Жанр: Научная фантастика
Жесткий контакт
...ко татуировки красноречиво
свидетельствовали — лысый прежде всего “блатной”. Притом со стажем. На
варикозной голени тюремный шрифтовик наколол банальное “она устала”, на тыльной
стороне ладошки правой руки аббревиатуру “СЛОН”, то бишь: “смерть легавым от
ножей”, на левой ладони короткое и категорическое “сдачю”, и, само собой,
фаланги всех без исключения пальцев обеих рук украшали чернильные перстни.
Голая макушка блатного упиралась в прибитую к стволу драгоценным
гвоздем серую дощечку с резным предупреждением: “Стой! Дальше смерть!
Поворачивай назад!” Лысый лениво отмахивался от назойливых комаров и
демонстративно не обращал внимания на человеческие черепа, что были нанизаны на
облезлые, куцые ветки над его головой. Два черепа с дырками в темечках, как две
обглоданные косточки на гнутых шампурах.
Откуда-то со стороны болот прилетела сорока. Уселась на сучке подле
одного из черепов. Не столько из желания найти что-нибудь вкусненькое, сколько
из любопытства, засунула клюв в пустую глазницу. Лысый задрал подбородок,
запустил пальцы в редкую растительность на тощей шее, почесал, поскреб ногтями
кадык и, собрав губы трубочкой, громко свистнул. Перепуганная сорока сорвалась
с сучка, замолотила крыльями по воздуху, ракетой устремилась прочь, подальше от
странного существа, издающего непонятные звуки. Лысый обнажил два неполных ряда
гнилых зубов, расплылся в глупой, слюнявой улыбке. Но улыбка на его некрасивом
лице продержалась недолго. Птица еще не успела перелететь открытое пространство
поляны, когда со стороны леса, будто в ответ на посвист блатного, завыли волки.
В две глотки. Надрывно и протяжно. Лысый вздрогнул. По лицу блатного пробежала
судорога животного страха, и довольная улыбочка мигом преобразилась в злобный
оскал. Лысый встрепенулся, вытянулся, потом сгорбился, подтянул, колени к
животу, перевалился на бок. Теперь он не сидел, расслабленно прислонившись, к
стволу, а прятался за ним, весь напряженный, в любую секунду готовый к бегству
или к драке.
— Шаман! — хрипло заорал лысый. — Шаман! Ты здесь?! Где ты?!
Покажись! Я один, я без оружия! Шаман, выходи! Базар к тебе есть! Козлом буду,
надо побазарить! Без подлянок!..
“Когда человек испуган, он прежде всего хватается за оружие, —
думал притаившийся среди молодой лесной поросли мужчина с дротиком, внимательно
наблюдая за блатным. — Или ищет поддержки у товарищей, ежели таковые имеются и
страхуют его, прячутся где-то рядом. У лысого нет оружия и нет страховки. И
правда, он пришел один, с голыми руками... Кого он называет Шаманом? Наверное,
меня, кого же еще. Он пришел через болота, остановился на обозначенной мною
границе и просит о разговоре... Ну, что ж, можно и поговорить. Отчего бы не
поговорить. Поговорим”.
Взявшись за древко с острием на конце обеими руками, как положено
браться за короткую палку перед рукопашной схваткой на ближней дистанции,
мужчина, названный Шаманом, перекувырнулся через голову, клубком выкатился из
своего зеленого укрытия, скатился с обрыва-ступеньки, оттолкнулся плоскими
подошвами лаптей от ежика травы на полянке, распрямился, точно пружина, прыгнул
вперед и вверх, приземлившись и мелко семеня ногами, пробежал шесть-семь
метров, отделяющих его от ствола мертвой березы, и застыл в двух шагах от
блатного, который только и успел, что заметить его появление и перевалиться на
спину.
