Жанр: Социология и антропология
Хрестоматия (текстов по политологии)
...окими темпами экономического
роста. Предположение, что экономика - главное, может основываться на
высоких темпах роста. В таком случае важность экономического фактора
определяется заинтересованностью исследователя в устранении
безработицы или в ускорении темпов роста. Иначе говоря, понятие
"важность" может быть соотнесено с ценностью, какую политик
приписывает тем или иным явлениям. При этом важность зависит от его
заинтересованности.
Что же означает, учитывая все сказанное, примат политики, который я
отстаиваю?
Тот, кто сейчас сравнивает разные типы индустриальных обществ,
приходит к выводу: характерные черты каждого из них зависят от политики.
Таким образом, я согласен с Алексисом де Токвилем: все современные
общества демократичны" т.е. движутся к постепенному стиранию различий
в условиях жизни или личном статусе людей; но эти общества могут иметь
как деспотическую, тираническую форму, так и форму либеральную. Я
сказал бы так: современные индустриальные общества, у которых много
общих черт (распределение рабочей силы, рост общественных ресурсов и
проч.), различаются прежде всего структурами государственной власти,
причем следствием этих структур оказываются некоторые черты
экономической системы и отношений между группами людей. В наш век все
происходит так, будто возможные конкретные варианты индустриального
общества определяет именно политика. Само совместное существование
людей в обществе меняется в зависимости от различий в политике,
рассматриваемой как частная система.
2. Второй смысл, который я вкладываю в главенство политики, - это
смысл человеческий, хотя кое-кто и может считать основным фактором
общий объем производства или распределение ресурсов. Применительно к
человеку политика важнее экономики, так сказать, по определению, потому
что политика непосредственно затрагивает самый смысл его существования.
Философы всегда полагали, что человеческая жизнь состоит из отношений
между отдельными людьми. Жить по-человечески - это жить среди
личностей. Отношения людей между собой - основополагающий элемент
любого сообщества. Таким образом, форма и структура власти более
непосредственно влияют на образ жизни, чем какой бы то ни было иной
аспект общества.
Давайте договоримся сразу: политика в ограничительном смысле, т.е.
особая область общественной жизни, где избираются и действуют
правители, не определяет всех взаимосвязей людей в сообществе. Существует
немало отношений между личностями в семье, церкви, трудовой
сфере, которые не определяются структурой политической власти. А ведь
если и не соглашаться со взглядом греческих мыслителей, утверждавших,
что жизнь людей - это жизнь политическая, то все равно механизмы
осуществления власти, способы назначения руководителей больше, чем чтолибо
другое, влияют на отношения между людьми. И поскольку характер
этих отношений и есть самое главное в
Глава 1. ПОЛИТОЛОГИЯ КАК НАУКА И УЧЕБНАЯ ДИСЦИПЛИНА 59
человеческом существовании, политика больше, чем любая другая сфера
общественной жизни, должна привлекать интерес философа или социолог-
Главенство политики, о котором я говорю, оказывается, таким образом,
серого ограниченным. Ни в коем случае речь не идет о верховенстве
каузальном. Многие явления в экономике могут влиять на форму, в которую
облечена в том или ином обществе структура государственной власти. Не
стану утверждать, что государственная власть определяет экономику, но
сама экономикой не определяется. Любое представление об одностороннем
воздействии, повторяю, лишено смысла. Я не стану также утверждать, что
партийной борьбой или парламентской жизнью следует интересоваться
больше, чем семьей или церковью. Различные стороны общественной жизни
выходят на первый план в завися мости от степени интереса, который
проявляет к ним исследователь. Даже с помощью философии вряд ли можно
установить иерархию различных аспектов социальной действительности.
Однако остается справедливым утверждение, что часть социальной
совокупности, именуемая политикой в узком смысле, и есть та сфера, где
избираются отдающие приказы и определяются методы, в соответствии с
которыми эти приказы отдаются. Вот почему этот раздел общественной
жизни вскрывает человеческий (или бесчеловечный) характер всего
сообщества.
