Жанр: Триллер
Монстр сдох
...вратилась как бы в
огромную воровскую малину, где управляют разномастные паханы, в основном нерусские, и
их многочисленные подручные из аборигенов, продавшиеся, как тоже бывало встарь, за все
те же соблазнительные тридцать сребреников. Характерно, что среди продавшихся почти нет
простого люда, это большей частью образованная шпана, именующая себя творческой
интеллигенцией, да бывшие партийные аппаратчики, ухитрившиеся занять самые высокие
гауляйтерские посты. Прочий обыватель, так и не уразумевший, что произошло, подыхает
среди импортного изобилия, упивается сериалами из жизни латиноамериканских кретинов и
иногда сбивается в потешные митинги, на которых потрясает худыми, никому не опасными
кулачками и бьется в дурной истерике. Казалось бы, проще всего при таком раскладе
напустить в город ядовитых газов или взорвать его ядерным ударом и таким образом разом
покончить с нашествием, но это нельзя сделать по двум причинам: во-первых, нет героя, кто
взял бы на себя труд гигантского захоронения; а во-вторых, если бы и нашелся такой герой,
то гниль и смрад, хлынувшие из разверстой московской преисподней, затопили бы половину
планеты.
- Складно излагаешь, - восхитился Евдокимов. - Но по Зоне-то, я слышал, шарахнули
- и ничего, пронесло.
- Зона по сравнению с Москвой, - пояснил Гурко, - все равно, что садовый участок по
сравнению с Курской аномалией. Но не отрицаю, как лабораторный опыт может
пригодиться.
- Значит, остается ждать?
- Есть люди поумнее нас с тобой, Егор Егорович.
Когда надо, придут и скажут, что делать.
- А пока приехал за Корольковой?
- Выходит, что так. Расскажи про нее. Готова она к внедрению?
Начальник школы разлил по стаканам остатки "можжевеловки", чокнулся с гостем. По
его мнению, Лиза Королькова готова ко всему, но еще месяц-другой натаски ей не повредили
бы.
- Честно скажу, редкий боец. На моей памяти таких не было. Жалко будет потерять ее
из-за спешки.
В чем ее избранность, он тоже рассказал. Практически по всем дисциплинам Лиза
набирала высшие баллы, но ни разу не выказала признаков переутомления, что часто
случалось с курсантами, тщеславными, заносчивыми и прыткими, как дети в игре. У них
ведь большие нагрузки, иногда на пределе человеческих возможностей, - рассказывал
Евдокимов, - вот некоторые и ломаются, не рассчитав сил. Только не Королькова.
Стремление к победе любой ценой ей неведомо, и это, как ни чудно, делает ее как-то
по-особенному неуязвимой. Она всегда точно останавливается на пике, и никто не знает,
сколько у нее осталось в резерве. Он сам, Евдокимов, проверял ее на износ, на слом, но не
добился толку. Ее энергия кажется неисчерпаемой.
Третьего дня поутру он побежал с ней дальний кросс по пересеченной местности,
тридцать километров с препятствиями, и когда сбил дыхалку, Королькова тоже вдруг
споткнулась, упала на траву:
- Егор Егорович, миленький, не могу больше, сейчас умру! Давайте отдохнем!
Этим трюком она обманула бы кого угодно, но не его. Лиза заметила, что он выдохся, и
не захотела уязвлять его самолюбие. На самом деле она могла бежать еще новую дистанцию,
да вообще неизвестно сколько, хоть до захода солнца. Евдокимов не сокрушался, что
поддался девчонке, смешно стыдиться подступающей старости, но по-человечески,
по-офицерски восхитился ее поступком. Так изящно и в нужную минуту изобразив слабину,
Королькова не заискивала перед ним, о, нет, этого от нее не дождешься, она просто отдала
дань уважения его сединам, а это дорогого стоит. В первый день, когда ее увидел в этом
кабинете, решил, - вот очередная смазливая подстилка, которую натаскают, обучат всем
премудростям и будут использовать в качестве наживки для ловли жирных карасей, но он
ошибся. Все преподаватели в школе о ней тоже очень лестного мнения, а среди них, - Гурко,
наверное, в курсе, - есть чрезвычайно толковые специалисты. У Корольковой большие
горизонты, она далеко пойдет при разумной опеке, и не потому, что у нее отличные внешние
данные, а потому, что родилась для крупных дел.
