Жанр: Сказка
Книга о судах и судьях
...странено. Он узнает о быте охотников, земледельцев, скотоводов,
торговцев, ремесленников, об их имущественных отношениях и материальной
культуре, о некоторых формах общественного устройства у разных народов. А
как ярко отражены в этих рассказах самые тонкие оттенки психологии людей!
Тут и самоуверенность, и трусость, заискивание перед сильными мира сего и
внезапные взрывы смелости, благородство и корыстолюбие, гордость и чувство
обреченности, лицемерие и хитрость, глупость и простодушие,
проницательность и лукавство, наивное суеверие и ироническое сомнение во
всемогуществе "божьего суда", мстительность и великодушие, слепая ярость и
спокойная рассудительность.
Соответственно и мораль, извлекаемая из сказок о судах, может говорить не
только о правосудии. Из знаменитой истории о суде Соломона, где ребенок
присуждается родной матери, следует, например, что "мать всегда остается
матерью". Осетинская сказка "Птичник и царь" повествует об обратном
случае, когда детей присуждают не той, что родила, а той, что вскормила (и
это справедливо; ср. уйгурскую пословицу: "Не та мать, что родила, а та,
что вскормила"). Нам не удалось встретить рассказа компромиссного типа,
где ребенок бы оставлялся и той, что родила, и той, что вскормила (или ни
той ни другой); между тем вполне мыслима и такая жизненная ситуация. После
минувшей войны многие матери, потерявшие своих детей, находили их
впоследствии у женщин, воспитавших и усыновивших приемышей; нередко после
этого дети продолжали жить как бы при двух матерях (и это тоже было
справедливо). Есть в сборнике и текст, где ребенок присуждается не той,
что родила, а той, на чьем участке родился ребенок (сказка лома "Чей
ребенок?"), и в оценке справедливости или несправедливости этого
парадоксального приговора рассказчик испытывает уже некоторые затруднения.
Есть история, где ребенку самому предложено выбирать между родным отцом и
приемным - решение остается неясным (сказка хауса "Охотник и его сын").
5.
О справедливости или несправедливости заходит речь во всех рассказах о
судах. Справедливость почиталась всеми народами как высшая ценность.
Характерна в этом отношении амхарская сказка "О несправедливом суде".
Человеку представилась возможность выбора: отправиться в страну, где много
хлеба, но нет справедливости, или в страну менее богатую, но где
справедливость торжествует. Он выбирает первую - и горько за это платится.
"Справедливость ценнее хлеба" - свидетельствует сказка.
Естественной кажется мысль именно принцип "справедливости -
несправедливости" положить в основу классификации рассказов о- судах
Прежде всего, судить о справедливости или несправедливости сказочных
приговоров со стороны далеко не всегда представляется возможным. Слишком
различны обычаи, законы, правовые нормы, моральные представления не только
у разных народов в разные времена, но даже у представителей разных
социальных групп. Вспомним еще раз про мизерный штрафа которому подвергают
индийские бедняки лукавого Бирбала. Справедлив или несправедлив этот суд,
мудр или глуп? С чьей точки зрения. В текстах сказок далеко не всегда
можно встретить прямой ответ на такого рода вопросы.
