Жанр: Научная фантастика
Мы пришли с миром
...анно понял я, но спросить, что
случилось, все равно не отважился.
- Где ты так замерз? - спросил я, усаживаясь на тахту.
Андрей глубоко вздохнул, повел плечами и скукожился, пряча подбородок в широкий
ворот свитера, будто наконец почувствовал холод.
- Всю ночь от хосписа пешком добирался, - тихо проговорил он, поднес ладони ко рту
и начал согревать их дыханием. - Такси вызвать не удалось, никто не захотел ехать, а на
трассе никто не останавливался.... Боятся ночью попутчиков брать...
"И днем на трассе попутчиков не берут", - подумал я, но вслух не сказал.
- Тряпичную куклу ты положил Олегу на кровать? - спросил Андрей, глядя на меня
больными глазами. Капли стекали по его щекам, и было непонятно, растаявший это иней или
слезы.
- Какую куклу? - не понял я.
- Осьминога из фиолетовой пряжи со стеклянными глазами.
Я отрицательно покачал головой.
- Ты же сам говорил, что вставляешь стеклянные глаза в куклы?..
- Я вставил только в одну куклу. Деревянную. Буратино. А это не моя кукла.
- Вот, значит, как...
Андрей зябко поежился, уселся в кресле поглубже, подтянул к себе колени и обхватил их
руками.
- Давай я тебе горячую ванну сделаю, - предложил я.
- Не надо... У тебя коньяк еще есть? - попросил Андрей и перевел взгляд на пустую
бутылку.
- Это весь. Но есть водка.
- Налей...
Я вышел на кухню, достал из шкафчика водку, налил полный стакан и принес. Андрей
взял стакан и так же неторопливо, как перед этим коньяк, выпил.
- Когда ты ушел, я вышел на улицу покурить... - начал он, уставившись невидящими
глазами перед собой. Будто не мне говорил, а сам с собой разговаривал. - А когда вернулся,
увидел, что на груди у Олега лежит ворох фиолетовой пряжи... Я подошел и только тогда
разобрался, что это кукла осьминога со стеклянными глазами... Теми самыми глазами, которые
я делал... Мне показалось, что кукла шевелится, но, скорее всего, она двигалась в такт дыханию
Олега... Или нет?
Андрей вопросительно посмотрел на меня, но я промолчал.
- Я хотел взять куклу, - продолжил Андрей, - но в это время Олег открыл глаза и
сказал: "Папа, я хочу кушать". Голос у него был ровный, без хрипов, а глаза ясные, каких я у
него уже давно не видел. "Сейчас, сынок, сейчас... Я на кухню сбегаю... Ты бульон будешь?" -
засуетился я. "Буду", - сказал он, и я побежал в столовую... Но когда через пять минут
вернулся с чашкой теплого бульона, ни Олега, ни куклы в палате не было... Медсестры и
монахини обыскали весь хоспис, но нигде не нашли Олега...
Язык у Андрея начал заплетаться, голос звучал все глуше. Пьянел он на глазах. Он
повернул голову ко мне и спросил:
- Эта кукла... Это - ОНИ?
- Да.
Андрей долго смотрел на меня, в его глазах появилась надежда, но высказать ее вслух он
не решался. Наконец-таки он приоткрыл рот и еле слышно прошептал:
- Олег, он... он будет...
Слово "жить" у него никак не получалось. В это Андрей поверить не мог.
- Не хочу заранее обнадеживать, - вздохнул я, - но они прекрасные специалисты, и
вероятность выздоровления Олега весьма высока.
Лицо Андрея по-бабьи скуксилось, губы задрожали, по щекам побежали слезы.
- Дай-то бог... - пробормотал не верящий ни в бога, ни в черта Андрей. Голова его
безвольно упала на колени, и он стал заваливаться на подлокотник кресла.
Я перенес его на тахту, подложил под голову подушку и укрыл пледом. При такой дозе
спиртного он не скоро очнется, а сон ему сейчас нужнее всего.
Многое бы я дал, чтобы сбылась надежда, которую я заронил в сознание Андрея... Но
надежда на всемогущество объекта - это только надежда. Объект сам себе на уме.
