Жанр: Триллер
Монстр сдох
...о распахнутой дверце, нагнулась и завела с
частником разговор.
- У меня затруднение, милый человек.
- Что такое?
- Надо эту малышню подбросить, а я не могу отлучиться. Дежурство.
Ее обворожительная, солнечная улыбка произвела на "пирожка" сильное впечатление.
Но коммерция есть коммерция.
- Куда везти?
Лиза назвала адрес "Русского транзита".
- Сколько дашь?
Лиза отслюнила из кошелька две стотысячных купюры. Это больше чем достаточно, но
не настолько, чтобы мужик заподозрил неладное.
- Кто там их встретит, что ли?
Лиза объяснила, что детей следует передать директору фирмы Сергею Петровичу
Лихоманову или его секретарше, но для него же.
- Это не все, милый господин. Вот вам мой телефон, пожалуйста, позвоните, как
доехали. Можно попозже вечером. Вас не затруднит?
- Не беспокойтесь, - улыбнулся водила. - Доставлю в целости и сохранности. Вечером
- это во сколько?
- Да хоть до ночи.
- Вас понял, сажайте свой детсад.
Наташа все же устроила каприз: с неожиданной силой вцепилась в ее руку.
- Не бросайте нас, тетя Лиза, пожалуйста, не бросайте!
В негромкой мольбе было столько отчаяния, как в загробном хоре, но Лиза осталась
холодна.
- Хочешь вернуться обратно, Наталья?
Девочка, задрожав, клетчатой рыбкой нырнула в салон. Сенечка солидно покашлял:
- Все в порядке, тетя Лиза, я присмотрю за малышкой.
И они уехали.
Лиза взглянула на небо: ближе к вечеру оно покрылось каким-то сизым налетом, как
перед радиоактивным дождем.
Ганя Слепень встретил ее в холле. Против обыкновения был не пьянее, чем с утра.
- Тебя где носило, засранка?
- Ты мне не муж, чтобы спрашивать.
- Если бы я твоим мужем был, давно бы убил...
Он загораживал ей проход. Лиза отметила, что в морге народу поубавилось: ни голосов,
ни толкотни, ни машин на улице. Похоже, действительно, отбой, надолго ли? Чтобы
увериться в этом, надо повидать еще одного человека, и быстро смываться. Такое везение,
как сегодня, не может длиться вечно. Оно и так затянулось. Как только обнаружат мертвую
Клементину и полуживого Крайнюка, начнется вселенский хипеж. Хорошо бы успеть до
этого срока. Хорошо бы вырваться отсюда с головой на плечах.
- Дай пройти, - попросила смиренно. - Потом поговорим.
- О чем говорить? Натешилась с боссом, да? А я за тебя вкалывай, да?
Пошел на нее враскачку, загребая воздух здоровенными клешнями, и Лиза, нырнув под
его руку, побежала к вешалке. Там оказалась, как в ловушке, и Ганя восторженно загудел:
- Во, курочка, допрыгалась! Сейчас мы тебя на кол усадим.
Она успела бы достать пистолет, но не хотела его убивать.
- Ты что же, совсем одичал? - Лиза покосилась на керамическую вазу с мохнатым
кактусом. Ганю погубила мания мужского превосходства. Он очарованно глядел, как она
расстегнула кожушок и рванула ворот рубашки, открывая ослепительную, золотистую грудь.
- Давай, - пролепетала безнадежно, - давай, раз не терпится.
Заминка вышла ему боком. Лиза, жалобно улыбаясь, маня кавалера, шагнула ближе к
вазе, загребла ее левой рукой и раскрутила Гане в лоб, как метательный диск. Звук
получился негромкий, сочный, словно гроб опустился в могилу, но результат превзошел все
ожидания. Ганя заухал, замычал, стряхивая с очумелой башки кактус вместе с черепками,
словно стал жертвой землетрясения. Лиза помчалась к двери, прихватив с полу чемоданчик.