В упоминавшемся уже сюжете о "неблагодарном спасенном" человек и
вырученный им зверь иногда обращаются за судом последовательно к
нескольким животным, и они высказываются против человека, вспоминая о его
жестокости, неблагодарности и обосновывая право зверя быть жестоким и
неблагодарным по отношению к человеку. Да и сами хищники по-своему
убедительно оправдывают собственные действия. В корейской сказке "Приговор
зайца" тигр заявляет своему освободителю: "Мы только что договорились с
тобой, что я буду при любых обстоятельствах чтить тебя, как своего отца, и
всю жизнь обихаживать тебя. Но чтобы нам быть неразлучными, у меня есть
только одна возможность - носить тебя в своем животе. Там ты будешь всегда
при мне. Я должен съесть тебя, чтобы выполнить наш договор!" В тех
случаях, когда главное действующее лицо сказки - человек, симпатии
рассказчика, естественно, на его стороне; спасение представляется
справедливым. Но не всегда. В индийской сказке "Что посеешь, то и пожнешь"
жадный брахман спасает льва ради корысти и смертный приговор ему (который
лев приводит в исполнение) воспринимается как справедливый. В дунгапской
сказке "Помещик и змея" человек высказывается против человека (бедняк
против богача), к удивлению змеи: "Я думала, ты будешь защищать человека,
но ты не захотел врать, потому что ты справедлив" Однако наиболее
показательны все же случаи, когда у животных и человека - разный суд и
разные представления о справедливости. Уместно по этому поводу привести
замечание из книги А. Я. Гуревича "Категории средневековой культуры",
имеющее отношение не только к европейскому средневековью: долгое время "не
было права вообще"; каждое племя, народность жили "по своему закону",
причем член племени подчинялся его праву и обычаям независимо от того, где
он проживал. Всякий род живых существ и даже вещей имеет свое собственное
право - это обязательное качество любого божьего творения (поэтому
ответственность за проступок могла быть возложена не только на человека,
но и на животное и даже на неодушевленный предмет)1 О том же говорит и
непальская сказка "Суд панчей". Чтобы узнать, кто из двух тяжущихся -
настоящий муж женщины, божество предлагает им пролезть сквозь носик
кувшина. Колдуну-пандиту это просто, а человеку не под силу. Божество не
злонамерено; просто у пего свои критерии, а у людей свои. Оно и само это
признает. "Спорящие - люди, - говорит оно панчам, - поэтому им нужен ваш
суд". Факты, которые убедили божество принять сторону колдуна, для людей
свидетельствовали в пользу человека. "Людской суд - самый правый", -
заключает рассказчик. "Для людей же", - добавили бы мы3.
Но в любом случае симпатии рассказчика - очень ненадежный критерии для
суждения о справедливости и несправедливости. Один и .тот же приговор в
разных вариантах сюжета может быть назван несправедливым (если он
выносится, например, в пользу богача) и справедливым (если оправданный -
бедняк). Наглядный пример такого случая - многочисленные варианты
знаменитого сюжета о Шемякином суде, само название которого символизирует,
казалось бы, суд неправый я глупый. Суть его вкратце такова (мы берем один
из наиболее полных вариантов): человек совершает серию проступков, в том
числе и убийств (как правило, непредумышленных). Судье QH показывает за
пазухой камень (или угрожает иным способом, или намекает на взятку), и
судья (в надежде на взятку или боясь угрозы) выносит парадоксальный
оправдательный приговор (см. таджикскую сказку "Человек, который хотел
творить добро" и примеч. к пей). Но в сходной сирийской сказке
"Девушка-судья" В тупик способна поставить ангольская сказка "Сварливая
жена": человек получает талисман, который становится причиной смерти его
внука; однако вину за эту смерть возлагают не па него, а на его жену - и
на звучит ни малейшего сомнения в справедливости такого приговора (ј 162).
Еще один пример: китайский рассказ "Хитрость Цяо Шуня". В даме человека
оказался повешенный, и, чтобы избежать обвинений, человек фабрикует ложные
доказательства своей истинной невиновности. Суд верит ложным
доказательствам и оправдывает человека, по существу, справедливо. Но можно
ли отнести этот суд в принципе к числу мудрых и справедливых?
Еще больше вопросов ставит целая серия историй о спорах из-за жениха иди
невесты. Во многих из них претендентам ставится условие (принести подарок
и т. п.); выполнивший его наилучшим образом получает невесту. Например:
один жених достает волшебное зеркало, в котором видит, что девушка умерла,
другой - волшебное средство передвижения (верблюда, телегу, веер,
ковер-самолет), которое вмиг переносит всех троих к девушке, третий -
лекарство, которое возвращает ее к жизни. По разным причинам предпочитают
то одного из них, то другого, то третьего; иногда - ни одного из троих;
нередко сказка заканчивается дилеммой (см. ј 53 и примеч. к нему). В
сказке пангасинан "Три брата" девушку делят на три части. Целый набор
неожиданных решений, связанных с представлением о перевоплощении душ,
предлагают непальские и кхмерские сказки на сходную тему ("Чья невеста?",
"Прорицатель, стрелок, ныряльщик и знахарь"), А вот парадоксальный исход
сказки народности бура "Зять". Двум претендентам на руку невесты было
поставлено условие: она станет женой того, кто поймает живого оленя. Один
из них, более упорный, после долгой погони поймал животное. Другой скоро
отказался от такой попытки. "Не очень-то мне надо загонять себя до смерти,
- объяснил он позднее старейшинам племени. - Женщин много". Казалось,
вопрос ясен: выполнил условие лишь один, он и должен получить девушку.