Мне тоже очень захотелось выпить, причем не просто выпить, а напиться до упора, чтобы
забыться, как Андрей. И будь что будет. Но я вспомнил, что обещал Любаше, и пересилил себя.
Свое слово надо держать.
Забрав со столика пустые бутылку и стаканы, я отнес их на кухню, убрал со стола и
принялся мыть посуду. И только закончил вытирать последний стакан полотенцем, как в
комнате зазвонил телефон.
"Началось..." - в очередной раз недобро подумал я. Что именно началось, я не знал, и
думать над этим не хотелось. Если бы звонил Иванов, то он бы звонил на сотовый телефон. Кто
же это тогда?
Я прошел в комнату и бросил встревоженный взгляд на Андрея. Тот мирно спал,
свернувшись под пледом калачиком - видно, еще не успел отогреться, - и ничего не слышал.
Я поднял телефон, убрал звук зуммера до тихого тарахтения и только затем снял трубку.
- Я слушаю.
- Денис? Здравствуй, это Мирон.
- Привет.
Сердце тоскливо сжалось. Обычно все телефонные разговоры Мирон начинал с
розыгрышей, сейчас же тон был серьезным, а голос глухим.
- Ты можешь приехать ко мне? - попросил он.
- Сейчас?
- Да.
- Э-э...
- Я тебя очень прошу, - произнес Мирон срывающимся голосом, и пошли гудки.
Я аккуратно положил трубку на место. Дела... А у него-то что приключилось? Да что я, в
конце концов, "скорая помощь" для всех и каждого?!
Выйдя на кухню, я налил в чашку остывший кофе, неторопливо, маленькими глоточками,
выпил. Раздражение улеглось, и я понял, что во многом ответственен за то, что происходит.
Нечего кочевряжиться, когда тебя просят о помощи.
Вначале я хотел телепортироваться в квартиру Мирона сквозь стену, но, вспомнив
стоящий у подъезда таксомотор, передумал. Имелись у меня вопросы к "Горизонту", да и не
было уверенности, что, проходя сквозь стену, попаду туда, куда надо.
Я оделся, вышел из квартиры, запер дверь.
- Привет, - сказал желтой рожице, нарисованной на стене.
- Привет! - жизнерадостно откликнулась она, скорчила гримасу, соскочила со стены и,
колобком прокатившись по площадке, сиганула в лестничный пролет.
- Гы-гы, ха-ха, хи-хи! - донесся оттуда удаляющийся хохот, а затем с крыльца раздался
дикий мяв улепетывающего кота Леопольда.
Я остолбенел, волосы на голове зашевелились. Как ни привык к проделкам объекта, но
такого не ожидал. Каким образом он мог видеть меня без стеклянных глаз и хохотать без
динамика?!
Осторожно, на цыпочках, я приблизился к перилам и глянул вниз. Ничего необычного не
увидел, но сам чуть не сверзился в пролет вслед за рисованной желтой рожицей, так как моя
рука не оперлась о перила, а прошла сквозь них. Этого мне только не хватало! То из едущего
трамвая едва не выпал, теперь - в лестничный пролет... Неизвестно, что хуже, хотя, скорее
всего, исход был бы одинаковым. Летальным. Как в прямом, так и переносном смысле. А еще
точнее - вначале в переносном, то есть от слова "летать", а затем в прямом. Надо учиться себя
контролировать.
На стене, крашенной некогда голубой краской, а теперь потемневшей до серого цвета, от
сгинувшей желтой рожицы остался блеклый контур, и он надо мной насмехался. Иного я не
заслуживал.
Когда я вышел из подъезда, дверца такси распахнулась, из салона выглянул Сева и
помахал рукой. Я потоптался на крыльце, огляделся. С ближайшего тополя пушистыми
хлопьями облетал снег, а на самой верхушке раскачивался кот Леопольд и смотрел вниз
безумными глазами. Смеющейся желтой рожицы нигде не было.
"До вечера будет раскачиваться, - подумал я о коте, - если верхушка не обломится".
Вот уж для кого быть "скорой помощью" я не собирался, так это для кота. Слишком памятны
были взъерошенная шерсть и ощерившаяся пасть перепуганного насмерть Леопольда.