— Ты хотел поговорить? Говори. — “Шаман” бесстрастно глядел сверху
вниз на лысого. Косматый, в мохнатой безрукавке, он походил сейчас на
пса-волкодава, нависшего над облезлым котом-разбойником, замершим в
оборонительной позе с четырьмя поджатыми лапами, пузом кверху.
— Ты... ты Шаман? — прошептал лысый, сглатывая слюну.
— Хочешь, зови меня Шаманом. Я не против. Шаман так Шаман. Мне без
разницы.
— А меня Психом кличут, — произнес блатной чуть окрепшим голосом. —
Кликуха такая — Псих...
— Я понял, — кивнул Шаман. — Расслабься, Псих. Не психуй. Я первым
не нападаю. Будешь правильно себя вести, уйдешь живым.
Псих хотел что-то сказать, как-то ответить на скрытую, да что там
скрытую, на откровенную угрозу в словах и в голосе Шамана, но передумал,
промолчал. Вместо ответа Псих завозился на земле, уселся сначала на корточки,
затем встал и, неуютно потоптавшись на одном месте, успокоился, наконец, в позе
ноги на ширине плеч, руки по швам.
— Шаман, слышь... Эт самое... Если не в падлу тебе, скажи, откуда
ты ваще взялся, а?
— Живу я здесь. — Шаман пристально посмотрел через плечо Психа в
сторону болот. Псих перехватил его взгляд, понимающе улыбнулся.
— Один я, Шаман, падлой буду. Один притащился. Кореша на кочках
пухнут в трех часах пути отсель, падлой буду... Не, Шаман, в натуре, скажи, а?
Откудова ты здесь взялся, а?
— Я же сказал. Живу я здесь.
— Не здесь конкретно, а ваще в тайге, а?
— А ты сам-то как в тайгу попал, Псих?
— Я-то? — Псих оживился. — Я-то как все. Топтал зону в Мордовии,
срок мотал, и бах — шухер. Всю зону ночью подняли, прошманали и этапом до
ближайшей вэчэ, где бетонка с самолетами. Затолкали всех без разбора в
транспортник, полдня, это самое, летели, значит, а как сели, глядь, другая
вэчэ, в лесу, в тайге, значит, оттуда я щас и пришел. Неделя пути оттуда, от
нас, до тебя.
— А дальше?
— Чего дальше?
— Ну, дальше, после того, как вас в лесу высадили, чего было?
— Чего? Солдатики с автоматами окружили, положили мордой в грязь.
Кто башку поднял, тому пулю. Покамест мы лежали, служивые в самолет
погрузились, и он улетел, сука. А мы остались. До нас еще два рейса было. Зэков
в лес свезли немерено. Бетонка в тайге, это самое, ну, как ее,
взлетно-посадочная полоса, казармы пустые, постройки разные пустые и никого,
кроме зэков... Дык давно уже это самое было-то. Года четыре, как в тайге
чалимся. Одни, значит, без колючки, без охраны, без присмотру... Тама, это
самое, склады нашли. У военных, на складах, нашли жрачку. Тушенку, крупы
немерено, но за два года все сожрали. Поначалу путево обустроились. Воры и все,
которые в авторитете, в офицерских домиках. Мужики в казарме. Черти с петухами
при котельной. Авторитеты пайки делили, мужики по хозяйству пахали, черти на
подхвате...
— А козлы? — перебил Психа Шаман.
— Козлы? Козлов тоже на самолетах привезли. Были на этапе
ссученные, а как же. Но, это самое, как просекли суки, что нас без кумовьев в
тайге бросили, всем скопом в лес ломанули, не дожидаясь, пока их чмурить
начнут...
Псих неожиданно запнулся. Замолчал. Посмотрел на Шамана с
подозрением. В белесых глазах блатного блеснула злая искорка.
— Слышь, Шаман, я чо подумал, а может, ты из тех козлов, что в лес
сдернули?
— Ну, и что, ежели так? — улыбнулся Шаман. — Вызовешь на правилок
ответ держать, за то, что я, козел ссученный, когда-то снюхался с лагерной
администрацией? Или сразу на перо посадишь? Или... ха! Или опустишь меня прямо
здесь, под березкой?.. А если я вообще петух? Что тогда?