В подсобке быстро переоделась - спортивный костюм, заячья шубка, - побросала в
сумку самое ценное, что хранила в морге, сверху положила пистолет. Мельком глянула в
стенное зеркальце - вид взъерошенный, помятый, но просветленный. Расторопная молодуха,
за которой погнались черти. Прихватила с собой кочергу - каленый железный прут с
крючком на конце, страшнее оружия не бывает. На обратном пути забежала попрощаться в
закуток Гриши Печенегова. Тот склонился над заветной книгой, к которой всегда обращался
в минуты тягостных раздумий, - уголовный кодекс СССР сталинского периода, почти
раритет.
- Ухожу, дядя Гриша, прощай! Спасибо за все.
- Чего так? Не понравилось у нас?
- Вообще-то понравилось, но Ганя проходу не дает. Боюсь я его.
- Не его ты боишься, да ладно... Завтра, кстати, получка, не забыла?
- Получи за меня, дядя Гриша.
Печенегов смотрел на нее с сожалением.
- Не прижилась, значит. Обидно. Здешний народец к тебе привык... Храни тебя
Господь!
- Вас тоже, дядя Гриша, - наклонилась, поцеловала заскорузлую щеку.
Осторожно выглянула в холл, держа кочергу наготове. Ганя Слепень сидел под
вешалкой, выкладывал на полу затейливый узор из черепков. Вскинул голову - всю в
черно-красных разводах.
- Вижу тебя, вижу, подлюка! Подойди, не ссы. Не трону.
Лиза, проходя мимо, задержалась на чуток.
- Ганюшка, ты бы хоть умылся. Ведь на тебе лица нету.
- Зря скалишься. Шустрая, да? Всех перехитрила, да? А того не знаешь, что давно на
крючке.
- О чем ты, Ганюшка?
- Чего говорить... Я по-доброму тянулся, а ты вон как - кактусом по тыкве... Что ж,
погуляй малек, недолго тебе.
- Загадки твои мне непонятны, Ганечка.
- Брось кочергу, иди ближе. Чего важное скажу, не пожалеешь.
- Не верю тебе, дорогой. Сколько раз обманывал.
Вышла на улицу и прямиком, не таясь, направилась к больничному корпусу. В здание
вступила с парадного подъезда, минуя "иномарки", между которыми группками по двое, по
трое прохаживались отважные, горделивые парни со стриженными затылками - маленькие и
большие копии Гани Слепня. Сегодня их скопилось больше, чем обычно. С десяток крытых
фургонов вытянулись караваном вдоль подъездной аллеи.
Внутри корпуса все как в обычной больнице: приемное отделение, аптечный ларек,
сияющий импортной витриной, покрытые дерматином убогие скамейки вдоль стены. У
окошка регистратуры небольшая очередь посетителей, запись на прием к врачам.
Специфический больничный запах.
Кабинет Поюровского на третьем этаже. В приемной сидела секретарша в белом
халате, с выпученными, как у глубоководной рыбины, глазами. Увидя Лизу, суматошно
замахала руками.
- Что вы, что вы, к нему нельзя!
- Почему?
- Василий Оскарович занят, занят!
- Я по личному делу, - гордо сказала Лиза. - У меня назначено.
Не обращая внимания на кинувшуюся к ней заполошную секретаршу, Лиза вошла в
кабинет. Доктор расположился за письменным столом, боком к двери, закинув длинные ноги
на сиденье кресла. Говорил по телефону, лицо отрешенное, злое. Лизу не заметил или сделал
вид, что не заметил. Как раз когда Лиза вошла, рявкнул:
- Что значит - отбой? Вы что там все, белены объелись?! Где Крайнюк?
Ответ привел его в еще большую ярость: он начал шарить по столу в поисках сигарет.
- Вы что несете? Вы отвечаете за свои слова?!
Невидимый собеседник, похоже, отвечал за свои слова, потому что какое-то время
Поюровский внимал молча, на глазах бледнея, потом, буркнув:
- Хорошо, сейчас приду! - положил трубку на рычаг.
Лиза подала ему сигареты и зажигалку. Он окинул ее пустым взглядом.
- А, это ты? - произнес без удивления. - Может, объяснишь, что происходит?
- Что вы имеете в виду?