- Это ты так напугал кота или... - спросил Сева из машины.
- Или, - отрезал я, спустился с крыльца и направился к нему.
- Привет, - сказал Сева, когда я подошел.
- Привет, татарин.
- Садись, русский, - без тени улыбки предложил Сева. Лицо у него было хмурым.
Я смешался, не нашел что ответить, сел на переднее сиденье и захлопнул дверцу. Отбрил
он меня по первой степени.
- Чем вы меня вчера напоили? - недовольно пробурчал я, переводя разговор на другую
тему. Не люблю разговоры о национальной принадлежности, от них всегда попахивает
национализмом. Хвалиться нужно не национальностью, а тем, что ты сделал в этом мире.
Принадлежать к той или иной нации - это не твоя заслуга, а твой крест. И если тебе нечем
похвалиться, кроме своей национальности, то ты - ноль.
- Если бы не напоили, то сейчас бы хоронили.
- Слышал уже о вскрытии...
- А если слышал, то в чем проблема?
- У объекта лечение эффективнее и без каких-либо последствий.
- Вот и обращался бы к нему, - раздраженно бросил Сева. Он поднял руку и щелкнул
пальцем висящую на ниточке куклу-скелет.
- Вай! - возопил скелет. - Щекотно! Гы-гы, ха-ха, хи-хи!
Он задергался и сгинул с глаз, оставив на память колышущийся обрывок нити.
Сева замер с поднятой рукой, посерел лицом, а затем длинно и витиевато выругался.
- А каково мне? - заметил я, когда экспрессивный поток ненормативной лексики иссяк.
Сева глубоко вздохнул, повернулся и посмотрел на меня долгим взглядом. Нехороший
был взгляд, и глаза красные. Не выспался он в машине.
- Зачем всю ночь меня караулил? - спросил я.
- Это уже неважно, - глухо сказал он. - Началось.
- Что - началось? - спросил я в надежде, что наконец получу ответ на вопрос, на
который не мог ответить сам.
- Контакт, экспансия, вторжение... Называй, как хочешь.
- А вы как это называете?
- Кто - мы?
- В "Горизонте".
Сева неопределенно повел плечами. Как он ни старался держаться, но было заметно, что
исчезновение куклы-скелета выбило его из колеи.
- Никак. Мы открыли ящик Пандоры и выпустили в наш мир Бога.
- Создателя, - поправил я, припомнив объяснения Иванова.
- Нет, - покачал головой Сева. - Это когда Он вдохнул жизнь в органические сгустки
первичного океана, тогда был Создателем. Войдя в наш мир, он стал Богом. Причем не Богом
для всех вообще, а для каждого в отдельности. Плазмоидов у него на всех хватит, еще и
останется. Сегодня заканчивается история человечества.
- Или начинается, - добавил я.
- Вряд ли, - не согласился Сева. - Самым страшным заклятием у древних египтян
считалось пожелание жить в эпоху перемен. Но это были человеческие перемены, а теперь... Ты
представляешь, что произойдет, когда каждый человек будет иметь своего Бога - Бога,
выполняющего любые желания? Переворот в мировоззрении, ломка человеческих отношений,
морали... Хаос... И даже если в конце концов наступит идиллический рай, то он будет
продолжаться, пока объекту с нами интересно. А что произойдет, когда он потеряет к нам
интерес? Сотрет с лика Земли?
Что будет, я тоже не представлял, но уж, конечно, не победное шествие по руинам земных
городов бесконечных шеренг Буратино с бластерами наперевес. Почему-то верилось, что все
будет хорошо. Как в красивой сказке со счастливым концом. Но как именно будет, я не желал
думать, чтобы потом не разочаровываться.
- Меня интересует судьба человечества в той же степени, в которой человечество
интересует моя судьба, - сказал я. - Сейчас я хочу знать только одно: как найти Оксану.
Сева посмотрел на меня с жалостью, как на юродивого, затем горько усмехнулся.
- Мир рушится, а тебе...
- Можно без патетики? - резко оборвал его я.
- А я не знаю, как по-другому сказать, - возразил он. - Ты знаешь? С другой стороны,
может, ты и прав, и о крахе нашей цивилизации не стоит сожалеть... Что же касается твоей
проблемы, то я не в силах помочь. Обратись к объекту.