Псих засопел, опустил глаза. Вопрос, поставленный Шаманом, явно
оказался для Психа неразрешимым. Помирать Психу не хотелось, но и нарушить
табу, правила той жизни, по которой он жил, Псих не мог.
— Расслабься, деловой, — пожалел блатного Шаман. — Я не ссученный и
не опущенный. И не мужик, и не авторитет. Я зэк, конечно, но я вообще без
масти. Меня привезли самым первым самолетом. Тогда еще здесь солдатики кольцом
стояли, собачки брехали, офицерье в матюгальники орало... Однако я убежал.
“Соскочил”, как вы говорите... Живу теперь здесь. Не жалуюсь, но и гостей не
очень-то жалую, уж извини.
— Обзовись, что не козел и не петух, — довольно агрессивно и в то
же время с заметным облегчением потребовал Псих.
— Уу-ух, какой ты правильный-то у нас, оказывается, ах-ха-ха... —
рассмеялся Шаман. — Ну, хорошо. Слушай... Ты Коржика знаешь?
— Как не знать. Вор в законе. В запрошлую зиму помер. От лихорадки.
— Жалко. А я надеялся, Коржик подтвердит, что в его камере, в
Крестах, сидел арестант, подследственный по имени... Неважно, как меня звали в
прошлой жизни.
— Дык у тя была первая ходка? — ожил, расцвел Псих.
— Угу, — кивнул Шаман. — Месяцев восемь сидел под следствием,
дожидаясь суда. Так и не дождался. Погрузили в самолет и...
— Дык все ништяк, земля! Я тоже питерский. С Лиговки! Кресты — дом
родной. Пивняк у Таврического сада знаешь?
— “Медведь”?
–Ну! В “Медведе” меня и замели в последний раз. На кармане взяли,
мусора поганые!.. Я ж ваще-то так, не ахти какой блатной, я так —
приблатненный, но Коржик — авторитет. Был. У него в камере, я знаю, никаких
прописок, наездов не по делу. Держал порядок Коржик, царство ему небесное...
Слышь, кент, а про тебя тама, — Псих ткнул пальцем себе за плечо, — тама, у
нас, всякие страхи рассказывают! Говорят, ты из местных. Два раза в лесу
местных видели, когда пытались на Большую Землю выбраться, и тебя, друг, в
дикие записали...
— Погоди, Псих. Не части. Давай по порядку, раз уж у нас такой
душевный разговор получается... Да расслабься ты. Ясно уже — не трону. Давай
сядем вот сюда под дерево, на травку и поговорим обстоятельно, с толком. Давай?
— Говно вопрос! Я за этим-то и пришел, кореш. Садимся базары
перетирать, все ништяк!
Они уселись на траву друг напротив друга, и из сбивчивого
получасового рассказа Психа Шаман узнал то, что еще вчера вечером, еще сегодня
утром его совершенно не интересовало, а сейчас вдруг остро захотелось узнать,
понять, осмыслить.
Более четырех лет назад арестантов из питерских Крестов, осужденных
с ростовской пересылки и зэков с одной из мордовских зон перевезли на самолетах
в богом забытое место, бросили на территории покинутой военной части,
затерявшейся в бескрайних просторах тайги. Наладив кое-какой быт, установив
иерархию власти, бывшие тюремные, а теперь лесные авторитеты, разумеется,
отсылали, по мере сил, хорошо снаряженные экспедиции на поиски путей к воле, к
большим городам или, на худой конец, к обжитым местам. Безрезультатно. Военная
часть с секретным аэродромом спряталась в дебрях тайги исключительно надежно.
Никаких поселений в радиусе многих сотен километров поисковые экспедиции зэков
не обнаружили. Да и немного их вернулось, поисковиков. Большинство сгинуло
вслед за первой, стихийной, волной беглецов.
