Жанр: Научная фантастика
Реквием по Хомо Сапиенс 4. Война в небесах
...существишь ее - что тогда?
- Тогда войны не будет, - просто ответил Данло.
- Ну да. Предположим, что Коллегия примет условия Содружества и Орден начнет разбирать
Вселенский Компьютер.
- Так это возможно, Хану? Правда?
- Возможно все, но пока я говорю только гипотетически. Если бы Орден согласился прекратить
войну прямо сейчас, в этот самый момент, как это можно было бы сделать? Ведь флот Содружества с
каждой секундой приближается к Невернесу.
- Да, но...
- Как его можно остановить? Мне нужна твоя помощь, чтобы сделать это.
Данло ненадолго задержал дыхание, считая удары сердца, и сказал:
- Если ты захочешь, я сделаю все, чтобы остановить войну.
- И сообщишь Зондервалю о том, что здесь произошло?
Данло сразу заметил расставленную Хануманом ловушку и сказал, чтобы потянуть время: - Если
бы я знал, где его найти, то, конечно, сообщил бы.
- Неужели?
На самом деле он и не думает соглашаться с требованиями Содружества, подумал Данло. Просто
хочет, чтобы я выдал ему, где флот.
Чуть ли не больше всего на свете Данло ненавидел ложь; поэтому он попытался увильнуть от
прямого вопроса и сказал:
- Если ты действительно хочешь остановить войну, Орден сможет связаться с Содружеством,
когда наш флот выйдет из мультиплекса у Невернеса.
- Это нам может и не удаться. Начнется бой, и тысячи кораблей погибнут, прежде чем Зондерваль
поймет, что мы хотим мира. И город, возможно, погибнет тоже.
- Нет, нет. Этого не случится.
- Думаю, ты знаешь, каким маршрутом пойдет Зондерваль. Думаю, он тебе сказал.
Данло молчал, глядя прямо в глаза Хануману.
- А теперь ты должен сказать это мне.
- Нет. Не могу.
- Помоги мне остановить войну, Данло.
- Нет. Мне жаль, но нет.
- Если флот Содружества выйдет к Невернесу, начнется хаос, которым ивиомилы воспользуются,
чтобы взорвать Звезду Невернеса. Предотвратить эту трагедию можешь только ты.
- Выдав тебе флот Содружества и оказав тебе помощь в его разгроме?
- Ничего подобного. Мы ищем мира, а не войны. Помоги мне, Данло.
- Нет.
- Вспомни, пожалуйста: я не прошу твоей помощи. Я ее требую.
- Я ничем не могу тебе помочь.
- Скажи лучше - не хочешь. Но любую волю можно сломить. Даже алмазную, знаешь ли.
Данло подумал об алмазной пряжке у себя на плече, подаренной ему Зондервалем. Матрикас,
которым пропитана ее застежка, убьет его моментально, стоит только ввести острую булавку себе в
вену.
- Не думал я, что когда-нибудь услышу от тебя такие угрозы, - сказал он.
Казалось, что глаза Ханумана вот-вот наполнятся слезами, но он отыскал в себе место, где жила
его воля, беспощадно выжигающая всякую слабость, и его глаза остались твердыми, как голубой лед.
- Так, как тебя, я никого не любил, - сказал он с великой печалью. - Но, когда речь идет о целях
вселенной, любовь в расчет не принимается.
- Нет, Хану. Совсем наоборот.
- Есть боль, которая даже тебя сломит. Воины-поэты, как тебе должно быть известно, знают о
боли все.
- Никогда я не стану тебе помогать в разгроме флота Содружества.
И снова Данло подумал об алмазной пряжке. Если вонзить булавку в шейную вену Ханумана
вместо своей, это может положить конец нескончаемой боли вождя рингистов и многому другому
помимо нее.
- Ты, возможно, помнишь, что наиболее страшную боль причиняет их яд, эккана, - сказал
Хануман.
- Да... я помню, - ответил Данло, думая: Нельзя трогать пряжку. Если я это сделаю, он догадается.
- Кроме того, есть считывающие компьютеры акашиков. Ты должен помнить, какие они мощные.