- Только что мне сообщили, Крайнюка и Клементину кто-то пристрелил в
ординаторской... Такое может быть?
Лиза обошла стол.
- Вряд ли, - сказала она. - Кто же осмелится?
Они же ваши ближайшие помощники.
Нервным движением Поюровский щелкнул зажигалкой.
- Ладно, это мы выясним... Ты чего явилась?
- Не могу ждать, - потупилась Лиза. - Вся горю.
Видите, переоделась во все новое.
Поюровский тупо ее разглядывал, сморщась, будто готовясь зарыдать. Явление
чистейшего женского идиотизма оказалось выше его сил.
- Как тебя там... Королькова... У тебя что, совсем крыша поехала?! Или издеваешься?
- Пожалуйста, дорогой Василий Оскарович! Дайте руку. Умоляю!
Оторопев, он позволил ей завладеть правой рукой.
Лиза небольшим усилием вместе с креслом передвинула его ближе к батарее и
пристегнула за кисть к трубе изящным супербраслетом, который невозможно ни распилить,
ни отпереть, не имея ключа.
- Ты что делаешь? - поинтересовался Поюровский. - Что это за штука? Да ты в самом
деле невменяемая. Ну-ка сними сейчас же, а то так дам по башке - мало не покажется.
- Не волнуйтесь, дорогой Василий Оскарович.
Я только сделаю один звоночек, и все вам объясню.
- Какой еще звоночек?! - заревел совершенно обескураженный Поюровский, дернулся,
но не тут-то было. Как Прометей к скале, он оказался надежно прикован к батарее. Лиза
устроилась с телефоном в сторонке, где Василий Оскарович не мог ее достать.
Набрала номер некоего Влада Ивантеева, капитана с Петровки. Этим номером когда-то
наделил ее Сергей Петрович, еще в эпоху "Тихого омута", на случай, если вдруг понадобится
скорая помощь вооруженных людей.
Ее тренированная память много чего полезного хранила, вот номерок и пригодился
наконец.
На счастье, капитан отозвался мгновенно. После того, как она произнесла парольную
фразу:
- Я от Сереги Чулка, - быстро ответил:
- Да, слушаю внимательно.
Она попросила капитана немедленно прибыть с командой в больницу (назвала адрес) и
пройти в кабинет главного врача. Здесь его ждет гостинец, который, возможно, потянет на
новую звездочку. Все необходимые бумаги, сопроводиловка и фотографии лежат на окне.
Преступник в сущности уже задержан, но все же следует соблюдать обычные меры
предосторожности.
- Как поняли, капитан?
- Понял нормально. Кто передал?
- Неважно... Сколько нужно на дорогу?
- Не больше пятнадцати минут, коллега.
Лиза повесила трубку, благосклонно взглянула на прикованного:
- Поздравляю, дорогой Василий Оскарович! Через пятнадцать минут у вас начнется
совсем другая жизнь.
Поюровский еще не пришел в себя от потрясения.
- Если это розыгрыш, Лиза, - сказал с надеждой, - то уверяю, неудачный. Отстегни эту
штуку. Ведь не смешно, ей-Богу!
Лиза вырвала из розетки телефонный шнур, присела на стул и закурила. Можно было
отдохнуть минут десять. Ей казалось, она этого заслужила. Подзуживало позвонить Сергею
Петровичу и сообщить о своих успехах, но не решилась.
- Это не розыгрыш, доктор. Просто начинается расплата.
- Какая расплата? Ты в своем ли уме?
- Обыкновенная расплата: следствие, суд, тюрьма.
Много времени это не займет, все материалы я подготовила. Скорее всего, выйдет
вышак, не слишком большое наказание за ваши дела. Вы согласны?
Василий Оскарович еще раз попробовал на прочность супербраслет, но лишь причинил
себе ненужную боль. Внезапно он успокоился, и лицо его приобрело мудрое выражение,
которое, вероятно, было свойственно ему от природы. Заговорил убедительно, властно:
- Не знаю, кто тебя надоумил, но ты ввязалась в скверную историю. Какая бы дура ты
ни была, ведь не можешь не понимать, что никакого закона нет и в помине. Был, да сплыл.