Слагались среди затерявшейся в лесу кучки людей мифы и легенды о
Большой Земле, мол, она якобы рядом, совсем-совсем близко, но наиболее разумные
лесные поселенцы понимали — мифы, они и есть мифы, а легенды те же сказки и к
реальности имеют отношение более чем опосредованное.
Особенно много сказок о событиях в Большом мире сложилось после
того, как в первую осень таежной ссылки одним хмурым, грозящим дождем утром в
небе откуда ни возьмись появились два реактивных истребителя. Самолеты
пронеслись низко-низко. Тот истребитель, что мчался сзади, дал залп по лидеру и
промазал. Самолет-лидер круто взмыл вверх и исчез за облаками.
Самолет-преследователь умчался вслед. И все. И снова тишина, пустота в небе. А
в ночь после явления самолетов полыхнуло разноцветное зарево на северо-востоке,
похожее на северное сияние. И переливалось всеми цветами радуги, медленно
угасая до самого утра. Более никаких знамений ни в небе, ни на горизонте за
четыре года никто не видел.
Попал в мифологию таежных поселенцев и Шаман. Присвоенная ему
творцами апокрифов кличка говорит сама за себя. По легенде, злобный Белый Шаман
знался с диким таежным народом, умел разговаривать с животными и сторожил
несметные сокровища, рыжье-золото и брюлики-бриллианты. Казалось бы, к чему
золото и драгоценные камни в дремучем лесу? Каши из них не сварить, оружия не
изготовить. Ан нет! Даже самые закоренелые скептики и реалисты лелеяли надежду
однажды вырваться из таежного плена. И как же сладко было воображать себя
выходящим из леей к нормальному человеческому жилью с карманами, полными
сокровищ.
Шаман, слушая легенду о самом себе, не сдержался, хмыкнул
презрительно. О, люди, люди! Отчего бы вам, люди, не сочинить легенду про то,
как страшный Шаман сторожит путь на Большую Землю? По крайней мере, такой
вариант мифотворчества был бы логичен и понятен. Почему же, люди, вы все время
грезите о богатстве?
Ответ на свое “почему” Шаман получил, дослушав до конца рассказ
Психа.
Спустя год таежного заточения, после того как закончились запасы
крупы и тушенки, соли и сахара, сухарей и медикаментов, случилась попытка
революционного переворота. Восстали мужики, самая многочисленная и
работоспособная каста тюремного общества. Верхушка иерархической пирамиды,
уголовные авторитеты с примкнувшими к ним авторитетами бандитскими, жестоко
подавили восставшие массы трудящихся. У блатных с бандюками нашлось секретное
оружие. Оказалось, что в первые же ни после высадки, в каптерке, где валялись
кучи устаревшего обмундирования, пронырливые бандитско-уголовные шестерки нашли
пару-тройку автоматов Калашникова и с десяток рожков, полных патронов. Дабы
усмирить революционеров, пришлось пожертвовать всем боезапасом, но “правящие
круги” добились своего, устояли. На какое-то, довольно непродолжительное время
в лесном обществе утвердился рабовладельческий строй. Затем его попытались
сменить на некое подобие феодальных отношений, но социальный эксперимент
потерпел фиаско, и, наконец, все вернулось к привычному :зэкам родоплеменному
устройству, где функцию рода выполняли “кентовки” — землячества, а в роли
племенных вождей выступали все те же авторитеты. Племя жило охотой и
собирательством. Псевдоженщины-петухи разве что не рожали, в остальном заменяли
желающим подруг. Мужики заботились о кормежке, урки и бандиты присматривали за
порядком.