Мы вновь, таким образом, сталкиваемся с допущением, лежащим в
основе всех политико-философских систем. Когда философы прошлого
обращали свой взор к политике, они в самом деле были убеждены, что
структура власти адекватна сущности сообщества. Их убежденность
основывалась на двух посылках: без организованной власти жизнь общества
немыслима; в характере власти проявляется степень человечности
общественных отношений. Люди человечны лишь постольку, поскольку они
подчиняются и повелевают в соответствии с критериями человечьими.
Развивая теорию "общественного договора", Руссо открывал одновременно,
так сказать, теоретическое происхождение сообщества и законные истоки
власти. Связь между легитимностью власти и основами сообщества
характерна для большинства политико-философских систем прошлого. Эта
мысль могла бы вновь стать актуальной и ныне.
Цель наших лекций - не в развитии теории законной власти, не в
изучении условий, при которых осуществление власти носит гуманный
характер " а в исследовании особой сферы общественной жизни - политики
в узком смысле этого слова. Одновременно мы попытаемся разобраться,
как политика влияет на все сообщество в целом, понять диалектику
политики в узком и широком смысле термина - с точки зрения и
причинных связей, и основных черт жизни сообщества. Я собираюсь не
только вскрыть различие между многопартийными и однопартийными
режимами, но и проследить, как влияет на развитие общества суть каждого
режима. Иными словами, я намерен исследовать особую систему, которая
именуется политикой, с тем чтобы оценить, в какой мере были правы
философы прошлого, допуская, что основная характерная черта сообщества
- структура власти.
[...] Чем социологическое исследование политических режимов отличается
от философского или юридического? Обычно отвечают примерно
так: философия изучает политические режимы, чтобы оценить их
достоинства; она стремится определить лучший режим либо принцип
законности всех и каждого; так или иначе цель ее - определение ценности,
особенно моральной, политических режимов. Социология же в первую
очередь изучает фактическое положение дел, не претендуя на оценки.
Объект юридического исследования - контитуции: юрист задается
вопросом, каким образом в соответствии с британской, американской или
французской контитуциями избираются правители, проводится голосование
по законопроектам, принимаются декреты. Исследователь рассматривает
соответствие конкретного политического события конституционным
законам: например, соответствовал ли конституции Веймарской республики
принятый в марте 1933 г. закон о предоставлении всей полноты власти
(Гитлеру. - Г.Л.)? Соответствовал ли французской конституции результат
голосования в июне 1940 г. во французском парламенте, когда всю полноту
власти получил маршал Петен? Конечно, юридическое исследование не
ограничивается формальным анализом текстов; важно также выявить,
выполняются ли и каким образом конституционные правила в данный
момент в данной стране. И все же в центре внимания остаются
конституционные правила, зафиксированные в текстах. Социология же
изучает эти правила лишь как часть большого целого, не меньший интерес
она проявляет к партиям и образованным по общности интересов группам, к
пополнению рядов политических деятелей, к деятельности парламента.
Социология рассматривает правила политической игры, не ставя
конституционные правила над правилами неписаными, регулирующими
внутрипартийные и межпартийные отношения, тогда как юрист сначала зна-
комится с положениями конституции, а затем прослеживает, как они
выполняются.
В принципе верное, подобное разграничение сфер политической социологии,
философии и права поверхностно. Хотелось бы несколько глубже
разобраться в особенностях чисто социологического подхода.
На то две причины. Социологи почти никогда не бывают беспристрастны;
в большинстве своем они не довольствуются изучением того, как
функционируют политические режимы, полагая, что сами мы не в
состоянии определить, какой из режимов лучше, какой принцип законности
самый подходящий. Почти всегда они выступают как приверженцы какой-то
философской системы, социологического догматизма или исторического
релятивизма.