- Я помню также, как их можно обмануть: ты сам меня научил этому.
Хануман улыбнулся, перетирая в пальцах крошки от пирожного.
- Ты, наверно, единственный пилот, так хорошо натренированный в цефике. Я преклоняюсь перед
твоей духовной силой. Но подумай о боли, превосходящей все, что ты когда-либо испытывал. Ты
действительно веришь, что, если акашики наденут на тебя шлем, пока ты будешь под действием экканы,
ты сумеешь сдержаться и не думать о том, что нужно мне?
- Не знаю.
- Стало быть, ты веришь в чудеса, Данло?
Данло закрыл глаза, вспоминая, как на Таннахилле погрузился в глубину своего сознания. Это был
момент полной свободы, когда он мог по собственной воле управлять светом своего разума.
- Да, - ответил он, - можно сказать, что верю.
- Данло, пожалуйста. Не вынуждай меня делать это с тобой.
- Я никогда и ни к чему не мог тебя вынудить.
- Данло...
- У тебя своя воля, у меня своя.
Сейчас воля Данло, однако, не знала, на что решиться.
Коли он не воспользуется пряжкой немедленно, другого шанса у него может и не быть.
- Уж эта твоя воля. Твоя проклятая воля.
Данло, честно говоря, не знал, сможет ли выдержать пытку, которой грозил ему Хануман, - но
был полностью уверен, что не сможет ткнуть Ханумана отравленной булавкой.
Он все еще надеялся склонить Ханумана на сторону сострадания и разума - и даже в случае
невозможности этого ни за что не причинил бы ему вреда. Данло не знал, поднимется ли у него рука на
себя самого, но если он и на этот раз не нарушит свой обет и не кольнет себя булавкой, он окажется
беспомощным перед экканой воинов-поэтов. Тогда он предаст Содружество и станет причиной гибели
миллионов людей.
Агира, Агира - что делать?
Его пальцы сводило от желания сорвать пряжку, вонзить ее на полдюйма в тело и покончить с
этими мучениями. Глаза Ханумана наполнились пустотой - самый подходящий момент, чтобы убить
либо его, либо себя. Тут дверь распахнулась, и в комнату ворвался Ярослав Бульба с глазами, как
рубиновые лазеры, а за ним - другой воин-поэт. Данло моргнуть не успел, как они накинулись на него и
обмотали жгучей веревкой, как раньше Малаклипса. Ярослав ловко отколол пряжку и показал ее
Хануману.
- Все как я и говорил, - сказал воин-поэт. - Отравлена найтаре или матрикасом.
- Я рад, что ты не пытался использовать ее против меня, - сказал Хануман Данло. На острие
золотой булавки виднелось темное вещество, похожее на высохшие чернила. - Я знал, что так и будет -
люблю твою верность ахимсе, какой бы глупой она мне ни казалась.
Данло знал, что бороться с путами бесполезно, и все-таки напряг плечи и грудь, пока волокно
сквозь шелк не врезалось ему в тело.
- Но я, признаться, не думал, что ахимса помешает тебе сделать укол себе самому, - продолжал
Хануман. - Теперь ты в безопасности, правда?
Данло конвульсивно сжал кулаки, и жгучая веревка врезалась ему в запястья.
- Я люблю тебя и потому в последний раз прошу тебя о помощи, - сказал Хануман. - Пожалуйста,
скажи то, что мне нужно знать.
- Ничего я тебе не скажу.
- Посмотрим. - И Хануман приказал Ярославу: - Отнесите его обратно в камеру.
Данло прекратил бесполезные движения, ранящие его тело, и сказал:
- Следуй собственной воле - это и будет закон. Вот это и есть твой гений? Твоя подлинная воля?
То, для чего предназначила тебя вселенная?
Глаза Ханумана стали далекими и туманными, как галактическое облако Оури. Помолчав
немного, он сказал:
- Странно, но так оно, кажется, и есть. Во вселенной существует не только красота, но и то, что ты
называешь шайдой, а я - адом.
- Нет. Нет.