Доллар - вот наш новый закон. Ты замахнулась на слишком крупную дичь, девушка. Я-то
выпутаюсь, ну, потрепят нервы - и все, а что будет с тобой, ты подумала?
- Если вы окажетесь правы, Василий Оскарович, - улыбнулась Лиза, - я вернусь и
пристрелю вас лично, как бешеную собаку.
- Ты маньячка?
- Пожалуй, да, - согласилась Лиза.
Они глядели друг на друга, и Поюровский первый отвел глаза: на нежном девичьем
лице, не омраченном никакой заботой, разглядел нечто такое, что внушило ему робкую
мысль о возможном конце света.
- Как же я тебя не раскусил, - пробормотал себе под нос. - Предупреждали, не верил.
Старый мудак поддался блядским чарам. Никогда себе не прощу.
- Кто верит в доллар, - пояснила Лиза, - все слепые.
Сверилась с часами - десять минут прошло. Пора улепетывать. С Поюровским не
попрощалась, даже не посмотрела в его сторону, но он ее окликнул, когда была уже у двери.
- Лиза, на кого работаешь?
- Это секрет.
В приемной заговорщически сообщила лупоглазой секретарше, что доктор очень занят,
просил никого с ним не соединять и вообще не соваться без вызова. В то же мгновение из-за
двери донесся неразборчивый, но страстный вой Поюровского. Секретарша рванулась на зов,
но Лиза ее остановила.
- Не надо туда ходить, сестричка!
- Почему? Он же зовет.
- Он не вас зовет... Пойдемте, я кое-что объясню.
Подхватила растерянную секретаршу под руку и, слабо сопротивляющуюся, подвела к
окну, из которого виден вход в больницу.
- Смотрите, сейчас приедут очень важные гости.
Василий Оскарович просил их встретить.
- Какие гости, ничего не понимаю?
- Не надо понимать, просто смотрите.
- Но это же какая-то нелепость!
- О, голубушка, как будто вы первый день работаете в этой больнице.
Капитан Влад уложился тютелька в тютельку. На подъездную дорогу вымахнула
черная "волга" и лихо притормозила. Из машины выскочили трое мужчин и ринулись к
дверям бегом, как на штурм.
- Это гости? - спросила секретарша.
- Еще какие!
- Вы уверены?..
- Еще как уверена... Как только они выйдут из лифта, передайте им вот это... - Лиза
протянула маленький, но увесистый ключик от браслета. - Они все поймут.
- Может быть, все-таки предупредить Василия Оскаровича? У него такой странный
голос...
- Он уже предупрежден.
Мужчины вывалились из лифта, озираясь по своей ментовской привычке, словно
спрыгнули с парашютом.
Лиза подтолкнула женщину к ним, сама развернулась и пошла к лестнице. Все, мавр
сделал свое дело.
В вестибюле помедлила - что такое? С дерматиновой скамейки поднялся улыбающийся
Ганя Слепень.
Он был не один. Его сопровождали двое бычар, похожих на два оживших гардероба.
- Привет, курочка, - Ганя казался совершенно трезвым. - Покажешь братанам свои
приемчики?
- Прямо здесь?
- Почему здесь? Пойдем на улицу. Там с тобой кое-кто желает потолковать.
- Милый, - промурлыкала Лиза, - тебе мало горшка с кактусом? Опять ищешь
приключений?
- Вполне возможно, - согласился Ганя. Глаза его незнакомо, хищно блестели, ноздри
раздувались.
"Господи, какой длинный день", - подумала Лиза.
Глава 2
ОБСТАНОВКА НАКАЛИЛАСЬ
Генерал Самуилов не перестраивался, скурвилась система. В ней появилось слишком
много пробоин. Сбой произошел не в социальном организме (социализм, капитализм, это все
чушь собачья, область пустознания, хотя и овладевшего умами миллионов людей на
планете), разлом прошел по душам, рухнула видовая ограничительная конструкция
общественной нравственности.