Но старейшины решают иначе.
"Ты, Сефу, который не стал гнаться за оленем, - ты будешь нашим зятем.
Ньила поймал оленя, он упорный человек. Если он захочет кого-то убить, его
ничем не остановишь, пока он не исполнит своего желания. Он не обратит
внимания ни на упреки, ни на советы. Если мы отдадим ему в жены нашу дочь
и она что-нибудь сделает не так, он станет ее бить, не слушая ничьей
мольбы. Мы не хотим его в зятья. Сефу - другое дело. Он способен
прислушаться к голосу рассудка. И если он поссорится с нашей дочерью, а мы
придем их помирить, он сумеет проявить благоразумие... Он добр и кроток.
Он наш зять!"
Итак, в одном случае женихом становится претендент, выполнивший условие, в
другом - не выполнивший его, в третьем - ни один из них (в варианте с
невестами - все женщины одновременно), в четвертом - решение оказывается
не принятым. И любое решение при этом может расцениваться и как
справедливое, и как несправедливое.
6.
Разнообразию обычаев, законов, моральных и юридических представлений и
правовых норм у разных народов и в разные исторические эпохи соответствует
вариативность логического мышления. Сама логика правосудия отнюдь не
остается неизменной. Фольклор подчас отражает представления, происхождение
которых давно забыто, а смысл переиначен и воспринимается теперь
юмористически.
Вернемся еще раз к сюжету о Шемякином суде (ј 224). Один из характерных
приговоров здесь - предложение убийце ребенка искупить свою вину, вновь
сделав женщину беременной. Как бы ни относился рассказчик к судье,
абсурдный, комически-нелепый характер приговора для нею, как в для
тяжущихся, не подлежит сомнению. Между тем здесь, возможно, оказался
комически переосмыслен реальный обычай родового общества, о котором пишет
О. М. Фрейденберг в уже цитировавшейся не раз книге: "Оправданий древнее
право не может знать, но "примирение", метафорический эквивалент
"воскресения из смерти", было возможно и принято. Оно проходило в формах,
созданных смысловым значением метафоры "оживления". В родовую эпоху обе
стороны могли помириться и прекратить кровавую "месть", хотя бы дело
касалось убийства: именно с "убийцей" и возможен был "мир" вопреки всякой,
казалось бы, логике. Форма, в какой совершался "мир", должна показаться
неожиданной для тех, кто уверен в исторической незыблемости логических
построений. Производительный акт с женщиной, женитьба - вот основная форма
примирения с убийцей" Интересно для нашей темы и замечание того же автора
о том, что "самое понятие "возмездия" и "наказания", вернее, самая связь
между нормой и известным ее нарушением, "виной", между "виной" и
"наказанием" за вину держится на семантическом тождестве поступка и
проступка, проступка и кары" В то же время сравним приведенную в сборнике
сказку "Суд Мула-девы" (ј66) со знаменитым древнегреческим мифом о суде
Париса. На коварный и опасный вопрос, которая из женщин красивее, Муладева
ответил: "Для всякого на свете прекрасна только его возлюбленная". Если бы
так ответил Парис трем соперничавшим богиням - скольких бедствий удалось
бы избежать! Не сказалась ли тут хоть в какой-то мере особенность
восточного логического мышления, отличного от дуалистической европейской
традиции с ее склонностью "исключать третье" (tertium non datur: или-или;
одно из двух)?
Однако при всем разнообразии реальных ситуаций, выводов, приговоров,
обусловленных историческими, национальными или иными факторами, набор
принципиально возможных логических решений в рассказах о судах достаточно
ограничен. В каждой группе таких сюжетов можно отметить:
а) суды, подтверждающие правоту (преимущество) одной из сторон на
основании определенного принципа и присуждающие ей выигрыш (поощрение), а
другой соответственно - проигрыш (наказание); вообще сюжеты, доказывающие
справедливость определенного принципа (вывода);
б) суды, подтверждающие правоту другого, иногда прямо противоположного
принципа и соответственно признающие правой другую сторону, присуждающие
поощрение тому, кто считался бы проигравшим или был бы наказан в
предыдущем случае1;
в) суды, где правыми и выигравшими оказываются оба (а виноватым и
наказанным иногда - кто-то третий) или оба оказываются виноватыми и
наказанными (а правым и выигравшим - кто-то третий); вообще истории, не
дающие преимущества какому-либо принципу или утверждению;
г) суды-дилеммы, где остается неясным, кто же прав (выиграл), а кто неправ
(проиграл) и должен быть наказан; иногда такие рассказы заканчиваются
вопросом, обращенным к читателю.