- Один советует обратиться к объекту, другой... Это я сам давно понял. Как ты говоришь
- у каждого будет личный Бог? Хорош у меня личный Бог, который не желает помогать! - Я
потрогал висящую у ветрового стекла нитку. - Интересно, а как объект нас видел без
стеклянных глаз?
- Да какая тебе разница, каким образом он нас видел? - кисло поморщился Сева. -
Быть может, использовал атмосферные линзы. Давали мы ему такую информацию...
Я не поверил и хотел язвительно поинтересоваться, какую информацию они давали
объекту, благодаря которой он теперь может говорить без использования динамика, но,
вспомнив, как от порывов сквозняка колыхались шторы на лоджии, промолчал. Найдется у
Севы и на этот случай отговорка. В конце концов звук - это всего лишь колебание воздуха.
Сева включил зажигание и тронул машину с места.
- Тебя куда подбросить? - спросил он. - С этой минуты я безработный, так что
времени у меня много...
- К ближайшему банкомату. У меня денег совсем не осталось. Надеюсь, счет на карточке
еще не аннулирован?
В этот раз Сева посмотрел на меня, как на идиота.
- Ты что, в самом деле ничего не понял? Кому завтра будут нужны деньги, если каждый,
как ты, сможет проникать сквозь стены, в том числе и банковских хранилищ? Любой сможет
беспрепятственно пройти хоть на ракетную базу, хоть в кабинет президента, узнать коды,
открыть ядерный чемоданчик... Но, скорее всего, никто не будет проникать в банковские
хранилища, так как объект объединит всех людей единым сознанием по своему образу и
подобию, и это уже будет совсем иная цивилизация. Мы станем в его руках куклами, которыми
ой будет управлять, дергая за ниточки. Это тебе понятно?
- Понятно, - кивнул я. - Вроде обещанной мне Ивановым психокоррекции. Но это
будет завтра. А сегодня мне деньги могут понадобиться.
Сева запнулся, лицо его стало багровым, как перед апоплексическим ударом, и вдруг он
неудержимо расхохотался. Хохотал долго, до икоты, пока я не постучал ему по спине. Это
отрезвило его, он перевел дух, вытер слезящиеся глаза.
- Бери, - сказал он и открыл бардачок. - Бери все.
В бардачке лежала пачка сторублевок. Я взял ее, повертел в руках, вздохнул и сунул в
карман. Десять тысяч рублей отнюдь не десять тысяч долларов, на шубу вряд ли хватит.
- Маловато будет...
- Шубы сейчас никто за наличные не покупает, - сказал Сева в сторону. - Предъявишь
кассирше банковскую карточку.
Я исподлобья посмотрел на него. Подслушивал он наш разговор с Любашей и знал, зачем
мне деньги. Вовсе не истерика у него была, когда хохотал.
- Только не надо меня дурачить, - неожиданно сказал Сева, - что тебя, кроме покупки
шубы, ничего не интересует. Переигрываешь... Твой контракт с "Горизонтом" расторгнут, так
как вчера ты был единственным, кто контактировал с объектом, а сегодня он начнет
контактировать со всеми. Можешь со мной не темнить хотя бы напоследок? Не нужен ты
"Горизонту", и я ему не нужен. Да и сам "Горизонт" уже никому не нужен.
В то, что "Горизонт" так легко оставил меня в покое, я не поверил и осторожно
поинтересовался:
- А что думает по этому поводу Иванов?
- Иванов будет стоять на своем до конца. Сейчас он подключает к проблеме все силы
Галактического Союза, но. вряд ли из этого что-то получится. Там тоже не знают, как
разрешить кризис.
- А ты?
- А я выхожу из игры, - просто сказал Сева. - Я сломался.
- А я?
- А что ты? - Сева недоуменно посмотрел на меня, затем невесело хмыкнул. - Все еще
не веришь, что освободился от давления "Горизонта"... Видел у Иванова в стаканчике алмазные
линзы?
- Да.
- Так вот, ты теперь для Иванова такая же алмазная линза. Отработанная и
бесполезная... - Сева тяжело вздохнул. - Езжай-ка ты покупать Любаше шубку. Если
успеешь... Так куда тебя подбросить? К супермаркету?
