Жанр: Научная фантастика
Полная переделка
...ему глупые?
- Вот-вот. Почему, видите ли, глупые! Да потому, что любой ас знает: встречаться
полагается только с асами своего сектора.
- А почему?
- Ты что, окончательно спятил? "Почему, почему"! Заладил, как мычащий из
пятнадцатого сектора. Почему? Да потому, что так заведено, понял? Машина так устроила, да
будет благословенно имя ее! Одни - хозяева, владеют всякими там предприятиями, живут в
высоких секторах, а возьми, например, твоего отца. Ты что думаешь, он большего заслуживает,
чем десятый сектор? Скажи машине спасибо, что у нас и это есть, - она обвела рукой
крохотную комнатку. - А то при очередной метаморфозе загремим в одиннадцатый или, упаси
нас, машина, от этого, и в двенадцатый!
- Да ладно тебе беду накликать! - буркнул Лик.
Всегда так. Придет домой, принесет с собой что-то новое в сердце ли, в голове, а мать
сразу все перевернет. Ишь, выкатила передние глаза, сухие, злые. Век бы ее не видеть...
- Ты куда? - взвизгнула мать. - Метаморфоза на носу, а ты опять шататься? Сел бы
лучше...
Конца фразы Лик не слышал, потому что выскользнул из окна и побежал вниз по стене. А
вон вдали виден дом, где живет Чуна. Чуна. Он вспомнил, как забавно она спускалась вниз:
ножки тонкие, подрагивают. Останавливается перед каждой трещинкой, ощупывает края.
Смешная...
И вдруг в голову ему пришла необыкновенная мысль: а что, если спросить машину,
можно ли ему встречаться с Чуной? Машина же, да будет благословенно имя ее, все знает. Она
знает, что девятый и десятый секторы рядом, она знает, что он никогда ей не врал, что... Он
задумался, но больше никаких достоинств за собой вспомнить не мог. Разве то, что никогда
никого не боялся и не спускал ни одному асу насмешек, которые были в ходу среди его
товарищей. И все равно машина разрешит. Он положит руки на контакты, как всегда делают
при метаморфозе, и машина, да будет благословенно имя ее, сразу определит, что у него к Чуне
только хорошее в сердце. И он будет стараться. Машина точно узнает, что он будет стараться.
И, может быть, не только разрешит ему встречаться с Чуной, но и переведет его родителей в
девятый сектор.
Он понимал, что в голову ему лезет всякая глупость, что никогда еще не было такого
случая, чтобы родителей переводили в другой сектор из-за успехов их детей в школе. Но
остановиться уже не мог. Вот он небрежно так влезает в окно. Мать, как обычно, молча толкает
в его сторону тарелку с какой-нибудь бурдой, а он обводит глазами их крохотную каморку и
говорит: "Пора расставаться с этой дырой. Не дом, а наказание! Пока влезешь, пять раз ноги
переломаешь". - "Тише ты! - зашипит мать. - Ты что, рехнулся, что ли? Отца разбудишь, а
он после работы..." - "Ничего, - улыбнется Лик, - проснется так проснется. Тем лучше
даже, потому что пора менять его дурацкую работу - таскайся целый день да проверяй кабели
чьей-нибудь компании". - "Спятил!" - взвизгнет мать. А он пожмет плечами: "Да, забыл
сказать, только что меня перевели сразу в восьмой сектор. И вас заодно".
Он спрыгнул со стены и помчался к ближайшему храму контакта, который был
расположен напротив Чуниного дома. Он влетел в прохладный тихий зал и остановился. После
уличного света ему показалось, что здесь совсем темно, и он даже открыл боковые глаза,
которые обычно держал закрытыми. Но вот он адаптировался к слабому освещению и
огляделся. Две из трех кабин были свободны, а в третьей сидела совсем старая и скрюченная
аса. Нетрудно было представить, что она просила у машины, да будет благословенно имя ее.
На мгновение сердце его сжали дурные предчувствия, но он постарался выкинуть их из
головы. Ни в какой, конечно, сектор, его не переведут, но почему машина может запретить ему
встречаться с Чуной? Кому от этого вред?