- Это судьба, Данло. Мы должны любить свою судьбу.
- Моя мать говорила, что в конечном счете мы сами выбираем свое будущее.
- Стало быть, ты выбрал свое. До свидания, Данло.
По знаку Ханумана воины-поэты подняли Данло на ноги.
Не желая тащить его, они тепловым стержнем расплавили волокно ниже пояса, освободив ему
ноги для ходьбы.
Мне очень жаль, Хану. Очень.
Данло отыскал в себе место, где боль Ханумана входила в него ранящим белым светом, а на глазах
Ханумана проступили слезы, как вода поверх голубых льдин. Воины-поэты вывели Данло за дверь и
повели вниз по лестнице, навстречу его будущему.
Глава 8
БОЛЬ
Истинная мудрость живет далеко от людей, в великом
одиночестве, и достичь ее можно только через страдание.
Только страдание открывает разум тому, что скрыто от
других.
Игьюгарук, шаман Камера
Данло насчитывала десять футов в длину, пятнадцать в ширину, а высота едва позволяла ему
стоять во весь рост, не задевая головой шершавый каменный потолок. Она обогревалась водой из
бьющих под городом горячих источников, и все же в ней было холодно - так холодно, что даже
привычный к лишениям Данло надел самую плотную свою камелайку. Из удобств здесь имелись
унитаз, кран с горячей водой, узкая койка с меховым спальником, шкафчик для одежды, шахматный
столик с фигурами из кости и осколочника, стул и коврик на холодных плитах пола. Было еще окошко -
кусочек клария, вставленный высоко в южную стену. Слишком толстый, чтобы разглядеть через него
улицу, кларий все-таки пропускал дневной свет, напоминающий Данло, что Звезда Невернеса все еще
светит в миллионах миль над его головой. Пока его родное солнце наполняло окошко золотым светом,
Данло обещал себе, что будет черпать мужество и надежду в возможностях, которые приносит с собой
каждый новый день. Он знал, что оба эти качества - и многие помимо них - понадобятся ему в избытке,
если Хануман осуществит свою угрозу и прибегнет к пыткам. Фраваши говорят, что надежда - это
сокровенный свет сердца, и в Данло этот свет пока еще сиял, как солнце.
В том, что у Ханумана достанет воли пытать его, он не сомневался. Разве Хануман не убил когдато
своими руками послушника по имени Педар? Разве не отнял память у Тамары, чтобы заставить
Данло разделить с ним его душевную боль?
Хануман поистине погряз в шайде, и для него только логично пойти еще дальше и дать Данло
вкусить боли, на этот раз физической, в полной мере. Те два дня, которые Данло ждал в своей камере,
играя в шахматы или считая удары своего сердца, он старался не думать о разных способах пыток.
Такие мысли сами по себе были пыткой, способной ослабить его волю и заставить выдать маршрут
Зондерваля - лишь бы Хануман не велел своим воинам-поэтам сверлить пальцы Данло лазером или
резать ему лицо нейроножами. Данло понимал, что Хануман для того и заставляет его ждать так долго,
пока великие события сотрясают вселенную за стенами его камеры. Это ожидание - первый из кругов
ада. Данло ждал, не застучат ли по камню сапоги воинов-поэтов, и ему казалось, что он различает
огненные языки всех прочих кругов, но времени предстояло доказать, что он ошибается.
- Надо бежать, - в сотый раз повторял ему Эде. Хануман вернул компьютер Данло, чтобы тот в
ожидании своей судьбы имел хоть какое-то общество. - Почему ты не хочешь бежать?
Данло поставил компьютер на краю шахматного столика.
Бог Эде, как выяснилось, запрограммировал его играть в шахматы на том же уровне, на каком
играл Эде-человек, то есть довольно плохо. Данло, сам игрок весьма средний, каждый раз у него
выигрывал. Его забавляло, что Эде, терпя поражение, никогда не сердится и не досадует, а предлагает
сыграть еще раз. Если что-то и вызывало у Эде досаду (и если эта эмоция вообще была ему знакома), то
лишь невозможность двигать фигуры самостоятельно. Чтобы сделать ход, голограмме приходилось
шмыгать между черной богиней и нужным квадратом; над этими изящными фигурками он имел власти
не больше, чем над стальной дверью камеры.