- Так о ней говоришь, подполковник, - удивился Гурко, - будто влюблен.
Евдокимов улыбнулся домашней, тихой улыбкой.
- Не без того. Больше скажу, считай, вся школа в нее влюблена. Нам ее будет не
хватать.
- Приятно слышать, - пробормотал Гурко. - Она ведь какая-то мне дальняя
родственница.
После этого вызвали Королькову.
Королева спецназа, облаченная в серую униформу, с загорелым, свежим лицом
вытянулась у порога по стойке "смирно", звонко отчеканила:
- Номер четырнадцатый прибыл по вашему распоряжению, товарищ подполковник!
Глазами лупила на начальство, как истукан, это впечатляло. Гурко невольно
заулыбался, напрягая память: нет, эту молодую женщину он видел впервые. То есть, когда-то
прежде он встречал ее раз или два, но в ином мире и в ином облике. Зато он помнил ее отца,
известного в прошлом хирурга, который оказал ему как-то серьезную услугу. Данила
Корольков долго и успешно лечил людей, делал сложные операции, иногда буквально
вытаскивая за уши с того света, но в конце концов надорвался и после двух подряд
инфарктов сел на инвалидность и сейчас, насколько было известно Гурко, коротал век на
садовом участке под Наро-фоминском.
Мужик был нестарый, лет около пятидесяти, но, как показали события последних лет,
это самый уязвимый возраст для выживания в пещерных условиях. Именно
пятидесяти-шестидесятилетние мужчины с натугой вписывались в крысиный рынок, их
сердца лопались, как мыльные пузыри на воде. Об этом феномене, имеющем под собой
любопытные метафизические причины, Гурко как-то даже накропал статейку, хотя никуда ее
не отправил. Правда, его больше интересовала не сама проблема вырубки срединного
возрастного контингента, а тот ее аспект, что это поколение почему-то оказалось напрочь
лишено инстинкта сопротивления. Оно вымирало по-животному уныло, удалым
реформаторам не пришлось даже тратить средства на прополку. Кто не поспевал загнуться
сам по себе, тот стрелялся, вешался либо дотравливал себя дешевым метиловым спиртом,
словно боялся лишний денек задержаться на этом свете.
- Какой ты четырнадцатый? - добродушно пробасил Евдокимов. - Давно уже не
четырнадцатый. Садись, Лиза. Видишь, какой важный гость прибыл по твою душу?
Лиза перевела взгляд на Гурко и склонила голову в чинном поклоне.
- Здравствуйте, Олег Андреевич. Рада вас видеть.
- Как меня узнала?
- Вы же бывали у нас дома, разве не помните?
- Что бывал, помню. Тебя не помню, прости великодушно.
- Не за что, Олег Андреевич. Кто я была тогда, пигалица малолетняя. А вы как раз
защищали докторскую.
- Докторскую я защитил, слава труду, в восемьдесят восьмом. Значит, тебе тогда было
семнадцать. Не такая уж пигалица. Я бы запомнил такую красавицу. Просто ты очень
изменилась, Лизавета. Посерьезнела как-то.
- Верно, изменилась, - Лиза присела за стол. - Я сама себя иногда не узнаю в зеркале...
Почему вы назвали меня Лизаветой?
- Как же тебя называть? По фамилии, что ли?
Лиза смотрела на него без всякого выражения.
- Так меня называл ваш друг - Сергей Петрович.
- Почему называл? Он и сейчас так тебя называет.
Так и сказал: передай привет Лизавете.
Лиза опустила глаза.
- Почему же сам ни разу не наведался? Не позвонил, не написал. Я думала, может,
умер?
- Нет, не умер. По-прежнему живой. Вот послал меня за тобой.
Подполковник Евдокимов с любопытством слушал разговор, потом поднялся и сходил
к заветному шкапчику, откуда вернулся с бутылкой красного вина. Разлил по рюмкам,
произнес тост:
- Не забывай нас, Четырнадцатый номер!
