил с толку, отвлек психоз Сумского, который как раз зациклился на
Агате.
Так бывает в жизни, редко, но бывает. Одна нелепость перекрывает другую, клин
вышибается клином. Зловещие намеки Сумского на то, что Агату будто бы прислали за ним
из преисподней, все его ужимки и гримасы шизоидного толка, поведение самой Агаты,
активно лезущей на рожон, все это помешало Буге принять ее всерьез. Потаскушка
потянулась к потаскушке, на пару травят мужика, - что тут может быть еще?.. Да все, что
угодно.
Ему было стыдно перед Гурко за свой промах.
- Полагаете, ее подослал Самарин? - спросил смущенно.
- Кто такой Самарин?
Теперь, кажется, и Гурко решил поиграть в простачка, но Буга не обиделся. Что
заслужил, то и получи.
Он рассказал все, что успел разузнать про законспирированного монстра, про его
колоссальную власть, про империю, раскинувшуюся от Магадана до Москвы. Сведения
обрывочные, скудные, но Гурко слушал с интересом. Даже ни разу не взглянул на часы.
Задумчиво посасывал сигарету. Когда Буга умолк, зябко запахнулся в куртку.
- Как думаете, Буга Акимович, соберется к ночи снегопад?
- Пожалуй, да, соберется.
- Хорошо, - улыбнулся Гурко своей неторопливой улыбкой. - Прямо триллер какой-то.
Несчастный банкир, вымогатели, женщина-вамп в роли наводчицы, таинственный магнат,
дергающий за веревочки, палач секир-башка - аж дух захватывает. Драма в духе
незабвенного Эдгара По... Но все же, что вы собственно от меня хотите, дорогой Буга? Я
ведь, знаете ли, давно отошел от практических дел.
- Помогите завалить Самарина. Один никак не управлюсь.
- Как это завалить? Уточните, пожалуйста.
Буга объяснил, что поскольку Самарин-Кисель представляет собой угрозу не только
для Сумского, но, рассуждая шире, для всего общества в целом, как бы являя собой
абсолютное преступление, то кто-то должен его остановить. В обычных условиях эту задачу
выполняет государство, собственно, насколько он, Буга, понимает, зачем оно и создано. Он
много думал об этом, много читал и пришел к выводу, что если государство не способно
защищать своих граждан от насилия любого вида, соблюдая так называемый Закон, то, в
сущности, его наличие теряет всякий смысл. Оно становится даже обузой для
налогоплательщиков, вроде нароста на коре дерева. Как это и произошло в нынешней
России. Поэтому, заметил Буга, он в принципе готов взять на себя карательную функцию, но
что касается Самарина, то тут у него слишком мало силенок.
Гурко глядел на него со все возрастающим изумлением. Поначалу Буга Захарчук
показался ему простым мужиком, служакой, правда, возбужденным какой-то завладевшей
им идеей, и вдруг этот мужик начал рассуждать, как выпускник филфака, употребляя слова
"антураж", "функций", "государственные институты" и так далее, причем в его
незамысловатых умозаключениях таилась глубина и убежденность, свойственная лишь
очень уверенным в себе людям. И главное, Гурко вполне разделял его мысли. Недаром
Гельвеций заметил:
"Нам кажется умным тот человек, который думает так же, как мы".
- Проще говоря, - сказал Гурко, - вы предлагаете замочить супостата?
- Естественно, - отозвался Захарчук. - "А что тут особенного?
- Забыл спросить, Буга Акимович, кто дал вам мой телефон?
- Один ваш бывший коллега. Он просил не упоминать его фамилию.
- Почему?
- Считает, вы плохо к нему относитесь. Принимаете за предателя.
- Ах, так это Саня Загоруйко. - вспомнил Гурко. - Вы же вместе работали в
"Македонце". На самом деле он никакой не предатель, так?
- В этом смысле все мы немного предатели. Во всяком случае я ничем не лучше Сани.
Любая работа имеет свою цену. И с Самариным тоже.
- Бесплатно не рискнули бы?
Захарчук ответил после недолгого размышления.
- Думаю, рискнул бы.
- Даже в одиночку?
- Понимаю, глупо, но попробовал бы.
У Гурко потемнело на сердце, будто, заплутав в пустыне, повстречал такого же
незадачливого путника, но с полной канистрой воды.
- Вы мне нравитесь, Захарчук, - сказал искренне. - Я готов сотрудничать, но только на
моих условиях.
- Слушаю внимательно.
Гурко перечислил, чем должен заняться Буга в ближайшее время. Внедрить в банк
человека, которого он подошлет утром. Но не в охрану, а в структуру, причем так, чтобы ни
Сумской, ни, упаси Бог, Кривошеев не знали про подставку. Буга задумался.
- Возможно ли?
- Как родственника, - подсказал Гурко.
- Сделаю. Но хорошо бы...
- Человек с экономическим образованием, - успокоил Гурко. - С работой справится. В
перспективе - подменит Семена Гаратовича. Старику тоже надо когда-то отдохнуть, верно?
- Понятно, - кивнул Буга, хотя на самом деле понял только то, что помощь Гурко,
возможно, обойдется ему дороже, чем он предполагал.