- Если ты не решишься на побег, - говорил он, - воины-поэты замучают тебя до смерти, и я
никогда не получу назад свое тело.
- Может, его тебе вернет Хануман. - Данло, стоя, передвинул пешку по указанию Эде. - Если
победит ивиомилов.
- Но станет ли он помогать мне? Захочет ли вернуть меня к жизни?
- Чего не знаю, того не знаю.
- Сомнительно что-то. Думаю, Ханумана я больше интересую как остаточная программа мертвого
бога, чем как потенциально живой человек.
- Прими мои сожаления.
- Знаешь, о чем меня спрашивал Хануман, когда воины-поэты увели тебя из башни? Он
спрашивал, как меня можно выключить.
- И что ты ему сказал?
- Сказал, что для этого нужен пароль, но, разумеется, не назвал его.
- Мне ты его тоже не назвал.
- И никому не назову. Ты, правда, не стал бы выключать меня просто так, но Хануман - другое
дело. Я думаю, он хочет разобрать компьютер, чтобы изучить мои глубокие программы.
Данло передвинул своего рыцаря на белый квадрат и сказал: - Удивляюсь, почему он этого до сих
пор не сделал.
- Возможно, он считает меня твоей собственностью.
- По-твоему, он стал бы уважать мою собственность, угрожая изувечить меня самого?
- Откуда мне знать? - Эде перенял у Данло привычку отвечать вопросом на вопрос. - Но боюсь,
что в случае твоей смерти он конфискует меня и попытается выключить.
- Я не умру.
- Как ты можешь это знать, пилот?
- Убивать меня Хануман не намерен. Я... знаю.
- Может, и так. Но ты, в конце концов, всего лишь человек - разве ты можешь предвидеть, как
будет реагировать твоя хрупкая плоть, скажем, на кипящее масло? У тебя начнется гангрена, начнется
заражение, и ты умрешь.
- Нет... не умру.
- А если тебе будут ломать кости, сдавливая их между камнями? При таком сдавливании из
клеток выжимается жир. Частицы этого жира могут закупорить кровяные сосуды легких, почек и мозга.
Случится удар, и тебя парализует, даже если ты не умрешь сразу.
- Спасибо за полезную информацию. - Данло двинул пешки на штурм плохо защищенного бога
Эде. - Странно: драконов дебют и богову защиту ты забыл, а это помнишь?
- Но если я когда-нибудь верну свое тело, мне ведь надо будет знать о нем все, ты не находишь?
- Право, не знаю. Зато я, кажется, понял, зачем Хануман вернул мне тебя.
- Вот как, пилот? Зачем же?
- Чтобы ты истязал меня своей информацией. - Данло подвинул пешку еще ближе к богу и
улыбнулся с сумрачным юмором. - Может быть, мы закончим партию, не упоминая больше о слабых
сторонах моего организма?
За этот период ожидания лорд Беде четырежды требовал, чтобы ему позволили увидеться с Данло
в соборе. Его поражало, как можно держать посла в камере без всякой связи с внешним миром. Зная
многих лордов Ордена, он умел быть очень убедителен и быстро завоевал себе сторонников в залах
Академии, которые вместе с ним добивались либо освобождения Данло, либо предоставления ему
свиданий. Но Хануман, уверенный в своей власти, остался глух к их протестам: ведь лорд Палл и
другие наиболее влиятельные лорды были послушны ему, как пальцы собственной руки. Другие силы,
действующие в городе, беспокоили его намного больше. Несмотря на свое высокое положение, он так и
не сумел, вопреки мнению многих, стать правителем Невернеса. В стремлении к авторитарной власти
он наталкивался на сильную оппозицию.