Только совсем недавно встретил ее, а, кажется, всегда она была. Ножки тоненькие,
покачиваются. А глазки большие, влажные. "Это нехорошо, это невежливо". Чуна... Чуна. Имя
было такое же аккуратное, как и она сама... А может быть, все-таки лучше не спрашивать?
Встречаться просто так, ведь до метаморфозы целый месяц, а там видно будет. Но он был
уверен, что Чунина мать ни в коем случае не разрешит им встречаться, а сама Чуна мать не
ослушается. Что же делать?
Скрюченная аса тихонько застонала. Красный огонек на пульте погас, а она продолжала
стонать, жалобно, как маленький опослик, выброшенный кем-нибудь на улицу.
Может быть, все-таки не идти? Вон старуха стонет, - видно, отказала ей в чем-то
машина, да будет благословенно имя ее. Так то ж совсем старая аса, сказал себе Лик, чего ей
давать, ей и так жить мало осталось, а он молод, полон сил. В будущем году он окончит школу,
и тогда... Он тряхнул головой, зажмурил все четыре глаза и шагнул в кабинку.
"Перед тем как обращаться к машине, - начал читать он инструкцию, - внимательно
прочтите инструкцию. Для достижения контакта нажмите большую красную кнопку на пульте
перед собой. Если на панели загорается красная лампочка, значит, контакт установлен.
Возьмите контактный ключ на проводе и прикоснитесь им к отличительному знаку на своей
шее. Если зажжется зеленая лампочка, можете излагать свою просьбу. Говорите четко и ясно.
Ответ прочтете на экране, что находится напротив вас".
С бьющимся сердцем, словно в трансе, Лик выполнил все предписания инструкции.
Зажглась зеленая лампочка, и нежный голос, чем-то неуловимо похожий на голос Чуны,
спросил:
- Чего ты хочешь, Лик Карк?
- Я прошу разрешения встречаться с асой по имени Чуна. - Он вдруг сообразил, что не
знает даже фамилии Чуны, но, наверное, машина знает, она все знает, да будет благословенно
имя ее. - Она из девятого сектора, а я из... - если бы только можно было сказать: "я тоже из
девятого", но машину обманывать нельзя. - А я, - твердо сказал он, - из десятого.
Он взглянул на экран. Сейчас он вспыхнет. Чего там будет написано? Наверное, так:
"Лик, можешь встречаться". Или: "Встречайся, пожалуйста". Машина же добрая, что она
может иметь против них?
- Ты говорил, что будешь программистом? - вдруг спросил тот же нежный голос, что
напоминал ему голос Чуны, но звучал он теперь уже не так, как при первом вопросе.
- Да... но я...
- Тебя учили, что ни один ас никогда не может знать, кем он будет, потому что это знает
только машина?
- Да, - совсем тихо прошептал Лик, - но я...
- Что ты хочешь сказать?
- Я сказал просто так... Я не знаю...
- Хорошо, Лик Карк. Прочти ответ на экране.
И в эту же секунду экран серебристо засверкал, и на нем появились четкие черные буквы:
"Встречи не разрешаются".
Лик несколько раз моргнул передними глазами, чуть повернул голову, чтоб экран попал в
поле зрения бокового глаза. Не может этого быть. Как это - не разрешается? Почему? Этого
же не может быть! Как же теперь без Чуны? Тоненькие ножки, которые она постоянно чистит
одну о другую. Влажные большие глазки. "Нет, Лик, это нехорошо, это невежливо".
В нем поднималась слепая ярость, которая всегда охватывала его, когда ему казалось, что
товарищи подтрунивают над ним. Как это - не разрешается?
Зеленый огонек на панели погас, потемнел экран, выключилась красная лампочка. Лик
знал, что нужно встать и выйти, но не мог. Из соседней кабины донеслись жалобные стенания
старухи. Как голодный маленький опослик, пронеслось в голове у Лика. Значит, ему нельзя
встречаться с Чуной, нельзя! Не понимая, что делает, он схватил контактный ключ и изо всех
сил ударил по серевшему в полумраке кабины экрану. Посыпались осколки стекла и где-то
тоненько задребезжал звонок. Старуха в соседней кабине перестала стонать.