Лиза выпила, но не совсем понимала, что происходит.
- Олег Андреевич, вы правда за мной приехали?
- А что такое? Какие проблемы?
- Но как же.., через месяц экзамены... Когда надо ехать?
- Минут через двадцать и двинем. Хватит, чтобы собраться?
Лиза растерянно посмотрела на Евдокимова.
- Егор Егорович.., но как же так?
- Ничего, девочка, экзамены у тебя жизнь примет.
- А беретка? Я хочу получить свою беретку. Пять месяцев надрывалась и все, выходит,
псу под хвост?!
Мужчины смеялись, ей было с ними хорошо. С этими двумя ей было так спокойно, как,
может быть, только бывало с Сережей Лихомановым, когда он не валял дурака. Вот оно -
чудо!
- Беретку, оружие, погоны - все тебе дадут в Москве, - пообещал Евдокимов. - Только
голову побереги. Второй не будет.
- Можно попрощаться с Анечкой?
- Это святое.
- Егор Егорович, - Лиза набралась духу. - Не обижайте ее, пожалуйста. Он ведь в вас
влюблена.
- Известное дело, - глубокомысленно кивнул Евдокимов.
Уже в коридоре разом нахлынула знойная тоска. Все ей стало здесь родным -
крашеные полы, хвойный лес за окном, мальчики-курсанты, объясняющиеся в любви,
терпеливые учителя и прекрасные незабываемые сны на железной панцирной койке. Как же
вдруг со всем этим расстаться?
Анечка ревела в ее комнате, уткнувшись носом в подушку. Каким-то образом (школа!)
ей все уже было известно.
- Ага! - прошипела злобно. - Убегаешь, а я остаюсь. Уже восемь месяцев здесь. Мне
век, что ли, куковать в этой дыре?.. Попроси у своего друга, чтобы меня тоже забрал. Он все
может.
- Что ты, Аня! - Королькова обняла подругу. - Какой он мне друг?
- Сама рассказывала, он твой родственник.
- Родственник, но не друг. Это разные вещи.
- Конечно, когда надо отшить Анечку - это разные вещи. Я так и знала, так и знала!..
Слушая ее одним ухом, Лиза прикидывала, что взять с собой. Вещей кот наплакал.
Маленького саквояжа хватит. Но за ним надо сбегать в коптерку.
- Аня, послушай! Хватит ныть. Он тебя любит.
- Кто?
- Евдокимов. Я по глазам поняла.
- Ты что, сдурела?! - Анечкины слезы мгновенно высохли, она смотрела на подругу с
каким-то мистическим ужасом. - Ты ему сказала?
- Только что.
- Обо мне?
- Я сказала, что ты в него влюблена.
- Ой! А он что?
- Глубоко задумался.
- Лизок, - произнесла Анечка проникновенно. - Я знаю, ты справишься со мной одной
левой, но все-таки я тебе сейчас врежу. Так врежу, все твои подлые мозги выскочат из ушей.
- Не надо, - попросила Лиза. - Лучше поцелуй.
- Господи, какая же я дура!
- Почему?
- Никогда ни к кому не привязывайся сердцем - вот главное правило выживания.
Калерия права. Она мне этим правилом весь череп продолбила. Да я так вроде и жила. Но
теперь все изменилось. Ты очень дорога мне, Лиза, и еще, кажется, я действительно
влюбилась в этого старого, жирного, самоуверенного солдафона.
- Подружка, - Лиза привлекла девушку к себе. - Но это же прекрасно, как ты не
понимаешь.
- Я-то ему на хрен нужна, скопцу поганому?
- Не говори так, Анечка. Евдокимов безумно одинок. Он такое пережил. Ты согреешь
его душу, и он ответит тебе взаимностью. Представь, как это чудесно. Такие мужчины, как
он, любят смертельно.
- Вот этого не надо, - Анечка вяло улыбнулась. - Все это ерунда. Для него я
обыкновенная шлюха - и больше ничего.
- Ты сама в это не веришь... Ох, опаздываю... Помоги собраться, Ань...