- Второе: Агата. Подсуньте ей справного кобелька.
Чтобы до печенок прожег. Есть у вас такой на примете - пожалуйста. Нет - дам своего.
Но надо такого, чтобы на ходу подметки резал. И не только в постели.
- Обученного нет, - сказал Захарчук. - Присылайте.
- Теперь главное: никакой самодеятельности. В направлении фигуранта ни одного шага
без согласования.
Это очень важно. Охраняйте банкира - и баста. Вы и так далеко зашли.
- Выходит, сажусь на поводок? - хмуро бросил Захарчук.
- Выходит, так. Но иначе нельзя.
На аллею забрела группа молодых людей - парни и девушки в кожанах и длиннополых
пальто. Веселая, пестрая, жизнерадостная стайка - шли, как пыль со стола стирали. В руках
транзисторы, пивные банки, сигареты. Окрестность тихих прудов взорвалась адской
мешаниной музыки, визга, хохота и отборного мата. Захарчук будто проснулся: почти
стемнело.
- Разрешите посторонний вопрос, Олег Андреевич?
- Спрашивайте, Буга Акимович.
- Если, допустим, перебить их одного за другим, что-нибудь от этого изменится?
- Изменится, конечно, - подтвердил Гурко. - Но вряд ли при нашей жизни.
На скамейке просидели час с лишком, а Буге показалось, минуты не прошло.
Глава 3
АГАТА ЛЮБИТ, КАК УМЕЕТ
Что с ней вытворял старик - уму непостижимо. Сажал на костяные, худые коленки,
кормил с ложечки смородиной в сахаре, потом слизывал приторный сок с губ. Язык у него
шершавый, ласковый, изо рта тянуло морскими водорослями, как ото всей Цхалтубы. Совал
ей в рот жилистый палец, озабоченно копался, горестно приговаривая:
- Ах, зубик у девочки расшатался, сейчас вырвем зубик.
Тут же, не успевала опомниться, влетали в спальню санитары в белых халатах,
приматывали к высокому креслу веревками, ноги разводили шире Китайского проезда.
- Ой! - вопила Агата, приходя в натуральный ужас. - Да не там же зубик, где вы
ищете!
- Молчи, засранка! - люто обрывал старик, сноровисто устраивался, ухватывал
пальцами наугад ее зубы и начинал раскачивать, дергать голову, будто собрался оторвать.
Она успевала кончить разок, а старик натурально еще не приступал. У него
подготовительный период иногда затягивался на два-три часа, это было изумительно.
- Помогите! - кричал старик. - Не справлюсь. Ей же больно. Не видите, что ли,
мудаки!
Санитары сбрасывали с туш халаты, отрывали ее от кресла, валили на пол, месили,
выворачивали наизнанку, ухитрялись войти во все дырки, а старик, бранясь, продолжал
толчок за толчком отрывать голову, пока она наконец не погружалась в абсолютный,
разрывающий в клочья оргазм и не уплывала в белое безмолвие.
Такого умопомрачения с ней еще не бывало. Полное подчинение чужому изощренному
естеству, воплощенному в семидесятилетнем божке. Она впервые изведала сладость
безропотного подчинения - это было ни с чем не сравнимо.
Прежде ее звали Нина Боброва и родилась она в бедной семье. Отец рано сошел в
могилу (ей пяти не было), причем умер диковинной смертью: на спор осушил залпом
бутылку свекольного самогона, зажевал маринованным огурчиком, но вслед натуральному
продукту пустил баночку тройного одеколона, и к утру мирно отдал Богу душу, успев
завещать безутешной жене, чтобы никогда не мешала одно с другим. Девочка долго
смотрела на труп отца. К живому не испытывала любви, но мертвый он ей понравился,
потому что стал похож на глиняную куклу в песочнице, только большого размера. Она
спросила у мамы:
- Папа заболел, да?
- Ужрался вусмерть, прохиндей, - ответила мама с какой-то непонятной, печальной
улыбкой.
Потом в квартире собралось много людей, Нину отвели к соседям, больше она отца
никогда не видела. Ни в детстве, ни став взрослой девушкой она не ощутила, что в тот день в
ее жизни произошла важная утрата.
Она росла робким задумчивым ребенком, боялась, как мышка-норушка, высунуть
носик дальше двери, и матушка огорченно прикидывала, что при таком характере вероятнее
всего придется девочке повторить ее трудный путь прачки-надомницы, и не суждено
окунуться в ослепительное великолепие мира, льющееся из телевизора. Но опасения
оказались напрасны. После того, как в тринадцать лет Ниночка лишилась невинности, всю
задумчивость с нее как рукой сняло. Она сделала осознанный выбор и поняла, что он
единственно верный. Зарево свободы и повсеместного рынка еще туманилось за горизонтом,
еще среди девочек в ходу были мечты о крепкой семье и добром нежном муже, а мальчики
устремлялись помыслами в космические дали, но Нина природным чутьем угадала, что
недалеко то время, когда самой желанной, заманчивой долей для женщины станет судьба
проститутки, ночной феи, путаны; а молодые люди, все как один, обернутся бандюками,
бизнесменами, менеджерами, брокерами, гомиками, челноками и - самое заветное, только
для избранных! - высокооплачиваемыми, могущественными киллерами. Наступала
счастливая эра дележки накопленных предками богатств.