- Нет, к Мирону. Художнику Савелию Миронову. Адрес знаешь?
- Знаю... Сам вербовал.
Всю дорогу до дома Мирона мы молчали. Каждый думал о своем, но, кажется, об одном и
том же. Что будет завтра? Неизвестность и неопределенность пугает больше всего. Лишний раз
я убедился, что о судьбах человечества хорошо рассуждать, лежа на диване, когда тебе лично
ничто не угрожает. Но когда радикальные перемены в обществе затрагивают твое
благополучие, то ни о чем другом, кроме собственной судьбы, не думаешь. Что будет со мной, с
Любашей, с Оксаной? В своем мирке, если я и хотел перемен, то только к лучшему, и пусть
тогда хоть весь мир рушится!
- Пока, - сказал я, вылезая из машины у подъезда дома Мирона.
Сева покачал головой.
- Прощай, - сказал он, захлопнул дверцу и так рванул машину с места, что из-под колес
полетела снежная каша. На выезде со двора машину занесло, и она чудом избежала
столкновения с деревом.
Я проводил Севу взглядом. "Выедет сейчас на трассу, - неожиданно понял я, - и будет
гнать машину на максимальной скорости, пока не вылетит в кювет". Я понимал Севу. В его
работе заключался смысл его жизни, это был его мир. Мир, который рухнул.
Мой мир еще держался, но ниточка, за которую его раскачивал кукловод, была
чрезвычайно тонкой.
Что-то подозрительное почудилось мне в дереве, с которым чуть не столкнулась машина
Севы. Я внимательно всмотрелся и увидел, что след от заноса такси обходит ствол со всех
сторон. И тогда я утвердился в мысли, что Сева ни в коем случае не разобьется на трассе. Ни
при каких обстоятельствах. То, что машина счастливо избежала столкновения с деревом, на
самом деле было чудом. Чудом, которое в скором времени станет обыденностью. Столкновение
вроде как произошло, но ствол дерева прошел сквозь багажник, как я сквозь стену. Было в этом
чуде что-то такое, по сравнению с чем кардинальная ломка нашей цивилизации выглядела
сущим пустяком. Никто никогда не погибнет, не умрет от болезни... И все-таки на душе кошки
скребли. "Карфаген должен быть разрушен!" Никто не хочет жить в эпоху перемен.
На четвертый этаж я поднимался медленно и с некоторой опаской, боясь снова
встретиться с набожной старушкой. Говорят, Бог троицу любит, а мы со старушкой только два
раза виделись. Но пронесло. Панели в подъезде были густо расписаны граффити, и ни одно
изображение, к счастью, не ожило. И здесь повезло.
Чтобы не шокировать Мирона, я не стал проходить сквозь дверь и позвонил. Прождал
минуту, из квартиры не донеслось ни звука, и я снова позвонил. Результат оказался тем же.
Встревожившись, я огляделся по сторонам и, не обнаружив ничего подозрительного,
шагнул-таки сквозь дверь.
В квартире, насквозь пропитанной запахом табачного дыма, стояла мертвая тишина, и это
настораживало. Аккуратно, на цыпочках, я прошел к комнате и заглянул. Никого.
- Я здесь, - сказал Мирон из кухни.
От неожиданности я вздрогнул, обернулся и в дверной проем на кухню увидел сидящего
за столом Мирона. На столе стояла на треть опорожненная литровая бутылка водки, банка
маринованных огурцов, рядом с банкой высилась горка целлофановых пакетов с нарезками
сыра и копченой колбасы.
- Что за шуточки! - раздраженно гаркнул я, проходя на кухню. - Почему на звонок не
открываешь? Знаешь, что я подумал?!
- Долго ты добирался, - словно не услышав меня, сказал Мирон. - А тебе из твоей
квартиры в мою - шаг шагнуть... Сейчас сквозь двери прошел?
Я не ответил, сел на табурет и окинул Мирона злым взглядом. Знал он, оказывается, обо
мне гораздо больше, чем я мог представить. От Мирона за три версты несло перегаром, но
выглядел он трезвым. Взгляд темных глаз был хмурым, но ясным, язык не заплетался.