Через пятнадцать минут Лиза Королькова в сопровождении Гурко и Евдокимова вышла
на крыльцо школы. Одета была в нарядное шерстяное платье и темно-синий плащ-дождевик.
На плече на длинном ремне висела кожаная сумка, с которой пять месяцев назад приехала
сюда. Прямо не верилось - пять месяцев! А почему не пять лет, не пять столетий? В этом
затерянном в лесу чистилище время текло по-другому, возможно, в инопланетном
исчислении. Час ты здесь пробыл или год, - это был одинаково плавный круг судьбы.
День отъезда (исчезновения?) выдался по-осеннему хрусткий, почти ломкий на ощупь.
Вдоль сосновой подъездной аллеи собралось достаточно людей, чтобы предположить
неординарное событие. А всего лишь залетная пташка покидала свое случайное гнездо. Ох,
не случайное, нет! Лиза окинула взглядом множество лиц, и все они были родными.
Мальчики-курсанты, с которыми дружила, но никому не позволила лишнего; в их
прощальных улыбках - молчаливый упрек; суровые наставники, воспользовавшиеся
негаданным перекуром не столько для того, чтобы попрощаться с ученицей, скорее желая
поглядеть на знаменитого столичного гостя, попасться ему невзначай на глаза - еще бы, это
был человек, сумевший в одиночку доказать, что на всякую черную силу рано или поздно
сыщется управа, - после Зоны слава Гурко была непоколебима; даже тучная тетка Груня,
главная повариха, не поленилась выскочить под серебряные небесные струи, распаренная,
как из котла, стирающая розовой ладонью серую грусть со лба - все они, все протягивали
Лизе руки, смеялись, произносили какие-то слова, желали удачи, провожали до машины
чередой волнующих, мучительных прикосновений. И Лизе хотелось признаться им всем в
благодарности и любви. Но она этого не сделала.
Смущенная, лишь бормотала, быстро, весело, твердо отвечая на рукопожатия, шутки,
поцелуи:
- Спасибо, спасибо! Мы обязательно встретимся!
Услышала прощальный совет Севрюка:
- Расслабляйся, плохо расслабляешься, Лизка!
Подхватила Анечку, сжавшую ее в неистовом объятии. Потом ее развернул к себе
Евдокимов:
- Будет худо, Четырнадцатый, звони, не робей!
Из черной "волги", где за рулем сидел Гурко, высунулась наполовину и крикнула:
- Прощайте! Мне жаль покидать вас. Я плачу! - и если бы не цепкая рука Гурко,
удержавшая ее за плечо, так бы и вывалилась под заднее колесо.
Мчались лесом, как туннелем, и вскоре выбрались на шоссе. Лиза отдышалась, и Олег
угостил ее сигаретой.
- Поражен, - признался он. - Никогда не видел ничего подобного.
- Вы о чем?
- В нашей профессии особенно важно как провожают. Поздравляю, Лизавета. Тебя
проводили сердечно.
- Какую профессию вы имеете в виду?
- У нее много названий. Но суть в одном - выявление истины.
Лиза вбирала в себя летящую, стелящуюся под колеса влажно-фиолетово-черную
ленту. От Гурко шел ток высокого напряжения. Она с готовностью ему подчинилась. Во
всяком случае, спорить с ним не собиралась. Если говорит, что у них общая профессия,
значит, так и есть. Спросила:
- У Сергея беда?
- У нас всех беда, разве не знаешь? - скосил на нее быстрый взгляд, будто темным
огнем ожег. - Но с ним как раз все в порядке.
- Почему же такая спешка?
- Спешки нет. Просто появилась возможность устроить тебя в одну фирму. Грех ее
упускать.
Лиза закурила вторую сигарету. До Москвы оставалось 30 километров. На шоссе то и
дело возникали гаишники, выскакивали из кустов, как черти, со своими подзорными
трубами, но "волгу" ни разу не остановили, хотя Гурко шел с превышением скорости за сто.
Гурко, не дождавшись вопросов, рассказал про фирму и про тепленькое местечко,
которое ей уготовано. Оказалось, ей предстояло поработать санитаркой в морге одной из
престижных московских клиник. Новость слегка огорошила.
- У меня же никакого опыта, Олег Андреевич!