Между тем от общей истории маленького общества мало-помалу рассказ
Психа перешел к частностям. А именно к частной жизни Психа и родной ему
питерской “кентовки”. Мазу среди питерских качал некто по кличке Кот. Основной
питерский не отличался богатырским здоровьем, зато славился острым умом и
поистине дьявольской хитростью. “Точняк быть Коту паханом над всей кодлой, —
уверял Шамана Псих, — кабы не простудился”. Пустяковый насморк потенциального
всеобщего вождя скачкообразно перерос в тяжелую болезнь. Уже на смертном одре,
уже наполовину в бреду, харкая кровью, Кот поведал двум своим приближенным,
блатному Психу с Лиговки и бандюку Жоре с “гражданки”, как в первый же день
пребывания в тайге, шмоная офицерские домики, нашел самое ценное из того, что
вообще возможно было найти. Ценнее, говорил, огнестрельного оружия, ценнее,
уверял, рыжья и брюликов, баб, жратвы, водки, наркоты. Кот нашел карту.
Огромное, многократно сложенное полотнище, крупномасштабную карту местности. А
на карте, в верхнем левом углу, обозначен черно-белым пунктиром железнодорожный
путь! Путь к свободе от вековых деревьев вокруг, от необходимости жрать
поджаренное на костре пресное мясо без хлеба, от сырых ночей, от лютых зим, от
сводящего с ума гнуса. Путь в мир, который снится каждую ночь. Путь в мечту,
которая за четыре года превратилась в несбыточную. Отчего Кот раньше не
воспользовался картой, он не успел объяснить. Прохрипел просьбу: “Доберетесь до
Питера, на Петроградскую зайдите, передайте...” К кому зайти, куда, по какому
точному адресу и что передать, Псих с Жорой так и не узнали. Помер Кот, не
договорив последней предсмертной просьбы...
— ...а фишка в том, Шаман, что реальная дорога до железки одна.
Через твое болото. Я сильно подозреваю, что слух за рыжье с брюликами и
людоеда-Шамана Кот распустил самолично. Прогнал лажу про богатства, чтоб не
родился слушок о Большой Земле за болотами. Верно кумекал Кот — счастье на
счастье не бывает, и золотишко с камушками на пути к вольной волюшке лежать
никак не могут, не согласно с этим самым людское сердечное понимание.
— Да ты, оказывается, лирик, — ухмыльнулся Шаман.
— Кто? — собрался обидеться Псих.
— Дед Пихто. Остынь, проехали. Я так понимаю, Псих, явился ты,
храбрец отчаянный, ко мне на переговоры с просьбой пропустить тебя с корешами
через мои земли, ага?
— Нема толпы, понтовался я. Мы, это самое, вдвоем сдернули. Я и
Жорик. Он того, Жорик, в болоте припухает. На пару ползти с тобой базарить мы
застремались. Кинули на пальцах, кому рисковать, мне и выпало... Рыло на рыло
бухтеть, оно вернее, шухера для тебя меньше. Жорик тама, значит, шмотки мои со
своими стережет, меня, значит, дожидается и... это самое... Слышь, Шаман, я
гляжу, ты грамотный кореш, да еще и кентяра нам с Жоркой. Слышь, это самое,
может, с нами двинешь, а? Земляк? Ну ты прикинь, втроем-то мы уже шобла, да?
Айда, земеля. Рванули, а?
— Интересное предложение. — задумчиво произнес Шаман. — Очень
интересное... Карту покажешь?
— А то! Слетаю за Жориком, познакомлю вас, глянешь на карту.
— Знаешь, чего? Давай тогда ты пока слетай за дружком, а я подумаю,
лады?
— Говно вопрос!.. Слышь, Шаман, это самое, прости, не мое дело.
Но... В натуре, у тя нема рыжья с брюликами или...
— Ну ты даешь, Псих! Сам же только что сказал: “Счастье на счастье
не бывает”. Меня нашел, поговорили толком, живым остался, и нате вам — еще и
сказочного богатства ему захотелось!
— Не, я так, к слову! Кот, он, знаешь, хитрющим был, мало ли... Без
обид, Шаман, да?.. Это самое, не в падлу тебе, что я все Шаманом тя кличу?
Может, обзовешься, или как?
— Или как. Окрестили за глаза Шаманом, им и зовите.