Звонок дребезжал теперь уже громоподобно. Казалось, вотвот лопнут уши от
нестерпимого шума, но и сквозь него Лик услышал топот множества ног. А может быть, ему
показалось, но прислушиваться было некогда. Он выскочил из кабины с бешено колотящимся
сердцем. Бежать в дверь было безумием: туда сейчас ворвутся стерегущие, схватят его.
Он стремительно помчался вверх по стене, больно ударился головой о какой-то выступ,
замер. В дверь вбежало несколько асов. Даже в полумраке зала мерцали их красные шейные
знаки. Шестой сектор. Стерегущие.
- Кто это сделал? - закричал один из них. - Ты? - Он вытащил одним рывком
старуху из кабины. Одна нога у нее была высохшая и шея с фиолетовым знаком десятого
сектора, сектора Лика, была кривая.
- Не-ет! - завизжала старуха.
- Как - нет? - грохотал стерегущий. - Как же нет, когда ты сидела без всякого
контакта?
- Я ничего не знаю, я просила машину, да будет благословенно имя ее, чтобы она
разрешила мне умереть, но получила отказ. Я сидела в горе и не могла встать...
- Что-то ты, старуха, юлишь, - подозрительно сказал второй стерегущий, огромного
роста ас с могучей толстой шеей. - Как это так: машина, да будет благословенно имя ее, не
велела тебе, значит, сковыриваться до срока, а ты сидела в горе?
- Он фыркнул. - Врешь ты все, старая. Зачем экран разбила?
- Но я же сидела в этой кабине, - жалобно заскулила старуха, - вы ж можете
проверить! Зачем же мне нужно было бы бежать в другую кабину и чего-то там делать?
Старуха неловко согнула здоровую переднюю ногу и грузно рухнула на пол.
Великан-стерегущий нерешительно почесал голову, осторожно пнул ногой простертое тело:
- Ладно, проверим. Мы вообще проверим, чего это ты о смерти просила, ясно? - Он
засмеялся. - Если все начнут машину о таких пустяках просить, это представляешь, какая
очередища вытянется?
- Ладно болтать! - угрюмо буркнул первый стерегущий. - Тебе бы только зубы
скалить. Послушай, старая, а кто еще был, кроме тебя, в помещении?
- Откуда я знаю? Я вам говорила. Я сидела в своей кабине и просила, чтобы мне
разрешили умереть, сил больше нет...
- Ладно болтать! Сил, видишь ли, нет. Вставай, мы тебя забираем...
- За что, господа стерегущие?
- Там разберутся.
- Я ж вам честно говорю, я...
- Все вы так! - фыркнул великан. - Сама, говоришь, ордер на смерть просила, а теперь
боишься, что тебя арестовывают. Вставай, вставай! Ишь, развалилась!
Он поддел одной ногой старую асу и быстрым, неуловимым движением подбросил ее в
воздух. Старуха испуганно пискнула, но он поймал ее и поставил на ноги.
- Пошли.
Стерегущие еще раз осмотрели зал. Боковые глаза у них были открыты, и головы их от
этого казались прозрачными в полумраке.
Они вышли, и Лик хотел было броситься вниз, к выходу, но страх сковал его. Конечно,
можно было бы успеть сейчас выскочить, пока не пришли другие стерегущие, но его наверняка
узнают. Ведь машина-то точно знает, кто совершил величайшее преступление на Онире -
поднял руку против машины, да будет благословенно имя ее. Вот тебе и благословенно.
Заклинание звучало сейчас насмешкой. Если бы он мог, как старуха, стремиться к смерти... Он
бы тогда не стал спрашивать разрешения. Он бы распустил тогда присоски на ногах и рухнул
вниз, на каменный пол зала.