- Что случилось?
- Шапку хотя бы снял, за столом сидишь... - вместо ответа буркнул Мирон. Он налил в
пустой стакан водки и подвинул ко мне. - Давай выпьем.
- Не буду, - отказался я.
- Шапку снимать не будешь или пить? - спросил Мирон, вперившись в меня тяжелым
взглядом.
- И то, и другое.
- А я выпью.
Мирон взял стакан, опрокинул в себя, поморщился, затем достал из кармана пачку сигарет
и закурил.
- Почему не закусываешь? - спросил я.
Банка с маринованными огурцами была закрыта, целлофановые пакеты с нарезками сыра
и колбасы наглухо запечатаны.
- Не в коня корм, - затянулся сигаретой Мирон, поискал глазами пепельницу, не нашел,
махнул рукой и стряхнул пепел на пол.
- Ты что - в запое?
- Наверное... - неопределенно повел плечами Мирон. - Никогда раньше в запой не
уходил. Напивался - да, но потом неделю на водку смотреть не мог. А теперь...
- А что теперь? Разбогател и - трава не расти?
Мирон посмотрел на меня долгим взглядом исподлобья.
- А ты пойди на мольберт посмотри, - тихо посоветовал он и потянулся к бутылке с
водкой.
Я недоуменно оглянулся на комнату, снова посмотрел на Мирона.
- Сходи-сходи, полюбуйся... - сказал он, наливая водку в стакан.
Я встал, вышел в комнату, подошел к мольберту и снял с холста занавешивавший его
халат, подсознательно предвидя, что увижу. Так оно и оказалось.
На холсте шла веселая потасовка между смертушками. Настолько веселая, что мороз
подирал по коже. Сверкали лезвия маленьких кос, летели в стороны кости, черепа, обрывки
балахонов, но кости и черепа тут же прирастали к смертушкам в самых неожиданных местах, и
потасовка продолжалась. Смерть восседала на троне, с умильной улыбкой оскаленного черепа
наблюдая за тем, как резвятся ее отпрыски, притоптывала костлявой ногой и тихонько
похохатывала: "Ги-ги, хи-хи..." Смешок у нее получался, прямо сказать, премерзейший.
- Прекрати, - тихо, но твердо сказал я.
Экспозиция драки застыла, как при стоп-кадре, затем маленькие черепа, приращенные у
кого к локтю, у кого к колену, у кого к ребрам, дружно повернулись ко мне и хором пискляво
поинтересовались:
- Это еще почему?
- Тебе миллиарды лет, а ведешь себя как ребенок, - стараясь, чтобы наши голоса не
долетели до Мирона, приглушенно сказал я. - Когда ты поумнеешь?
- Зачем? Чем я хуже ребенка?
- Ты ничем не лучше. Нельзя разрушать картину художника - в ней вся его жизнь. Тебе
развлечение, а ему...
- Ему что - неприятно? - удивилась Смерть голосом Буратино.
- От твоих проделок ему жить не хочется.
- Правда?
- Правда.
- Тогда извини...
- Верни все на место, как было! - строго приказал я.
На миг экспозиция на холсте затуманилась, размываясь красками, а затем картина
восстановилась в первозданном виде. Я перевел дух и набросил халат на холст.
- Теперь так будет всегда? - глухо спросил из-за моей спины Мирон. Как он подошел, я
не слышал.
- Надеюсь, нет, - не оборачиваясь, сказал я. Стыдно было глядеть ему в глаза. - Но
теперь он будет часто появляться. Ты с ним построже, если опять начнет бедокурить.
Мирон шагнул к мольберту, сорвал с подрамника халат, бросил на пол и занес кухонный
нож над картиной. Но ударить не смог.
- Не надо, - тихо сказал я, взял его за локоть и отобрал нож.
Мирон задрожал и кулем завалился на меня.
- Не могу... я так... - заплетающимся языком пробормотал он и заплакал. Опьянел он в
одно мгновение.
Я дотащил его до разобранного кресла-кровати со смятым, несвежим бельем, уложил, и он
сразу захрапел. Но пальцы у Мирона продолжали мелко подрагивать, а из-под сомкнутых век
катились слезы. Было что-то общее между лежащим передо мной Мироном и Андреем,
уснувшим у меня дома.