Полный набор таких логически-смысловых трансформ читатель найдет, скажем,
в главе о спорах из-за женихов и невест (см. примеч. к ј 53). Можно
предположить принципиальную возможность существования таких вариантов и в
других группах рассказов. Обосновывается такая возможность отчасти
фантастическим характером сказочных сюжетов, где подчас не так важно
реалистически-правдоподобное обоснование, конкретность юридического
казуса, сколько именно игра логических возможностей2.
Обратимся для примера к знаменитому сюжету об "обмененных головах" (ј 47);
женщина неосторожно приставляет голову своего мужа к телу его соперника, а
голову соперника - к телу мужа; оба оживают и предъявляют претензии на
женщину.
Составителю известно единственное решение по казусу; согласно ему, право
на женщину имеет тот, кому принадлежит голова ее законного мужа. По разве
в принципе нельзя себе представить решение противоположное (трансформа
"б"), не говоря уж о решении компромиссном или отрицающем права обоих
претендентов (трансформы B1 и в2)? В качестве дилеммы (трансформа г) этот
казус практически и рассказывается Веталой в индийской версии. Ведь,
конечно же, в данном случае не идет речь о регламентации юридических норм
на случай, подобный изложенному; ни рассказчику, ни слушателям в
реальности наверняка не приходилось и не придется иметь дела с такой
ситуацией. Решить надо проблему по сути иную, умозрительную: что важнее,
голова или тело? И можно представить себе логика-софиста, который хотя бы
ради демонстрации логических возможностей неопровержимо докажет, что тело
важнее головы (а затем, если угодно, и опровергнет сам себя, как это не
раз демонстрирует у Платона Сократ).
Сказки о спорах, тяжбах и судах с их подчас невероятными сюжетами и
возможностями любых парадоксов нередко бытовали именно в таком качестве:
не столько для прямого нравоучения (порой весьма сомнительного), сколько
как пример или материал для отвлеченных (философских, логических,
богословских) спекуляций. Ценно в этом смысле свидетельство А. Е.
Бертельса, приведенное в комментарии к абхазскому варианту сказки "Как
четверо мужчин сотворили женщину" (ј 46): "На Ближнем Востоке сюжет
обособился и рассказывается как веселый анекдот или как "сказка", между
тем исконно это притча для пояснения высоких теософских истин. В этом
понимании сюжет бытовал у исмаилитов Средней Азии, преимущественно в
рукописях мистиков"
7.
Стоит подробней остановиться на рассказах-дилеммах. Судебные дилеммы
встречаются у разных народов, но особенно характерны, видимо, для
африканского фольклора. Отчасти это, возможно, связано с недостаточно
разработанной системой судопроизводства, свойственной архаическому
жизненному укладу. Как любезно сообщил автору Б. Л. Рифтнн, в Китае,
например, где судопроизводство было очень развито с древнейших времен,
подобных концовок сказок никогда не встречается. Дело, видимо, даже не
только в судопроизводстве, как таковом, а вообще в разработанности
морального, семейного и тому подобных кодексов. Известна тагальская сказка
о женщине, которой представилась возможность спасти жизнь одному - но
только одному - из родственников, ожидавших казни: мужу, сыну или брату
("Кто роднее всех?" Ср. также сказку народности бура "Последний глаз", где
юноша получил волшебную возможность вернуть зрение слепым родственникам,
но на двух последних у него остается единственный глаз и он пребывает в
нерешительности, кому его отдать: матери или теще. "А если бы это
случилось с вами, как бы вы поступили?" - обращается рассказчик к
слушателям Само это обращение показывает, что дело не только в
разработанности норм у того или иного народа, но и в характере бытования
сказок к тому моменту, когда они были записаны. Е. С. Котляр в предисловии
к сборнику конголезских сказок "Как храбрый Мокеле добыл для людей солнце"
пишет о дилеммах: "В особенности характерны сказки такого типа для
фольклора Западной Африки. Во время их исполнения слушатели, как в при
загадывании загадок, разбиваются на две группы и горячо обсуждают спорную
проблему, приводя различные доводы в пользу своего мнения. Такие сказки
часто заканчиваются словами: "Решите это сами, дорогие друзья,
посоветуйтесь и решите сами". Иногда решение дилеммы дается в тексте самой
сказки, оно выносится действующими лицами. И тогда повествование венчается
морализующей концовкой и пословицей" Оговорка о "моменте записи" сюжета
существенна: ведь можно привести вариант, где на вопрос уже успели дать
тот или иной ответ, где по делу уже принято то или иное решение. Особенно
это относится к литературным версиям фольклорных сюжетов. И здесь стоит
прежде всего упомянуть знаменитый санскритский сборник "Двадцать пять
рассказов Веталы" |44].