Всякая философия политики несет в себе элементы социологии. Все
крупнейшие исследователи выбирали лучший режим, основываясь на
анализе либо человеческой природы, либо способа функционирования тех
режимов, которые были в их поле зрения. Остается только выяснить, чем
различаются исследования социологов и философов.
Возьмем в качестве отправной точки текст, сыгравший в истории
западной мысли самую величественную и самую долговечную роль. На
протяжении многих веков "Политика" Аристотеля была и политической
философией, и политической социологией. Этот почтенный труд, и ныне
достойный углубленного изучения, содержит не только ценностные
суждения, но и чрезвычайно подробный анализ фактов. Аристотель собрал
много материалов о конституциях (не в современном значении слова, а в
значении "режим") греческих полисов, попытался описать их, разобраться,
как функционировали там режимы. Именно на основе сравнительного
изучения он создал свою прославленную классификацию трех основных
режимов: монархического - когда верховная власть принадлежит одному;
олигархического - когда верховная власть принадлежит нескольким;
демократического - когда верховная власть принадлежит всем. К этой
классификации Аристотель добавил противопоставление здоровых форм
разложившимся; наконец, он изучил смешанные режимы.
Такое исследование можно считать социологическим и в современном
смысле. Одна из глав его книги до сих пор служит образцом
социологического анализа. Это глава о переворотах. Более всего Аристотеля
интересовали два вопроса: каким образом режим сохраняется и как
преобразуется или свергается. Прерогатива ученого - давать советы
(государственным деятелям: "Политика" указывает правителю наилучший
способ сохранить существующий строй. В короткой главе, где
Аристотель объясняет тиранам, как сохранить тиранию, можно усмотреть
прообраз другого знаменитого труда - "Государя" Макиавелли. А коль
скоро тиранический строй плох, то и средства, необходимые для его
сохранения, должны быть такими же: вызывать ненависть и возмущать
нравственность.
"Политика" Аристотеля - не просто социология, это еще и философия.
Изучение всевозможных режимов, их функционирования, способов
сохранения и свержения понадобилось, чтобы дать ответ на основной в
данном случае философский вопрос: какой режим лучший? Стремление
найти лучший режим характерно для философии, ведь оно равносильно
априорному отказу от утверждения, будто все режимы в общем одинаковы и
их нельзя выстроить по оценочной шкале. Согласно Аристотелю,
стремление выявить лучший режим вполне законно, потому что отвечает
человеческой природе. Слово "природа" означает не просто образ
поведения людей в одиночку или в сообществе, но их назначение. Если
принимается финалистская концепция человеческой природы и идея
предназначения человека, то законным становится и вопрос о наилучшем
строе.
Более того, согласно распространенному толкованию "Политики",
классификация режимов по трем основным признакам имеет
надысторическую ценность и применима к любому строю любой эпохи. Эта
классификация важна не только для греческих полисов в конкретных
общественных рамках, но и во всеобщем плане. Соответственно предполагается,
что критерий любой классификации - число людей, обладающих
верховной властью.
В ходе истории три идеи политической философии Аристотеля были
одна за другой отвергнуты. И теперь, когда мы, социологи, вновь ставим
вопрос о политических режимах, от этих идей ничего не осталось.
Рассмотрим сначала третье предположение: об универсальности
классификации режимов по принципу числа правителей, в руках которых
сосредоточена верховная власть.
Допускалось, что возможны три, и только три, ответа на классический
вопрос о том, кто повелевает. Разумеется, при условии допустимости самого
вопроса. Яснее всего отказ от универсальной классификации режимов на
основе количества властителей (один, несколько, все) проявляется в книге
Монтескье "О духе законов". Он тоже предлагает классификацию
политических режимов: республика, монархия и деспотия. Однако
немедленно обнаруживается важнейшее расхождение с
Аристотелем. Монтескье считал, что каждый из трех режимов характерен
для определенного типа общества. И все же Монтескье сохраняет мысль
Аристотеля: природа строя зависит от тех, кто обладает верховной властью.