- Ничего хитрого, я узнавал. Покойники - безобидный народ. Обмывка, косметические
процедуры - нехорошо отправляться на тот свет абы в каком виде.
Учти, Лизавета, работа высокооплачиваемая и с хорошей перспективой.
- Благодарю вас, - Лиза ощутила знобкий холодок между лопаток. - Сергей Петрович в
курсе?
- Не только в курсе, он тебя и порекомендовал.
Как я понял, Сережа принимает самое заинтересованное участие в твоем будущем.
- Я бы хотела поблагодарить его лично.
- Конечно, ты будешь полностью в его подчинении. Я-то что - отвез, привез.
Кое-какой информацией Гурко поделился. Над этой клиникой, где ей приготовлено
местечко, стоит некто Василий Оскарович Поюровский, врач-оборотень. За ним много
черноты, но это человек деликатной судьбы: уже третий месяц он ходит на мушке, и
неизвестно, почему до сих пор цел: то ли откупился, то ли на временном выпасе. Бизнес,
которым он занимается, самый ходовой - торговля человеческими органами. Дело
поставлено на широкую ногу, но на сегодняшний день, невидимому, от испуга, Поюровский
немного притормозил донорский конвейер. В юридические тонкости Лизе вдаваться не надо,
только зря забивать себе голову, ее задача простая: по возможности отследить маршруты
донорских караванов, и, второе, выяснить, откуда на Поюровского подул смертельный ветер.
Времени в обрез: один из подельщиков Поюровского, влиятельный думец Ленька
Шахов уже в аду, и еще целая цепочка соратников помельче выстругана напрочь.
Если успеют убрать Поюровского, многие концы уйдут под воду. Самуилов будет
недоволен таким результатом, потому что распутать змеиный клубок в назидание потомкам
- для него вопрос чести.
Он довез ее до Бутова, припарковался прямо перед домом. Но наверх подняться
отказался.
От подъезда она помахала ему рукой.
На душе у нее было тревожно. Поднялась на седьмой этаж в родном лифте, где все
вентиляционные дырки старательно залеплены жвачкой. Поговаривали, это работа
пятиклассника Руслана, про которого всем в доме известно, что скоро шустрого пацана
примут стажером в Бутовскую группировку. Лиза имела честь быть с ним знакомой: рослый
мальчуган с темными подглазьями на преждевременно постаревшем лице.
Один из многочисленной рати московских огольцов, обреченных на деградацию. На
изумление всему миру российский президент однажды похвалился таким свечным огарком
перед заокеанскими купцами: вот, дескать, какие у нас теперь замечательные дети, почти как
у вас, с малолетства приучаются заколачивать бабки. Мальчик Руслан один раз прямо в
лифте предложил Лизе задешево, за триста тысяч, желтую кожаную, якобы японскую,
куртку, торчащую из полиэтиленового пакета полуоторванным рукавом. От выгодной
покупки Лиза отказалась, и бедовый шкет смерил ее таким угрожающим взглядом, что она
была рада, когда он высадился со своим товаром на пятом этаже. Вдогонку лифту крикнул:
- Тетка, хочешь, за двести отдам?!
Возле своей квартиры Лиза помешкала. Послушала тишину за дверью. Гурко
предупредил, квартира чистая, но чего не бывает. Не только школа, вся предыдущая жизнь
день за днем вгоняла в нее злые шипы подозрительности. Уж теперь-то она выучила, что
туда, куда тянет, как раз не стоит спешить. Отперла английский замок латунным ключиком.
Постояла в прихожей, щелкнула выключателем. В квартире несомненно кто-то был, но не
страшный, свой. Аж до рези в глазах закружилась голова от знакомого запаха одеколона
"Спрайт".
- Сережа, - окликнула негромко. - Где ты? Покажись?
Никто не отозвался. Лиза опустила сумку на пол и прошла в спальню. Майор лежал на
ее кровати, хорошо хоть ботинки успел снять. Он спал так крепко, что не почувствовал, как
она присела рядом. Господи, как измучен! Желтизна на висках, темная жилка надулась на
шее, седая щетина - тридцатипятилетний старик. Лиза с нежностью провела пальцами по
колючей щеке.