Он посмотрел вниз. Пол был далеко, и Лик представил, как лежит внизу с размозженной
головой, со сломанными, вывернутыми в суставах ногами. И никто даже не пожалеет его. Кому
он вообще нужен? Никому. Уж подавно ни отцу, ни матери. Он им и живой не нужен, а уж о
мертвом и подавно не вспомнят. Чуна... Чуна... И вдруг остренькая, колючая мысль кольнула
его. Мвшина знала о том, что он хотел стать программистом. Но он же никому никогда не
говорил об этом, кроме Чуны. Значит, она предала его. Он же знает, что никто на Онире не
имеет нрава хотеть. Хотеть может только машина. Только она может хотеть, одна за всех асов,
за мать, отца, Лика, Чуну. Предала, предала... А может, сказала своей матери? Ну и что? То же
самое предательство. Теперь он был уже совсем один в холодном и враждебном мире, совсем
один.
И таким он показался себе маленьким и заброшенным, что вдруг в малую долю секунды
понял кривую старуху, что молила машину о смерти. Как хорошо было бы умереть! И пусть его
никто не вспоминает, кому он нужен? Он зажмурил глаза. Сейчас он отпустит присоски на всех
четырех ногах и рухнет вниз, и серый холодный пол прыгнет навстречу ему. Ну, чего ж он не
падает? Но он не мог упасть, потому что разжать присоски было свыше его сил.
Но так или иначе, сидеть па карнизе здания и ожидать, пока тебя найдут стерегущие, было
глупо. Лик прислушался. Тихо как будто. Он уже напряг было мышцы, как услышал жужжание
платформы. Жужжание стало громче и вдруг стихло у самой двери. Должно быть, платформа
остановилась.
Сейчас войдут. Лик спрыгнул на пол, бросился к выходу и угодил прямо в
великана-стерегущего, который уже был здесь.
- Ты что здесь делаешь? - спросил подозрительно великан.
- Я? Да вот услышал, здесь что-то произошло, вот и заглянул...
- Когда это ты услышал? От кого? - быстро спросил стерегущий. - Ну-ка, отвечай.
Отвечай, я тебе говорю! - повысил он голос.
Смертный ужас объял Лика. Не понимая, что говорит, он забормотал:
- Господин стерегущий, я проходил по улице, дверь была открыта, я услышал голоса,
старушечий голос и еще мужские. Они ссорились...
- Ссорились...
- Они ссорились. Я побежал в лавку, меня мать послала. А на обратном пути снова
проходил мимо. Смотрю - никого... Вот я и зашел. Пустите меня, господин стерегущий.
- Помолчи. Пожалуйста, вот в этой кабине, - кивнул он двум асам с белыми знаками
пятого сектора на шеях, - надо заменить экран.
- Хорошо, сейчас сделаем, стерегущий, - сказал старший из асов.
- Так, парень, значит, ты шел из лавки?
- Да, господин стерегущий.
- За чем же ты ходил?
- За... рационом.
- Где же он? Ага, молчишь? Думаешь, я ничего не понимаю? Я сразу понял, что ты
врешь. Ну-ка, посмотрим сейчас на номер и портрет этого типа, что был в первой кабине.
Сдается мне, что...
- Пустите, пожалуйста, меня мама ждет! - жалобно взмолился Лик.
- Подождет.
- Пустите меня, я вас очень прошу...
Но стерегущий не обращал на мольбы Лика никакого внимания. Он втащил его в кабину,
надавил на кнопку контакта и проговорил:
- Покажите, пожалуйста, портрет аса, который обращался к машине, да будет
благословенно имя ее, перед тем как был разбит экран.
Сейчас покажется его лицо. Стерегущий наклонился вперед, всматриваясь в еще не
вспыхнувший экран, и Лик машинально одной рукой толкнул его в спину, а ту, что держал
стерегущий, резко выдернул. Стерегущий весил, наверное, раза в три больше Лика, но он
меньше всего ожидал сопротивления. Никто на Онире давно уже не сопротивлялся власти, и
асы смотрели на стерегущих с трепетом и почтением.
- Ах ты негодяй! - заревел стерегущий.
Но Лик уже выскочил на улицу. Стерегущий был намного сильнее его, но никто не мог
сравниться с Ликом в скорости.