Республика - строй, при котором верховная власть в руках всего народа
или его части; монархия - строй, при котором правит один, однако
придерживаясь постоянный и четких законов; наконец, деспотия - строй,
при котором правит один, но без законов, на основе произвола.
Следовательно, все три типа правления определяются не только
количеством лиц, удерживающих власть. Верховная власть принадлежит
одному и при монархии, и при деспотии. Классификация предполагает
наличие еще одного критерия: осуществляется ли власть в соответствии с
постоянными и твердыми законами. В зависимости от того, соответствует
ли законности верховная власть единого правителя или же она чужда какой
бы то ни было законности вообще, основополагающий принцип строя -
либо честь, либо страх.
Но есть и еще кое-что. Монтескье недвусмысленно указывает, что за
образец республики он взял античные полисы, за образец монархии -
современные ему королевства Европы, а за образец деспотии - азиатские
империи, и добавляет: каждый из режимов проявляется в определенных
экономических, социальных и - сказали бы мы теперь - демографических
условиях. Республика действительно возможна лишь в небольших полисах,
монархия, основанная на чести, - строй, характерный для государств
средних размеров, когда же государства становятся слишком большими,
деспотия почти неизбежна. В классификации, предложенной Монтескье,
содержится двойное противопоставление. Во-первых, умеренные режимы
противопоставлены тем, где умеренности нет и в помине, или, скажем,
режимы, где законы соблюдаются, - тем, где царит произвол. С одной
стороны, республика и монархия, с другой -деспотия. Во-вторых,
противопоставлены республика, с одной стороны, монархия и деспотия - с
другой. Наконец, кроме двух противопоставлений есть еще и
диалектическое противоречие: первая разновидность строя, будь то
демократия или аристократия, - государство, где верховной властью
обладает народ в целом. Суть такого строя - равенство граждан, его
принцип -добродетель. Монархический строй отрицает республиканское
равенство. Монархия основана на неравенстве сословий и лиц, она
устойчива и процветает в той мере, в какой каждый привязан к своему
сословию и поступает сообразно понятиям чести. От республиканского
равенства мы переходим к неравенству аристократий. Что до деспотии, то
она некоторым образом
вновь приводит к равенству. При деспотическом строе правит один, и
поскольку он обладает абсолютной властью и не обязан подчиняться какимлибо
правилам, то, кроме него, никто не находится в безопасности. Все
боятся, и потому все, сверху донизу, обречены на равенство, но в отличие от
равенства граждан в условиях свободы это - равенство в страхе. Приведем
пример, который не задевал бы никого. В последние месяцы гитлеровского
режима ни один человек не чувствовал себя в безопасности лишь из-за
близости к главе режима. В каком-то смысле по пути к вершине
иерархической лестницы опасность даже возрастала.
В такой классификации сохраняется часть аристотелевской концепции:
ключевым остается вопрос о числе людей, наделенных верховной властью.
Но на этот вопрос (воспользуемся терминами социологическими)
накладывается влияние еще одной переменной - способа правления:
подчиняется ли власть законам или же в обществе царит произвол. Более
того, способ правления не может рассматриваться отдельно от
экономического и социального устройства. Классификация политических
режимов одновременно дает классификацию обществ, но способ правления
связан с экономическим и социальным устройством и не может быть
отделен от него. [...]
Печатается по: Арон Р. Демократия и тоталитаризм. М., 1993.
Г. АЛМОНД
Политическая наука: история дисциплины
Если бы мы построили графическую модель истории развития политической
науки в виде кривой, отражающей прогресс в изучении политики
на протяжении столетий, то начать ее следовало бы с зарождения этой
науки в Древней Греции. В эпоху расцвета Древнего Рима кривая
приподнялась бы немного вверх, потом шла примерно на одном уровне
весь период средневековья, существенно выросла во времена Ренессанса и
сделала резкий скачок в XX в., когда политическая наука обрела подлинно
профессиональный характер. Эта кривая отразила бы и качественное
совершенствование представлений по двум основополагающим проблемам
политической науки: о свойствах политических институтов и о критериях
их оценки.