Встретил, все-таки встретил!
Поцеловала плотно сомкнутый рот: спит. Потрясла за плечо: спит. Ничего не придумав
лучше, вылезла из ненавистного шерстяного платья, разделась догола и пошлепала в ванную.
Поглядела в зеркало: она ли это?
Напрягла мышцы, нахмурила брови - она и не она.
Глаза не ее. Откуда этот блеск, как у рыси?
Сергей Петрович прокрался в ванную, когда она почти задремала в мыльной горячей
пене. Пробасил над ухом:
- Вот и попалась, красавица! Ишь моду взяла, по полгоду пропадать.
Мокрую, податливую, жалобно хлюпающую носом вытащил из воды, взвалил на плечо,
как мешок с картошкой, и понес на кровать...
Глава 2
ШАЛЬНЫЕ УСЛОВИЯ
С огромными трудностями, через третье лицо Буга Захарчук вышел на Гурко,
дозвонился до него и условился о встрече.
Помог Саня Загоруйко, старый товарищ, бывший заместитель директора фирмы
"Македонец", бывший чекист, бывший озорной гуляка и спортсмен, а ныне, по совести
сказать, неизвестно кто. В период гонений на фирму "Македонец" у них с Загоруйко
начались серьезные разногласия, в их братских отношениях проступила трещина, и это было
большим потрясением для обоих. Буга Захарчук лишний раз убедился, как плохо разбирается
в людях, до сих его жгла злая фраза, брошенная Саней на прощание:
- Как ты прожил в общественном бараке, так в нем и подохнешь.
Не смысл сказанного (барак так барак) задел Бугу, а презрительный, отчужденный тон,
как штамп на протоколе. Суть их размолвки, разрыва упиралась в то, что, спасая
"Македонца", Буга Захарчук, законопослушный гражданин, сдуру чуть не обратился за
помощью в суд.
Напротив, Саня Загоруйко, рано, прежде многих почуявший, куда ветер дует в их
забытом Богом государстве, предлагал одно, но верное средство - мочить, мочить, мочить.
Кто встал на дороге, того сковырни не мешкая.
В ту пору (при "меченом") еще было далеко до нынешнего беспредела, но в сущности
Саня оказался прав: жареный петух уже клюнул русского мужика в темечко, дьявол явился
на бал, только никто еще не признал его в лицо. Народ надеялся, что над ним производят
очередной злодейский опыт, но уж никак не подрежут становую жилу. Многие даже
радовались при Горбаче: потянуло запретным, лакомым, что давно хотелось попробовать на
зубок. Только когда увидели на лицах детей сатанинские признаки, опомнились, загомонили,
как птицы под стрехой, но было поздно. Кто сгинул бесследно, кто оторопел, и не счесть тех,
которые по чудовищному наваждению добровольно сунули голову в новую, страшнее
прежней рабскую петлю. Но это все после, а на тот момент в результате своих
законопослушных усилий Буга Захарчук всего лишь обанкротился, и еле успел укрыться в
иноземье. Вернулся домой спустя два года, но в другую страну и в другой мир, где уже
правил доллар и несло зловонием, как от гниющего под полом трупа.
К своему изумлению обнаружил, что старый товарищ Саня Загоруйко нашел, как
теперь говорят, свою нишу на рыночном приволье. Среди веселого, заколдованного
московского народца, сбросившего под водительством молодых бесенят жуткое иго
коммунизма, он обосновался речным жителем, приобрел катерок и промышлял тем, что
устраивал увеселительные прогулки для подгулявшей братвы с их телками, да и для любого,
кто готов был платить за речное уединение, ночные шашлыки у костров и полную тайну
пребывания. В прейскурант его довольно дорогостоящих услуг входили женщины, наркота,
покер и жратва на любой вкус. К тому времени, как вернулся Буга, комфортабельный
двухпалубный катерок "Горыныч" уже вполне соперничал с рулеткой в престижном
"Палас-отеле". Чтобы провести ночку в речном раю, где мгновенно исполнялась любая
прихоть, клиенту приходилось записываться загодя, но уж если он попадал на "Горыныча",
над ним не оставалось никакой власти, кроме твердой и услужливой руки капитана.