Оборванные, но заносчивые хариджаны выказывали бунтарские намерения и устраивали
самосожжения при каждом неугодном им акте Ханумана. Астриеры, в большинстве своем Архитекторы
реформированных кибернетических церквей, чурались рингистов и всяких контактов с рингизмом. Они
сидели взаперти вместе с семьями в своих больших особняках и не позволяли божкам проезжать на
коньках по своим улицам. Весь занимаемый ими район Квартала Пришельцев, так называемый
Ашторетник, открыто восставал против рингизма и Ордена. Говорили, что астриеры производят у себя
лазеры и другое запретное оружие, но никто в точности не знал, правда ли это.
Представители всех инопланетных видов тоже смотрели на рингизм как на поразившую галактику
чуму. Многие из них покинули Невернес в знак протеста, а оставшиеся превратили весь Зоосад от
Северного Берега до Городской Пущи в особый город, закрытый не только для рингистов, но и для всех
прочих людей. Для эльфоподобных, с золотыми крыльями элиди действовать заодно со скутарийскими
сенешалями было чем-то неслыханным, однако они это делали. Это было время странных союзов,
подпольных собраний, заговоров и террористических убийств.
Далеко не все сопротивление Хануману и Пути Рингесса сосредоточивалось в этих отдаленных
кварталах. Самая занозистая для Ханумана (не считая войны) проблема гнездилась в домах вокруг
самого собора, чуть ли не в самих рядах рингнетов. Проблема эта проистекала из самых ранних времен
основанной Бардо церкви. Бардо, чтобы привлечь к себе членов Ордена, отказался от употребления
каллы, священного наркотика мнемоников. Первоначально калла помогла кое-кому - в том числе Данло
и самому Бардо - вспомнить Старшую Эдду. Однако этот способ был трудным и опасным, поэтому
Бардо с помощью Ханумана учредил новую мнемоническую церемонию. Хануман скопировал
собственную память о Старшей Эдде и внес ее в компьютер - наряду с памятью таких видных деятелей,
как Бардо, Томас Ран и дива Нирвелли. С тех пор другим рингистам приходилось довольствоваться
шлемами - они надевали их, и чужая память проигрывалась у них в головах, как анималистические
фильмы.
Данло с самого начала отзывался об этой разбавленной водицей церемонии как о подделке
настоящего вспоминания Старшей Эдды. В этом его поддерживали другие. Еще во времена Огненной
Проповеди Ханумана братья Джонатан и Бенджамин Гур со своими сторонниками образовали внутри
одного культа другой - культ питья каллы. Они так и назвали свое сообщество - Каллия - и не
отреклись от своего священного напитка, даже когда Хануман начал отлучать от церкви за его
употребление. Каллисты видели в себе истинных рингистов, практикующих истинный Путь Рингесса, а
калла-церемонии давно уже стали тайными - сначала братья Гур устраивали их в доме Бардо, потом на
квартире у Джонатана или у других каллистов в Старом Городе.
Порой каллисты назло Хануману умудрялись проносить пробирки с каллой даже в собор, и пока
Хануман с алтаря руководил обычной компьютерной церемонией, они устраивали свою приватную
службу в одном из помещений за пределами нефа. Джонатан Гур в них, конечно, не участвовал,
поскольку Хануман давно уже заклеймил его как вождя беспутных. Но многие из друзей Джонатана
пробирались в собор каждый вечер, не будучи разоблаченными как каллисты.
Хануман так и не смог определить в точности, многие ли из его рингистов втайне пьют каллу.
Сурье Сурате Лал он признавался, что их, вероятно, не меньше тысячи - и что эта тысяча представляет
для рингизма угрозу, непропорциональную своей малочисленности. Они как черви у него в животе,
говорил Хануман, как вирусы в огневитах, портящие самые лучшие образцы этих природных
компьютеров. Будь у него время и возможности, он отлучил бы их от церкви, выселил из жилищ по
соседству и вовсе изгнал бы из Невернеса как беспутных мятежников, предавших истины рингизма.