— Без претензий. Твое дело, кореш... Ну, я побежал?
— Сапоги надеть не забудь и беги. Я жду. Только учти, вздумаете с
Жорой твоим фокусничать, не обессудь...
— Типун тебе на язык, Шаман! Какие фокусы, в натуре, земеля? Что ж
мы, себе враги, в натуре!? А?
Глава 2
АРБАЛЕТЧИКИ
Жорик, и не в падлу те себя каждое утро мучить? — скривился Псих. —
Смотреть на тебя больно, в натуре, бр-р-р...
— Пшел на хер, — беззлобно огрызнулся бугай Жора. — Больно, не
гляди, я не девка, чтоб на меня пялиться.
Жора осторожно провел подушечкой большого пальца вдоль лезвия
перочинного ножика, подумал немного, еще раз плюнул на брусок точильного
камешка и, бжик-бжик, заелозил лезвием по огрызку-бруску.
— Это самое, Жор, дык и девок-то сколько лет не видали и когда еще,
это самое, увидим. Чего ж, это самое, рожу-то скрести, а? На кой бриться-то
каждое утро?
— Кто себя уважает, тот себя держит, — спокойно, в который уже раз
пустился в объяснения Жорик. — Правильный пацан должен себя где хочешь
правильно поставить и держать. По типу, реально себя держишь, и братва тебя
уважает, а...
— Дык, Жора! — перебил Псих азартно. — Дык мы тебя и так уважаем, и
небритым будем уважать! Скажи, Шаман, да?
Шаман ничего не ответил. Досужие споры, препирательства и скандалы
представителей двух криминальных течений за полтора месяца совместного пути
изрядно ему надоели. Шаман не спеша подкармливал сухими веточками притухший за
ночь костерок и позевывал. Шаман и Жора проснулись недавно, а Псих дежурил у
костра последнюю треть ночи и, как всегда, вместо того, чтобы поддерживать
огонь, дремал. Костер практически угас, хорошо хоть угли окончательно не
остыли. Конечно, добывать огонь трением дело при определенной сноровке не такое
уж и хлопотное, однако долгое и нудное. А завтракать сырым мясом противно. Тем
паче что вчера за весь день удалось подбить лишь пару костлявых, мелких птиц и
пришлось заночевать почти на голодный желудок. Зато сегодня ночью в
расставленные близ к стоянки силки угодили сразу две любопытные белки, и Шаману
уже мерещились освежеванные, потрошеные тушки, коричневато-поджаристые, с
корочкой, с хрустинкой.
— Слышь, Шаман, это самое, шамать скоро будем?
— Псих, блин! Фильтруй базар. Сам реально костер заспал и что-то
еще возбухает, блин, на Шамана наезжает, фуфел, блин!
Жора аккуратно прижал лезвие перочинного ножика к щеке, сморщился,
поскреб щетину, тяжело вздохнул, однако занятие свое продолжил.
— Слышь, Жорик, ты, это, на меня не капай, фраер, а то...
–Все! Хорош! — не выдержал, рявкнул Шаман. — Будет собачиться. Не
пойму я тебя, Псих. Вроде бы и человек ты немолодой, жизнью битый, а как
накатит на тебя, ведешь себя, ну честное слово, словно пацан. Принес бы лучше
дровишек. Угольки свежие нужны, чтоб мясо запеклось.
— Чо! Я не понял, Шаман? Ты чо, кореш, чой-то против меня имеешь?
Основной, да? Шибко смелый, да? Борзый шибко, как и этот, с бритой рожей...
— Достал! — не выдержал и Жора. Поднялся с пенька, на котором сидел
доселе, двинулся к снующему туда-сюда, дабы разогреть затекшие за ночь мышцы, к
тусующемуся на небольшом пятачке меж деревьями Психу.
Псих остановился. Сжал кулаки, пригнул колени. Уставился на Жору
немигающим, гипнотизирующим взглядом. Смотрел в глаза, намеренно игнорируя нож
в медвежьей лапе амбала.