За пять-шесть лет Россия, не оказав сопротивления, превратилась в скотный двор. На
шестой части суши восторжествовал первобытный принцип - "иметь!" - зловещий знак,
припечатанный дьяволом. Принцип "иметь", "брать", "хватать", "добывать" исключал
дальнейшее развитие, превращал жизнь человека в примитивный цикл, в бессмысленное
мельтешение между двумя исходными точками - рождения и смерти. Это тупик. Как сказал
однажды Гурко: общество, утратившее мечтательность, не имеет будущего. Теперь человек
рождался единственно для того, чтобы посытнее нажраться, понаряднее одеться,
расплодиться, прокатиться на "мерседесе" - и сдохнуть. Если кроме этого кому-то удавалось
нацепить часы "ролекс" в золотом корпусе и обзавестись пластиковой карточкой, то можно
было считать, жизнь состоялась на сто процентов.
Целые поколения молодых безмозглых олухов, выбравших пепси, ни о чем ином не
помышляли и презирали своих предков больше всего за то, что те ухитрились промыкать
век, занимаясь какими-то нелепыми делами: растили хлеб, вкалывали на заводах и вместо
того, чтобы нежиться на Канарах, запускали в небеса никому не нужные летающие игрушки.
При этом все поголовно сидели в лагерях, а в свободное время выстраивались в длинные
очереди за колбасой, пусть и дешевой. У новых поколений, освободившихся от уз
коммунизма, было свое телевидение, своя музыка, свои ритуальные обряды (тусовки), а
также одна великая мечта на всех: когда-нибудь, при удачном стечении обстоятельств
получить гражданство в США. Руководила настроениями свободнорожденной
биологической массы бывшая интеллигенция: бывшие писатели, бывшие народные
кумиры-актеры, бывшие идеологи и бывшие партаппаратчики. На этих людей, подвергшихся
какой-то чудовищной мутации, особенно мерзко было смотреть.
Но если бы это была вся правда о новой России, генерал Самуилов давно пустил бы
себе пулю в лоб. Все не так безнадежно, как могло показаться постороннему наблюдателю.
Да, страна вымирала, людские популяции отброшены в пещерный век и с трудом добывали
себе пропитание, по границам России струилась черная кровь, но неким сверхъестественным
чутьем Самуилов осознавал, что в высшем историческом смысле это все очистительные
потоки. Вполне возможно, что видимый крах государства и устрашающее падение нравов
всего лишь нормальная реакция на воздействие громадной антисептической клизмы,
насильно введенной в его столетиями замусоренный кишечник. Мистическое предположение
подтверждали факты, накапливающиеся в секретном архиве генерала. По ним выходило, что
первоначальное активное пожирание России двуногой невесть откуда хлынувшей саранчой
(официальное обозначение - либерализация, приватизация, реформа) постепенно переходит
в лихорадочное взаимное истребление пресытившихся хищников. Буквально за последние
полгода Самуилов с чувством облегчения уничтожил досье нескольких матерых фигурантов:
банкир, шоумен, вор в законе с парламентским значком, парочка биржевых акул, - а уж тех,
кто помельче, можно считать на пачки. Правосудия не понадобилось, диковинные существа,
недавно называвшие себя почему-то демократами, дорвавшись до власти и денег, в диком
ажиотаже сами рвали друг другу глотки. Тягостно и поучительно было наблюдать за этим, в
сущности, чисто биологическим, дарвиновским процессом. Уверясь в том, что ограбленное
быдло, так называемый народ, покорно вымирает и никогда больше не поднимет головы,
победители словно обезумели. Всю грязь своих междусобойных разборок потащили на
телевидение, в газеты, сидевшие на долларовом поводке у различных финансовых и
бандитских кланов, и публично обвиняли друг друга в таких кошмарных преступлениях, в
такой пакости, что у обывателя, если он еще не поддался зомбированию, кровь стыла в
жилах. Даже благословенный Запад, поначалу наивно радовавшийся крушению северной
державы, оторопел от явления ни с чем не сообразной, взлохмаченной бандитской хари
северного соседа, по сравнению с которой прежний суровый коммунистический рыльник
напоминал кукольного злодея. Светлые умы как в Европе, так и за океаном, полагали, что
единственный способ уберечь цивилизованный мир от новой напасти - плюнуть на прибыль,
которую сулят сырьевые запасы "этой страны", огородить Россию колючей проволокой, а
потом шарахнуть десяток атомных бомб, благо в Америке давно не знали, куда их девать.