Каллия могла бы составить Хануману серьезную оппозицию, если бы не раскол в ее собственных
рядах. За год до возвращения Данло в Невернес, когда власть Ханумана над лордом Паллом стала
очевидной для всех, между братьями Гур случился раздор. Джонатан, красавец с ясными глазами,
полагал, что каллисты должны заниматься только исследованиями Старшей Эдды и добиваться
воскрешения Единой Памяти в каждом человеке. Мы - пилоты души и разума, говорил он, и наш путь
пролегает среди мерцающих огней души человеческой; оспаривать ложные доктрины Ханумана на
улицах вокруг собора не наше дело. Бенджамин Гур, чьи свободолюбие и воинственность не уступали
одухотворенности брата, утверждал, что подобные прекраснодушные идеи бесполезны в оторванности
от реального мира с его соборами, легкими кораблями и людьми, готовыми убивать. Его намерения
были просты: сражаться с Хануманом всеми доступными средствами. Видя в рингизме движущую силу
человеческой эволюции, он стремился воссоздать его в первоначальном виде. Если эта борьба требует
внедрения в церковь Ханумана и переманивания божков к истокам истинного рингизма - он организует
целую сеть подпольных калла-ячеек и будет подрывать авторитет Ханумана. Если судьба потребует от
него более решительных мер, он начнет террористическую войну и заставит Ханумана дрожать от
страха.
Данло не знал, что двумя сутками ожидания обязан именно Бенджамину Гуру и его каллистам.
Когда-то Данло с Бенджамином дружили и вместе исследовали Старшую Эдду.
Позднее Данло отказался пить каллу, но Бенджамин (и его брат) по-прежнему видели в нем одного
из своих. Но если Джонатан ограничивался жалобами на то, что человека столь великой души, как
Данло, держат в заточении, протест Бенджамина принял более активную форму. В тот самый день,
когда Хануман угощал Данло курмашом и пирожными, одного из приближенных к Хануману божков,
бывшего горолога Галено Астареи, нашли мертвым в коридоре собора. Утром следующего дня на одной
из оранжевых ледянок, отходящих от Старгородской глиссады, убили двух воинов-поэтов из охраны
Ханумана.
Убийство даже одного воина-поэта - событие экстраординарное. Но то, что сразу две эти убойные
машины были убиты среди бела дня, говорило о силе и ловкости, почти выходящей за пределы
возможного. И когда за убийствами последовало требование Бенджамина освободить Данло, Ханумана
действительно бросило в дрожь. В ближайшие дни он удвоил стражу у алтаря и других стратегических
пунктов собора, а четверых оставшихся воинов-поэтов отправил на охоту за террористами, убившими
их друзей; он лично допрашивал рингистов сомнительной лояльности и угрожал отдать их в руки
акашиков.
В своем стремлении искоренить измену он провел бы чистку всей своей церкви, если бы само
время не надвигалось на него, как смертоносная туча в открытом море. Флот Ордена ждал его
приказаний, чтобы выступить в космос, судьба ждала, чтобы он достроил Вселенский Компьютер. И
Данло, самый близкий его друг, ждал в тишине своей камеры, считая удары сердца.
К нему пришли поздней ночью, на четвертый день зимы.
Данло, лежа без сна на своей койке, услышал в коридоре топот трех пар сапог. За стенами собора
дул ветер, в груди глухо отстукивало - этим почти и ограничивались его ощущения. Окно над кроватью
оставалось черным, как обсидиан. Стальная дверь скрипнула, отворяясь, и в камеру проник слабый
свет. Данло почувствовал резкий запах масла каны и увидел в адском свечении дверного проема двух
воинов-поэтов. Один из них, Ярослав Бульба, велел Данло сесть на стул, другой зажег в камере
световой шар. Внезапный свет, играющий оттенками меди, кирпича и ржавчины, резанул Данло глаза, и
он на миг подивился двойственной природе света, способного и радовать, и жечь отвыкшие от него
зрачки.
Когда он выбрался из теплого спальника и встал с постели, в камеру вошел Хануман. Тот тихо
закрыл за собой дверь и, глядя на голого Данло со своим непроницаемым лицом цефика, сказал:
- Не трудись одеваться, Данло. Нынче ночью одежда тебе ни к чему.