В течение XX в. данная гипотетическая линия круто поднималась бы
трижды. Первый пик приходится на межвоенные десятилетия (1920- 1940)
и связан с чикагской школой - именно тогда были разработаны
программы эмпирических исследований, в которых существенное внимание
уделялось психологической и социологической интерпретациям политики, а
также подчеркивалось значение количественных факторов. Второй, более
значимый для развития политических исследований - наблюдается в
период после Второй мировой войны и отмечен распространением во всем
мире поведенческого подхода к политике, совершенствованием
традиционных политологических субдисциплин и ростом
профессионализации (что нашло отражение в создании научных учреждений,
многочисленных сотрудников которых объединяли не столько
иерархические структуры, сколько деловые качества, а также в образовании
профессиональных ассоциаций и обществ специалистов, издании научных
журналов и т.п.). Третий подъем указывает на введение логикоматематических
методов исследования и применение экономических
моделей при подходе к исследованиям с позиций "рационального выбора" и
"методологического индивидуализма".
Профессионализация политической науки в XX веке
Во второй половине XIX в. и на протяжении первых десятилетий XX и.
быстрый рост и процесс концентрации промышленного производства в
Соединенных Штатах наряду с разрастанием крупных городов, население
которых в основном составляли выходцы из небольших сельских
населенных пунктов и иммигранты, привели к благоприятной ситуации для
широкомасштабной коррупции. Она, в свою очередь, создала для дельцов от
политики, обладавших изрядными материальными возможностями,
ситуацию, при которой несложно было организовать и дисциплинировать
значительные массы избирателей, заполонивших такие крупные города, как
Нью-Йорк, Бостон, Филадельфия, Чикаго, Сент-Луис, Канзас-Сити и др.
Слова "босс" и "машина", наряду с постоянной борьбой за реформы, стали
знаками американской политической жизни конца XIX - начала XX вв.
Реформистские движения, вдохновенные идеологией эффективности и
поддержанные городскими деловыми и профессиональными элитами,
привлекали на свою сторону талантливых журналистов, лучшие средства
массовой информации и ученых из академических кругов. Подкуп
политиков представителями корпораций, стремившихся заключить
выгодные контракты, добиться привилегий и защиты от государственных
ограничений, стал центральной темой нараставшего вала публицистических
"обличительных" материалов в прессе, которые раскрывали
общественности неприглядную картину политической инфраструктуры,
втянутой во всевозможные
злоупотребления и махинации, и выявляли "группы давления" и "лобби",
глубоко пронизавшие и коррумпировавшие политические структуры на
местном, региональном и федеральном уровнях.
В межвоенные годы американская политическая наука восприняла как
вызов многочисленные "обличительные" публикации, раскрывающие
нарушения и злоупотребления внутри политической инфраструктуры, и
специалисты стали посвящать серьезные монографические исследования
деятельности лоббистов и групп давления. Питер Одегард (1928) написал об
американской антисалунной лиге, ПендлтонХерринг (1929) - о группах
давления в Конгрессе, Элмер Шаттшнайдер (1935) - о политике и тарифах,
Луиз Резерфод(1937) - об американской ассоциации баров, Оливер Гарсо
(1941) - об американской медицинской ассоциации, и т.п. Все эти работы
межвоенных лет оставили свой след в развитии американской политической
науки. [...]
Чикагская школа
Итак, в первые десятилетия XX в. понятие "научного" познания политики
обрело более глубокое содержание. Такие выдающиеся представители
европейской политической науки, как Конт, Милль, Токвиль,
Маркс, Спенсер, Вебер, Дюркгейм, Парето, Михельс, Моска, Острогорский,
Брайс и др., заложили - или закладывали - основы для развития
политической социологии, антропологии и психологии, благодаря которым
исследование политических процессов приобрело осознанный характер.