–Блин горелый! — Жора смачно сплюнул под ноги, перебросил нож из
правой руки в левую и обратно. — Достал, уркаган. Чисто по жизни достал.
Придумал, блин, на Шамана наезжать, блин. Где б ты был без Шамана, чудак? Не
будь Шамана, кто б карту читал? Ты?
— До болота я тебя, харя голая...
— Засохни! За “харю” ответишь, а до болота я б и без тебя дорулил,
чудо! Кто, блин, потом орал, что влево надо идти? Ты?
— Ну, я! Я! Похиляли прямо, Шамана послушали, а где железка?! Где?!
— Ша! — сидевший на корточках возле костра Шаман вскочил, в два
прыжка оказался между спорщиками. — Ша. Угомонитесь быстро! Оба.
— По понятиям надо... — заорал было Жорик.
— По воровскому закону положено... — завопил, перебивая,
перекрикивая оппонента, Псих.
— Ша-а-а-а! — взвыл Шаман, резко раскинув руки в стороны.
Оба спорщика рефлекторно отскочили подальше от Шамана. Оба уже
знали его силу и сноровку. Обоим не хотелось и лицо потерять, как говорят
японцы, и угодить Шаману под горячую руку, как говаривают на Руси.
— Ша, я сказал! Оба хороши. Один весь в наколках, то блатным
обзовется, то приблатненным, но при этом по фене ботает, как я по-японски. Вру!
Я-то японский лучше знаю, чем Псих блатную музыку... Второй, блин, бандит!
Гангстер! Питерский Аль Капоне! Только и умеет, что пальцы веером складывать да
про понятия гундосить. Надоели! Оба...
— Ты тоже! Это самое! Поперек горла! — взвигнул истерично Псих,
рванув гимнастерку на груди.
— Блин, Шаман! — возмутился от всей души Жора. — Бы-ы-ли-ин! Я ж за
тебя выступил, сука! Чисто по совести...
— Стоп, — потребовал тишины Шаман, опуская руки, расслабляя плечи,
заговорив вдруг нарочито спокойным, равнодушным голосом. — Минуту внимания,
господа. Если мы друг другу не нравимся, если нам втроем тяжело, давайте
разойдемся. Мирно. Карту все назубок выучили, мы каждый вечер только и делали,
что ее изучали, отныне идем, кто куда считает нужным. Сейчас позавтракаем, я
возьму свою торбу, вы похватаете рюкзаки, и расходимся. О'кей?
Не дожидаясь ответа, Шаман вернулся к костру. Присел у огня. Сел
так, чтобы не видеть сотоварищей. Подхватил с земли еловую ветку, бросил в
костер.
Жора и Псих молча смотрели Шаману в затылок. Немая сцена длилась с
минуту. Затем Жора вернулся к облюбованному пеньку, уселся спиной и к Шаману, и
к Психу, продолжил прерванное бритье.
Псих проводил глазами Жору. Пробурчал что-то сварливое про пенек,
на котором сидел Жора, про дерево, которым еще вчера вечером был этот пенек,
про то, что зря вчера всё это самое дерево разом пожгли, не оставили сушняка на
сегодня. И Жора, и Шаман пропустили ворчание Психа мимо ушей. Псих выматерился,
что, в общем-то, не свойственно для блатных, и, вроде бы по собственной
инициативе, вроде бы и не просил его об этом Шаман, поплелся собирать дровишки
для костра.
Завтракали молча и сосредоточенно. Жевали в три челюсти разделенное
Шаманом поровну, на троих, беличье мясо, не обращая особого внимания на его
вкусовые качества. Если не знаешь, когда и чего доведется наворачивать в
следующий раз, желудок становится удивительно сговорчивым и готов переварить
хоть белку, хоть ежа, а хоть и сырые мышиные лапки.
Поели. Затоптали костер. Шаман первым закин
...Закладка в соц.сетях