Воины-поэты, как прежде в башне Ханумана, примотали Данло к стулу блестящим жгучим
волокном, наказав ему не шевелиться во избежание болевых ощущений. На этот раз Данло не стал
сопротивляться. Он сидел голый в серебристом коконе, ощущая ногами и спиной ледяной холод стула,
и его пробирала дрожь. Когда Хануман устремил на него свои бледные льдистые глаза, Данло стало еще
холоднее, и он затрясся, обливаясь потом.
- Ты сам вынудил меня к этому, - сказал Хануман. - Ты и твоя проклятая воля.
Данло ответил на эту постоянную жалобу только странным взглядом и улыбкой.
- Я требую, чтобы ты сообщил мне маршрут Зондерваля.
- Скажу, когда все звезды свалятся с неба.
- Я требую, чтобы ты сказал это сейчас.
- Раньше я умру.
- О нет. Этого мы не допустим. А вот ты через несколько мгновений пожалеешь, что не умер.
Этой ночью я принес тебе в дар две вещи, близкие моей душе. Первая - это, конечно, боль.
- А вторая? - спросил Данло, предугадывая ответ.
- Вечность, Данло. Вечность и боль, боль и вечность - вот две единственные составные части
вселенной.
Хануман кивнул Ярославу Бульбе, и его лицо отвердело.
Ярослав с быстротой атакующей кобры зажал в пальцах блестящую иглу и воткнул ее в шею
Данло. Инъекция экканы заняла всего один момент. Данло, почти не ощутив боли от укола, ждал,
обливаясь потом, - ждал чего-то большего, чем этот ничтожный мушиный укус. Его сердце отстучало
один, два, три, четыре раза - а затем эккана, как ракета в холодном ночном воздухе, взорвалась в его
нервной системе. Пятый удар сердца упал в грудь, словно камень, и Данло задохнулся от внезапной
боли.
Боль накатывала волнами в такт быстрым сокращениям сердца, разгоняющего кровь по артериям;
она пульсировала в руках, ногах, торсе, поднималась по шее в мозг. Сердцебиение участилось, и
болевой шок пронизывал тело вместе с толчками крови. Самой страшной была боль в голове: Данло
казалось, что в глаз ему вбивают раскаленное железо, и он едва удерживался от крика. К этому
примешивались жгучий холод стула, опаляющая кожу веревка, ломота в обмороженных когда-то
пальцах ног. Мускулы, кожа, нервы, кровь, кости - все клетки его тела вопили от боли.
- Можешь кричать, если хочешь, - сказал Хануман. - Здесь тебя никто не услышит, кроме
Малаклипса, а для воина-поэта, как тебе известно, чьи-то крики - небесная музыка.
Не стану кричать, подумал Данло и стиснул челюсти так, что мускулы затвердели, как дерево, и
зубная боль пронзила десны тридцатью двумя копьями.
- Такой стойкий, да? Но вспомни, пожалуйста: нужно четыреста секунд, чтобы эккана достигла
полного эффекта, и ее действие нарастает очень постепенно. То, что ты испытываешь сейчас, - это
спичка по сравнению со звездой.
Слова Ханумана усугубили мучения Данло - но не своим содержанием. Звуковые колебания
сотрясали сырой воздух камеры, и каждая ревущая гласная и взрывчатая согласная разбивалась волной
о барабанные перепонки Данло. Когда-то голос Ханумана казался Данло сладким, как мед, и красивым,
как полированное серебро, - теперь он наполнял голову, как рев десяти тысяч тигров. Таков эффект
экканы, превращающей приятные прежде ощущения в адские муки. Так легкое царапанье коготков
любовницы по спине становится невыносимым после солнечного ожога.
- Отсчитываешь время? - Хануман, стоя перед Данло, смотрел на него странно, почти с
состраданием, и свет, отражаясь от его бледного страдальческого лица, резал Данло глаза. - Мы не
начнем по-настоящему, пока эккана не возымеет полного действия. А затем у нас будет не меньше
шести часов до того, как оно ослабнет. Шесть часов! Можешь ты себе это представить? Во вселенной,
воспринимаемой через эккану, даже шесть секунд - вечность.
...Закладка в соц.сетях