Эмпирическое рассмотрение властных и политических процессов
проложило себе путь и в американские университеты, где в те десятилетия
методологически политика изучалась в основном на базе юридических,
философских и исторических дисциплин. Заслуга чикагской школы
политической науки (20-40-е гг.) - в обосновании ее представителями на
примерах конкретных эмпирических исследований того обстоятельства, что
подлинное развитие политического знания может быть достигнуто при
помощи стратегии междисциплинарных исследований с применением
количественных методологий и за счет организованной поддержки научных
разработок. Другие авторы стали употреблять тот язык, которым Чарльз
Мерриам (1931) излагал свои взгляды в книге "Современное состояние
политической науки". Основанная Мерриамом в 20-е гг. нашего столетия
школа, где работали многие его ученики, сделала большой шаг вперед в
повышении требовательности к качеству эмпирических исследований,
убедительности
их выводов и во введении институционального измерения в изучение
политических проблем.
Стать выдающимся ученым-новатором своего поколения в области
политической науки Мерриаму помогло динамичное развитие Чикаго - там
были накоплены большие материальные ресурсы, и в первые десятилетия
нашего века явственно прослеживалось стремление к развитию культуры, -
а также взаимосвязь его академической работы и политической карьеры.
Надежды Мерриама на высокий политический пост рассеялись, когда в 1919
г. он потерпел поражение на выборах мэра Чикаго, не оправдавших его
расчет занять положение "Вудро Вильсона Среднего Запада". Вместе с тем
он был не способен всецело посвятить себя спокойной академической
карьере. Годы, отданные городской политике, как и приобретенный в
период войны опыт в области международных отношений и пропаганды,
обострили его восприимчивость к "новым аспектам" политических
исследований. Вскоре после возвращения в Чикагский университет с поста,
связанного с деятельностью в области "общественной информации" в
Италии, он опубликовал своего рода декларацию о намерениях под
названием "Новые аспекты" (1931) и занялся различными
исследовательскими программами под эгидой чикагского департамента
образования, о которых говорили как о некой новой "школе" научных
разработок. Мерриама с полным основанием можно назвать новатором в
науке: сначала он создал при Чикагском университете Комитет по
исследованиям в области общественных наук, в задачи которого входила
финансовая поддержка наиболее перспективных проектов чикагских
ученых; а затем стал инициатором организации Совета с аналогичным
названием, целью которого было оказание подобного содействия
специалистам уже на общенациональном уровне.
Работа над первым крупным исследовательским проектом, начатым и
Чикагском университете, велась под началом Гарольда Госнелла, защитившего
диссертацию под руководством Мерриама в 1921 г. и нашаченного
там на должность ассистента в 1923 г. Он сотрудничал с
Мерриамом в изучении установок шести тысяч избирателей во время
выборов мэра Чикаго в 1923 г. Их отбор был проведен еще до начала
применения "вероятностной выборки" на основе контрольного
квотирования, которое позволяло учесть характеристики основных
демографических групп населения Чикаго (в то время контрольное
квотирование, доверие к которому было подорвано в ходе кампании
Трумэна - Дьюи в 1948 г., считалось "высшим мастерством" при
определении
представителей различных категорий населения). Опросы проводили
студенты старших курсов Чикагского университета, подготовленные
Мерриэмом и Госнеллом. Госнелл продолжил это исследование, в ходе
которого состоялся первый в истории политической науки эксперимент по
выявлению воздействия на исход голосования направленной агитации с
целью обнаружить различия между национальными и местными выборами.
Техника проведения эксперимента, примененная Госнеллом (1927), была
достаточно строгой: участники экспериментальных и контрольных групп
проходили тщательный отбор, к опрашиваемым применяли различные
стимулы, полученные результаты анализировали на основе самых
передовых для того времени статистических методологий. После этого
Госнелл, первый из специалистов в области политических наук решившийся
на такой экспе
...Закладка в соц.сетях