Матушка Нины Бобровой, миловидная женщина с очарованной душой, большая
любительница всего сладенького, остренького и крепенького, по русской привычке верная
памяти нелюбимого мужа, впоследствии выбирала в сожители исключительно пропойц,
бомжей и милиционеров. Один из них, рыжий дядька Капитон, как раз пригодился Нине для
того, чтобы избавиться от утомительной докуки девичества. Он ей понравился больше
других материных недолгих постояльцев - огромный, волосатый, шебутной, с добрыми
наивными глазками и с конфетой в руке. Он никогда не забывал припасти для несчастной
сиротки сладкий гостинец, а это дорогого стоит, если учесть, что дядька Капитон был не из
тех, кто шикует. Денежки промышлял тем, что собирал пустую тару в людных местах, и ему
всегда хватало на полный бутылец, пару плавленных сырков, батон хлеба и незатейливый
букетик цветов для зазнобы. Этими сморщенными лютиками да незабудками он полонил
сердце податливой вдовы и перебивался у них в доме значительно дольше других, чуть ли не
целых полгода. Он одинаково любил и мать, и дочь, и сетовал, что, если бы не пагубная
страсть к водяре, устроил бы им такую жизнь, которая им и не снилась. Что это значит,
объяснял лишь намеками, поминая о брательнике, который живет в совхозе Джемете под
Анапой, имеет дом, сад, собственную машину, трактор, два велосипеда, скаковую лошадь,
пасеку, полный двор домашней птицы - г! купается в солнце, фруктах и деньгах, как
какой-нибудь турецкий султан. Много позже, когда Нина размышляла, почему мужчины,
вившиеся вокруг ее матушки густым роем, никогда не задерживались, а проходили мимо, как
тени, то склонялась к выводу, что одна из причин была в том, что ее бесценная матушка
была круглой идиоткой и слепо верила всем бредням, которые ей накручивали на уши.
Мужчина, как правило, сильно пугается, если видит, что его сказки принимают всерьез. В
нем срабатывает инстинкт самосохранения, и он бежит сломя голову, куда глаза глядят.
Чрезмерная доверчивость действует на чувства мужчины так же разрушительно, как удар
молнии на незаземленный деревянный домик.
Нина подстерегла момент, когда матушка отлучилась в магазин за дозаправкой, зашла в
комнату, где дяденька Капитон млел на кровати в трепетном ожидании добавки, и буднично
попросила:
- Покажи, дядя Капитоша, как вы с мамочкой занимаетесь любовью.
Пьяный Капитон в изумлении глядел на пухлую девчушку в распахнутом коротком
халатике.
- Рехнулась, малявка, - сказал строго. - За такие шалости можно срок схлопотать.
- Если не сделаешь, - возразила девочка, - скажу, что изнасиловал. Ведь я совсем
ребенок. Тогда тебя посадят точно.
Как ни брыкался, Нина свое получила. При этом ничего не почувствовала: ни
удовольствия, ни боли. Дяденька Капитон, протрезвев, в страхе смотрел на нее.
- Помилуй Бог, кем же ты будешь, когда подрастешь?
Нину чуть не вырвало - жирный, слюнявый, потный, волосатый, пьяный лось в
человеческом облике.
Она спрыгнула на пол и пошлепала к дверям, но обернулась у порога:
- Завтра чтобы тебя не было в доме, понял, Капитоша?!
В ответ он только кивнул.
Агатой она стала в двадцать лет, когда у нее начались видения. Она пала жертвой
двухдневной беспробудной пьянки на даче в Подлипках в компании трех матерых
кооператоров. Рьяные, могутные парни дорвались до нее, будто век не видали баб, но она все
равно их перенасытила, уложила в беспамятстве одного на другого и на третье утро, ощущая
себя сосновой веткой, утыканой иголками, вышла в сад, чтобы глотнуть чистого воздуха.
Солнце еще не подымалось, земля парила, и под цветущей яблоней она наткнулась на
пожилую цыганку в монистах и цветных платках. Ее ничуть не удивило, откуда тут взялась
цыганка, и почему сидит под деревом враскоряку, распустив сверкающие юбки.
- Дай денежку, принцесса, всю судьбу расскажу!
Нина угостила старуху косячком, еще не догадываясь, что с ней происходит видение,
потому что сад пылал отчетливо, ясно, хрустко, как на слайде, и прохладная роса отмочила
босые ноги. Цыганка сказала (или пропела):
- Тебя зовут не Нина, у тебя другое имя. На земле ,ты случайная гостья.
- Это я знаю, - ответила Нина. - Дальше-то что?
Цыганка открыла ей будущее. Она проживет долгий радостный век, ни к кому не
прилепляясь сердцем, пожирая мужчин, как лягушка мошкару, но беда ее ждет от черного
жука в алмазном панцире, который следит за каждым ее шагом. У жука могут оказаться
разные о
...Поділитися у соцмережах