А. Йоллес, автор известного исследования о простейших повествовательных
формах, получивших литературное воплощение (А. Jоllеs. Einfache Formen.
Halle, 1956), применяет к рассказам Веталы термин "казус". Специфику
"казуса" Йоллес видит в стремлении соотнести рассказанное событие с нормой
морали или закона. Автор справедливо указывает, что форма "казуса"
зародилась и оформилась в Индии, "где стремление регламентировать и
квалифицировать самые различные стороны человеческой жизни и поведения
нашло свое воплощение в огромном количестве сборщиков кодексов и правил".
"Если это так, а это, видимо, действительно так, - пишет П. А. Гринцер в
своей работе о древнеиндийской прозе, - то в тех случаях, когда мы
встречаем в Европе сказки или рассказы в форме "казуса", их истоки следует
искать в Индии" Напомним читателю: в этом сборнике раджа Викрамадитья
должен принести с кладбища труп с вселившимся в него Веталой - духом. По
пути дух всячески старается нарушить молчание раджи и рассказывает ему
различные истории, которые заканчиваются вопросом. Как правило, это
рассказы о различных не разрешенных до сих пор спорах, конфликтах, тяжбах.
"Викрамадитья, соблюдая свой царский долг вершителя правосудия и
справедливости, вынужден отвечать" Так вот, до момента этого ответа
рассказы Веталы - типичные дилеммы, заканчивающиеся вопросом к слушателю
(см. ј 6, 45 и др.). Нередко до Викрамадитьи проблемы уже брался решать
другой судья - и остался в недоумении. (Этого другого судью можно назвать
"ложным судьей", как предлагает Н. Д. Фошко Среди рассказов Веталы - много
споров о превосходстве, которые могли бы пополнить соответствующий раздел
нашего сборника: кто самая нежная из трех цариц (раджа отдает
превосходство той, у которой появились волдыри на теле от одного звука
песта), кто более великий, более благородный, более добродетельный и т. п.
Иногда в подтверждение чьего-либо тезиса внутри рассказа излагается
несколько вставных историй (см. об этом выше).
8
Разговор о рассказах Веталы приводит нас к теме использования "судебных"
сюжетов в литературе. По существу, этот сборник, как и не менее знаменитое
собрание Сомадевы Позднее, как уже было сказано, судебная повесть
оформилась в самостоятельный тип прозы. "До наших дней дошли повести и
рассказы судебной тематики, многие из которых уже в конце Минской династии
(ХVI - XVII вв.) стали объединяться в циклы - так называемые судебные
романы (гунъань сяошо). Из них наиболее известен цикл о благородном и
мудром судье Бао-гуне, появившийся в конце династии Мин. Несколько позднее
сложился цикл рассказов о справедливом судье Хай Жуе. В XVIII - XIX вв.
значительной популярностью пользовались циклы рассказов о судьях Пыне, Ши,
о деятельности чиновника-патриота Линь Цзэсюя и т. д." Д. Н. Воскресенский
отмечает, что основным источником сюжетов для сочинителей юаньских и
минских судебных повестей был фольклор, хотя авторы охотно использовали и
литературные источники, разного рода исторические книги, летописи,
сборники судебных казусов.
Характерно, что произведения эти, как и фольклорные рассказы, повествуют о
самых разных судах; соответственно и судьи в них выводятся мудрые и
глупые, справедливые и несправедливые. Нередко образы судей
идеализированы. "Как правило, это мудрый, прозорливый чиновник, умело
раскрывающий преступления и справедливо карающий злодеев. Самыми
многочисленными достоинствами наделяется прежде всего судья Бао-гун -
личность столь же историческая, сколь и легендарная. Предание изображало
его как судью реального и потустороннего миров". В то же время "многие
судебные рассказы содержат богатый обличительный материал... Уже в ранней
повести о Лю Гуе мы видим чиновника-судью, человека ограниченного и злого.