За два года Буга Захарчук погостевал на "Горыныче" трижды, и всякий раз покидал его
с ощущением, что ему привиделся дурной сон. Он не верил, что такое перевоплощение
могло произойти с живым человеком, тем более с Саней. Помнил его офицером, мудрецом,
забиякой, а встретил расторопного, хитрожопого, уверенного в себе и очень опасного холуя.
Он прямо сказал другу:
- Это не ты, Саня. Я не верю, что это ты!
Саня Загоруйко добродушно посмеялся:
- Эх, Бугайчик, в Европе покрутился, а ничуть не поумнел. Как был совком, так и
остался. Протри зенки, жизнь тебя давно обогнала.
Буга взялся было спорить, доказывал, что дерьмо всегда одного цвета, хоть при
коммунистах, хоть при демократах, но спорщик он был никудышный, куда ему до
образованного Загоруйко. Тот сразил его наповал неотразимым аргументом:
- Хорошо, чистюля, я плохой, скурвленный, паханов ублажаю, наркотой
приторговываю, а сливным бачком при банкире состоять - это лучше? Это вроде ты святым
заделался?
- Почему же сливным бачком? - удивился Буга. - Я на охранном деле, как и был.
Работаю на тех, кто платит. Если имеешь в виду банкира, он такой же человек, как мы с
гобой. Не убийца, не маньяк, кровь из людей не сосет.
Тут он, конечно, подставился.
- Не сосет? - обрадовался Саня. - Эх, Бугаюшка, вот я и говорю, до сорока лет дожил,
ума не набрался.
Моя братва да паханчики с их пистолями - мелочь, шушера, плесень зеленая по
сравнению с твоим банки-, ром. Они ему в подметки не годятся. В мире зла нет выше
должности, чем банкир. Пахан выбирает жертву, а банкир душит всех подряд, но невидимой
петлей. От него никто не спасется, над ним нет власти ни у мертвых, ни у живых. Не задевай
меня, Буга, а то обижусь. И без твоей блажи тошно жить.
Захарчук смирился. Он чувствовал в словах друга какую-то горькую правду, самому
ему неведомую. Чтобы не утратить остатки былой дружбы, перестал навещать Саню, хотя
тот иногда ему позванивал, приглашал Когда в этот раз явился в "Горыныч", Саня Загоруйко
принял его радушно, с каким-то неестественным восторгом. Провел в кубрик, угостил
дорогим вином. Буга заметил в нем перемены: осунулся верный товарищ, посмурнел -
опасливый лихорадочный блеск появился в веселых глазах.
- Ты, часом, не болен? - озаботился Буга.
- Вроде нет... Болеть некогда, дел по горло... Каким тебя счастливым ветром занесло?
Буга ничего не утаил: наезд на Сумского, попытка бегства, миллионы откупного. Но
это не конец. Тот, кто крутит банкира, решил, судя по всему, вбить его в землю по самую
шляпку. Уже попутно слетело несколько голов, первой покатилась башка Лени Шахова,
депутата от "Экономической воли", с которым у Сумского были самые доверительные
отношения. Скосили и несколько других голов, помельче, а также подбирались к банкировой
супруге Клариссе, но пока не трогали, только предостерегали. Все это делалось
исключительно для устрашения, чтобы придать наезду видимость неотвратимости.
Розыскные действия, которые произвел Захарчук, привели к неутешительным выводам. По
всей видимости Борис Исаакович, скорее по неаккуратности, чем по умыслу, пересек дорогу
некоему влиятельному господину, за которым сегодня не только доллар, но и топор. Зовут
господина Иссидор Гурович Самарин, и тягаться с ним ни Буге, ни Сумскому не по силам и
не по уму. У Самарина прежде было много других фамилий, в старом уголовном мире среди
авторитетов он известен под кличкой Кисель. Таким образом Буга Захарчук оказался на
распутье: с одной стороны, связан с банкиром словом, с другой стороны, чувствует, что
самое разумное - отойти в сторону и больше не светиться.
- Откуда сведения про Сам
...Поділитися у соцмережах