Однако даже самые горячие сторонники этой радикальной и морально оправданной идеи
сознавали, что она чересчур утопична. Проблема не в том, чтобы огородить проволокой и
сбросить бомбы, а в том, что по недосмотру Пентагона у русского медведя до сих пор не
вырваны окончательно его собственные ядерные зубы. Чтобы хоть как-то подстраховаться,
Америка придвинула натовские войска к русским границам, но трезвые головы в Штатах
понимали, что это опять-таки выстрел вхолостую: напугать чем-либо россиянина после
десяти лет демократии и реформ было невозможно. Он стал невосприимчив к угрозам,
унижениям и пинкам, как сова невосприимчива к дневному свету.
Россия бредила наяву, но не будущим, а прошлым - симптом неизлечимой и страшной
болезни, которая называется вырождением.
Самуилов умом сокрушался, но сердцем отвергал необратимость беды.
Лиза Королькова - вот кто его умилил. Когда ему доложили, Гурко доложил, он не
поверил, что молодая женщина могла столько натворить. Но все оказалось правдой. Ее
подвиги никак не укладывались в представление о служебном задании - ни по образу
действий, ни по мотивам. Агент Королькова наломала столько дров, что ее одинаково можно
было наградить орденом и посадить в кутузку. Но это по прежним законам, которые нынче
мало кто помнил. По новым правилам она провинилась разве что в нарушении инструкций,
но это несущественно. При сложившихся обстоятельствах Королькова проявила
исключительные способности к выживанию, но особенно умилил мотив: двое несчастных
сироток, мальчик и девочка, которых теперь приютил майор Литовцев, что само по себе тоже
вызывало изумление. Психологический феномен заключался в том, что Лиза Королькова,
человек абсолютно адаптированный к рыночному режиму, в критической ситуации вдруг
выказала чисто человеческие, полузабытые качества - сострадание, верность слову,
нежность и действовала с такой неумолимостью, как Божья кара. Для Самуилова это
символический знак. Как в осколке бутылки иногда отражается целый мир, так одна хрупкая
душа, устоявшая, сохранившая себя под могучим психотропным воздействием крысиного
рынка, самим фактом своего существования выносит приговор режиму. Можно смести с
лика земли целые города, можно наносить точечные удары по культуре, расстреливать
парламенты, торговать человеческим мясом, пить кровь, охмурять толпы картинками
роскошной иноземной жизни, морить голодом стариков, объявлять предателей и подонков
спасителями нации и прочее в том же духе, но, выходит, нельзя окончательно вытравить
живое в живом. Агент Королькова выстояла перед системой, поняла ее лживую суть и
оказала сопротивление.
Ее поступки не укладывались ни в одну из известных Самуилову поведенческих схем,
она несла в себе некое знание о мире, неведомое генералу.
Олег Гурко не разделял его восторгов. Генерал принял его на конспиративной
квартире, по традиции наполнил стопки. Гурко поморщился.
- К чему это, Иван Романович? Ни вам, ни мне не на пользу. Не возражаете, если я
просто заварю хорошего чая?
Генерал не возражал. Он встретился с Олегом вторично после Зоны (один раз навестил
в больнице, но это не в счет, Олег был в беспамятстве), и опять с тревогой отметил, как
изменился молодой офицер. Другой взгляд, вопросительная улыбка. В нем словно что-то
потухло, и выражение лица такое, будто он загодя отвергал все хорошее, что можно узнать
об этой чумовой жизни. Генерал чувствовал, Олег уже не воспринимает его как наставника,
но хоть относится с почтением, как к заслуженному трудяге на том поприще, которое их
соединяло. Прежде Олег редко возражал. Если с чем-то не соглашался, хранил это при себе,
зато теперь на каждое генеральское слово находил сразу два-три своих, ставящих это слово
под сомнение. Тут сквозило не высокомерие, не желание подчеркнуть свою независимость,
скорее, горькая усталость мужчины, успевшего побывать по ту сторону добра и зла. На
комплименты в адрес Лизы, которыми, надо заметить, генерал хотел сделать ему приятное
(все же вроде бы родственница), Гурко холодно обмолвился:
- Неуравновешенная, неадекватные реакции. Ума мало. Баба. Ей крупно повезло,
чистая случайность.