Когда римские легионеры ровняли Карфаген с землей, мало кто интересовался судьбой
его жителей. Разве что работорговцы. Каждый из семи с половиной миллиардов человек,
населяющих Землю, содрогнется и испытает психологический шок, когда у него появится
личный всемогущий, но чрезвычайно своевольный Бог. И то, что произошло с картиной, еще
цветочки.
Я стащил с Мирона ботинки, бросил на пол... И внезапно понял, что никакой шубки я
Любаше покупать не буду. Какая к черту шубка, когда в любой момент объект может появиться
в библиотеке?! Даже если он начнет просто читать книги, и то перепугает Любашу до смерти, а
если вздумает снять блокировку с ее сознания? Что тогда будет?!
- Ты здесь? - спросил я севшим голосом, глядя на холст.
- Здесь, здесь, где же мне еще быть? - Из мольберта высунулся Буратино, деловито
огляделся и спрыгнул с подрамника на пол. - Я теперь всегда буду рядом.
- С каждым человеком?
- Ну... Это кто как пожелает, - уклончиво ответил Буратино, и я ему не поверил. - Я
тебе в каком виде больше нравлюсь? Как Буратино, как осьминог или как эта, с косой? -
кивнул он в сторону холста. - Гы-гы, ха-ха, хи-хи! Или, быть может, невидимым?
- Ты мне ни в каком виде не нравишься.
- Зачем ты так? - обиделась кукла. - Кроме твоего желания есть еще и мое.
- По-моему, моих желаний вообще нет, есть только твои.
- В основном да, - неожиданно согласился объект. - Я хочу познавать новый для меня
мир. Интересно здесь, так много новых возможностей... Но кое-что могу и для тебя сделать. Что
ты хочешь?
"Найти Оксану", - хотел сказать я, но не сказал. Впервые позволил себе задуматься не
только о своей судьбе и судьбе своих близких.
- Ты действительно хочешь изменить нас по своему образу и подобию, объединив наши
личности в единое сознание?
- Гы-гы, ха-ха, хи-хи! - рассмеялся Буратино. - А тебе не все рав...
Деревянная кукла вдруг осеклась, застыла на месте, скособочилась, а затем рухнула на
пол, будто у невидимого кукловода внезапно оборвались все нити управления. По комнате
пронесся сквозняк, на столе зашелестели бумажные эскизы, закачались шторы.
- Нет, - сказал ровный бесстрастный голос, - только не это. Еще недавно я не знал, что
такое одиночество и что такое общение. За несколько дней знакомства с вами я получил
столько новой, оригинальной информации, сколько не получал за миллионы лет, поэтому
больше не хочу быть одиноким.
- Почему я тебе должен верить? - возразил я. - Будешь контактировать с единым
сознанием всех людей - чем не собеседник?
- Не получится, - не согласился со мной объект. - Два дня назад я познакомился со
своим собратом с двойной оранжевой звезды. Он почти выгорел от тоски и одиночества, ему
стало скучно и неинтересно жить, потому что когда-то он превратил высокоразвитую
цивилизацию в свое подобие, надеясь обрести равного по интеллекту собеседника. А
получились устюпенды... Я не хочу повторять его ошибку, поэтому обособил часть своего
сознания, которая будет видеть ваш мир вашими глазами, учиться и взрослеть с вашими
детьми, чтобы я смог контактировать с вами на равных...
Сквозняк маленьким смерчем прошелся по комнате, подхватил с пола халат, набросил на
холст и исчез. Тотчас Буратино вскочил с пола, будто подброшенный пружиной.
- Итак, что ты хочешь лично для себя?! - как ни в чем не бывало воскликнул он.
Я недоверчиво покачал головой. Стремительное превращение бесшабашного Буратино в
рассудительного незримого объекта и обратно впечатляла, но веры в честность объекта у меня
не было. Кратковременные "курсы" по психологии Иванова отучили меня верить кому бы то ни
было раз и навсегда. И все же... Если объект не соврал, то крах человеческой цивилизации
отклад
Закладка в соц.сетях