Он юркнул за угол, проскочил прямо перед носом грузовой платформы, влетел в какой-то
двор и помчался вверх по стене. Мимо проносились окна, а Лик все мчался сквозь чужие
запахи, обрывки разговоров и музыки. Карниз крыши горизонтально выдавался в сторону, и
Лик, уцепившись за него двумя ногами, вдруг почувствовал, что другие две ноги потеряли
опору. Он висел, раскачиваясь, на огромной высоте, и смертное томление охватило его. Еще
несколько секунд - и мышцы его не выдержат, расслабятся против его воли, и он рухнет вниз,
снова пронесется мимо чужих окон, все быстрее и быстрее, пока не шмякнется о серый асфальт
внизу. Нет, нет! Судорожным усилием он подтянулся и перевалился через край. Сердце его
колотилось, ноги дрожали. Он отполз от края крыши и бессильно привалился к антенне.
ГЛАВА 2
Наступил вечер, а вместе с ним пришли и сырые, холодные ветры, которые всегда дуют
по вечерам на Онире. Они мчались по пустым улицам, с злобным посвистом кружили обрывки
бумаги, вздымали тучи пыли.
Лик сидел на чердаке. Здесь было не так ветрено, но все равно сквозняки гуляли по
пыльному низкому помещению, и холод все больше сковывал его тело.
Удивительное дело, только что, совсем недавно, поднял он в слепой ярости контактный
ключ и изо всех сил ударил по экрану, а кажется, что было это бесконечно давно, что
бесконечно давно сидит он на промозглом, холодном чердаке, сидит в темноте, один, никому на
всем свете не нужный. Может, только стерегущим, которые, наверное, все еще ищут его.
Хотелось есть. Лик представил себе полную горячего рациона тарелку, в который мать
добавляла вкусную сушеную траву. Нет, нет, только не думать о еде. И все равно мысли о пище
снова и снова приходили ему в голову, и спазмы в животе становились все мучительнее.
Внезапно Лик услышал какой-то слабый шорох. Он напрягся, готовясь к бегству. Шорох
все приближался. Не похоже, чтобы это был ас, подумал Лик и в ту же секунду услышал
жалобное повизгивание. Опослик коснулся одной из его ног и стал тереться о нее.
Такой же бездомный, как я, подумал Лик и поднял опослика. Опослик был худ и почти
ничего не весил. Лик посадил его себе на грудь, и опослик, перебирая всеми своими шестью
лапками, пополз вверх и лизнул его в шею. Его тонкий раздвоенный язычок был мокрый и
холодный, и Лик вздрогнул.
Посвист ветра на улице начал стихать. Теперь до рассвета дуть больше не будет. Что же
делать? Сидеть здесь и ждать, пока замерзнешь или умрешь с голоду? А что, интересно,
случилось бы потом? Вот его находят стерегущие. "Смотрите, - говорит тот здоровяк, - да
это же Лик Карк, тот, что разбил экран. Совсем мертвый. О милосердная машина, он же ничего
не весит. Высох совершенно..." Нет, пожалуй, он раньше замерзнет. Окоченеет, отвердеет, и
даже чердачные опослики будут пугаться странного неподвижного аса...
Но пока что было холодно. Холод проникал до самых глубин его тела и заставлял мелко
дрожать. Что угодно, только не сидеть здесь. Лик снял с себя опослика, и тот обиженно
заверещал. Что делать, зверек, прости меня, ничем не могу тебе помочь, я такой же, как ты.
Лик попробовал присесть несколько раз, чтобы убедиться, держат ли его еще ноги, и
начал осторожно пробираться к выходу на крыше. Он не ошибся: ветер уже улегся, и было
совсем тихо.
Интересно, устроили ли стерегущие засаду дома? Конечно, скорее всего его уже давно там
поджидают, да что ему там делать? Мать сама выгнала бы его на улицу, узнай она, что он
совершил куда менее серьезное преступление.
Он бесшумно бежал по крышам, освещенным тремя лунами Онира, бежал быстро, чтобы
хоть немножко согреться. Ему казалось, что он бежит просто так, но вдруг он понял, что
находится на крыше дома Чуны. Интересно, спит ли уже она?