- А в чем повезло?
- В парке должны были ее убить. Отпетые бандюки.
Сережа вовремя подоспел.
Генерал не стал спорить и вдаваться в подробности.
Собственноручно, по особому рецепту заварил чай. Он рад был встрече с Гурко, но
время, как всегда, поджимало. Совсем иным, служебным тоном распорядился:
- Доложи по Самарину, Олег. Что ты в конце концов надумал?
И тут же получил возможность увидеть, как на мгновение прежним блеском осветилось
лицо Гурко. О да, этот парень - охотник, и какие бы метаморфозы с ним ни происходили, он
всегда будет счастлив выйти на крупную дичь. От этой мысли генералу стало грустно.
С Самариным так. К торговле человеческими органами он напрямую отношения не
имел, хотя его правая рука - Шерстобитов (кличка My-My и Иуда) замаран, но тоже
косвенно. В спектр коммерческих интересов Иудушки-My-My входила страховая медицина,
собственно, он был главным разработчиком гениальной аферы со страховыми полисами,
которой позавидовал бы сам рыжий Толян, отец ваучера. С другой стороны, именно
Шерстобитов (вероятно, по поручению Самого) разбомбил "донорский" бизнес, снял с
игровой доски центральные фигуры и законсервировал проект, неизвестно на какое время.
Теперь более конкретно о Самарине. В этой фигуре много загадочного. Стопроцентный
теневик, чурающийся всякой публичности, но по масштабу деятельности и по размерам
приватизированного капитала стоит безусловно вровень с самыми известными столпами
отечественного бизнеса, включая банковскую семерку. За ним - нефть, камни, аллюминий,
средства связи, стратегическое сырье, контроль над оффшорными зонами и финансовыми
потоками, наркотики, Прибалтика, Кавказ - и еще много всего, хотя нигде Самарин не
проявился достаточно четко для того, чтобы указать на него пальцем: вот главарь. В
последний год активно устанавливает контакты с Китаем и Ближним Востоком. Опять же
трудно, почти невозможно выявить конечную цель его "наездов", переговоры ведутся всегда
в обстановке строжайшей секретности и, как правило, через подставных лиц.
Самарину семьдесят один год, он сидит безвылазно в загородной резиденции (вернее, в
двух-трех резиденциях), жизнь ведет скромную, малодоступную постороннему глазу.
Загадки начинаются с его прошлого, которое отсечено 1988 годом, дальше - провал.
Гурко копнул архивы, брал допуск к центральному компьютеру, разослал множество
запросов, - отовсюду туман. Установлено несколько личностей, которые, по всей
вероятности, имеют отношение к нынешнему Самарину, а возможно, им и являются, но
фигурируют в разных ипостасях одновременно. Эта мистика подтверждена документально.
Почти доказанным можно считать, что его предшественниками были: Гоги Модильянец,
знаменитый вор в законе, кличка Жаба, три срока по валютной статье, до упомянутого года
"пас" архангельскую зону, совершил побег - дальше следы затеряны; Вениамин Панкратов,
знаменитый душегуб из Ставрополя, извращенец, специализировался по трех- пятилетним
девочкам, Но суду признан невменяемым, спущен в психиатрическую клинику под
Саратовом, в восемьдесят шестом году умер; Георгий Иванович Салтыков,
махинатор-цеховик, завалил центр России подпольным ширпотребом, хищения в особо
крупных размерах, приговорен к высшей мере, в восемьдесят четвертом году приговор
якобы приведен в исполнение; Иван Захарович Желудь, диссидент-невозвращенец, самый
громкий
...Поділитися у соцмережах