Он равнодушен к судьбам людей, не старается вдуматься в существо дел"
Существенно для нашей темы наблюдение Д. Н. Воскресенского над структурой
судебных повестей. Они содержат пролог, две основные части: в первой
рассказывается о преступлении (часто предполагаемом), во второй - о
расследовании и выяснении его обстоятельств, - а также концовку,
содержащую назидание. "Заключительная часть - морализующая концовка - в
судебной повести играет особую роль, так как общественная деятельность
людей, их поступки, оценка этих поступков и вообще квалификация всего
нравственного облика человека чрезвычайно важны для авторов" Близкие по
характеру произведения можно найти и в корейской, в японской литературе.
В ранней западноевропейской литературе судебная проза, оформившаяся в
столь самостоятельный жанр, как это имело место в Китае, отсутствует.
Однако с античных времен рассказы о судах можно найти у самых разных
авторов1. В баснях Эзопа, Федра, Лафонтена, Крылова мы встретим много
знакомых сюжетов: тут и щука, брошенная в реку, и трутни, которые
притязают на мед пчел, и многие другие. Чаще всего основа этих сюжетов -
также фольклорная. То же можно сказать и о теме суда у крупнейших
европейских писателей разных веков - от Шекспира и Сервантеса до Брехта и
Томаса Манна. В фольклоре широко распространена знаменитая история о
ростовщике, захотевшем вырезать у должника фунт мяса (см. аварскую сказку
"Ростовщик и бедняк"); в научной литературе этот мотив известен как "мотив
Шейлока" (AaTh 890) - по имени героя драмы Шекспира "Венецианский купец"
(1600). Ростовщик Шейлок дает взаймы крупную сумму денег купцу Антонио и
берет с него расписку, что в случае неуплаты долга в срок он, Шейлок,
имеет право вырезать фунт мяса из тела должника. Разорившийся Антонио не
может уплатить долг, взятый им для своего друга Басанио, в назначенный
срок, и Шейлок неумолимо требует выполнения договоренности. Невеста
Басанио, переодетая адвокатом, доказывает на суде, что Шейлок имеет право
только на фунт мяса из тела Антонио, но ни на каплю его крови; если он
прольет хоть каплю крови, то ответит за убийство. Шейлок проигрывает иск.
Богатейший набор историй о судах предлагает Сервантес в "Дон Кихоте". Это
знаменитые суды Санчо Пансы, получившего пост "губернатора" на острове
Баратария. Один из них имеет соответствие в нашем сборнике: это спор
заимодавца и должника. К Санчо явились два старика; один из них утверждал,
что дал другому взаймы десять золотых; второй заявил, что если и брал
когда-либо эти деньги, то давно их возвратил. Оба клятвой подтверждают
свои слова (клятва во многих системах судопроизводства считалась
достаточным доказательством); однако, произнося присягу, должник на время
передавал свой посох первому старику. Санчо догадался, что в этом посохе и
находятся деньги.
В нашем сборнике аналогичный сюжет имеет бирманская сказка "Волшебные
щипцы из Патана", но здесь он связан с темой "божьего суда": клятва
произносится перед волшебными щипцами, которые должны стиснуть руку лжеца.
Однако известны фольклорные тексты, более близкие суду Санчо, обходящиеся
и без волшебного вмешательства. Сам Санчо говорит, что слышал о подобном
случае от приходского священника. А. Н. Веселовский Не менее интересны и
другие суды Санчо. Он разоблачил женщину, утверждавшую, что ее
изнасиловали: заставил обвиняемого отдать ей деньги, а потом предложил ему
забрать их у нее. Мужчине это не удалось. "Как бы не так! - воскликнула
женщина. - Да я скорей с жизнью расстанусь, нежели с кошельком! Нашли
какую малолеточку!.. Никакие клещи и гвоздодеры, никакие отвертки и
стамески, никакие львиные когти не вырвут у меня из рук кошелек: легче мою
душу из тела вытрясти!"
Санчо забирает у нее кошелек, вынося свой приговор:
"Вот что, милая моя: выкажи ты при защите своего тела хотя бы половину
того воинственного духа и бесстрашия, какие ты выказала при защите
кошелька, то и Геркулес со всею своею силою не мог бы учинить над тобой
насилия"1.
В двух других случаях Санчо наказывает обоих тяжущихся. По дел
...Закладка в соц.сетях