Он выполз на стену. Она была в густой черной тени, и лишь несколько окон ярко
светились. Он подкрался к первому освещенному окну и услышал мужской голос:
- Если ты мне еще раз скажешь, что рациона тебе мало, я у тебя, подлеца, все ноги
повыдергаю, понял?
"Наверное, отец сыну", - подумал Лик.
- Но я хочу есть, - жалобно заскулил детский голос.
- Тише, - зашипел женский голос, - еще соседи услышат! Представляешь, что о нас
подумает машина, да будет благословенно имя ее, если нам не хватает рациона, заработанного
для нас ею в ее бесконечном милосердии...
Везде одно и то же, подумал Лик. Грызутся и ругаются, трясутся перед машиной и дрожат
за свои секторы... Еще одно освещенное окно. Он услышал тонкий голосок Чуны, и сердце его
забилось.
- Не верю я, чтобы он разбил экран, - сказала Чуна, - Он такой хороший...
- Хороший! - иронически повторил женский голос. Должно быть, ее мать. - Как он
может быть хорошим, если он сказал, что хочет быть программистом? Я уж не говорю о том,
что этот маленький грязный звереныш и программист - совершенно несовместимые понятия.
Самое отвратительное то, что он хочет, понимаешь - хочет! Подумай только о непристойности
и бесстыдстве любого желания, как будто у нас нет машины, да будет благословенно имя ее,
которая в своем бесконечном милосердии рассчитывает, что каждому из нас лучше всего. Как
будто он может лучше знать, что ему больше всего подходит. Нет, Чуна, я нисколько не
удивлена случившимся. От человека, который хочет, можно ожидать всего. Ты согласна?
- Я не знаю, мама. Я знаю, что мне грустно и я все время думаю о нем. Где он сейчас?
- Где он может быть? У стерегущих, где же он еще может быть? Давай-ка, кстати,
послушаем машинные новости, мы и так пропустили начало.
Послышался щелчок, и машинный голос торжественно сказал:
- Лик Карк, ас десятого сектора, разбивший вчера экран в храме контакта между
девятым и десятым секторами, задержан нашими бдительными стерегущими. Как и всегда, им
понадобилось всего несколько часов, чтобы задержать опасного преступника...
- Видишь? - сказал женский голос, приглушив машинные новости. - Я ж тебе
говорила...
- И что же с ним будет?
- Не знаю, но думаю, что в очередную метаморфозу его сделают буллом и переведут в
пятнадцатый сектор.
- Но это же ужасно, мама! Буллы такие страшные... они же животные...
- А разбить экран не страшно? А хотеть не страшно? Ты только представь на
секундочку, что стало бы с Ониром, если бы каждый стал хотеть! Один хочет того, другой
этого, третий еще чего-нибудь. Это же был бы хаос, страшный мир, в котором нельзя было бы
жить. Все довольство, все счастье исчезло бы в этом безумстве всеобщего желания! Подумай
сама, ты же у меня умная асочка, может ас быть счастливым, если он чегонибудь хочет? Ведь
хотеть можно только того, чего у тебя нет, а это значит, что ты несчастен. Вот нас перевели из
восьмого сектора в девятый. Ты, может быть, думаешь, что папа и я очень хотим вернуться
обратно? Ничего подобного. Раз машина, да будет благословенно имя ее, это сделала, значит,
она считает, что так лучше для нас. Кто может это лучше знать: мы, простые асы, или машина,
да будет благословенно имя ее?
- Ты так убедительно говоришь, мамочка! Ты у меня такая умная... И все-таки мне
грустно...
- А вот это уже нехорошо с твоей стороны. Сегодня был прекрасный день. Когда ты
рассказала, что этот Лик Карк хочет быть программистом, я тут же поделилась с отцом, а отец
передал машине, да будет благословенно имя ее. Отцу это, безусловно, зачтется. Он уверен, что
это ускорит наше возвращение в восьмой сектор.
- Но ты же говорила, что хотеть преступно. А сама стремишься в восьмой сектор...
- Ничего подобного, асочка. Я просто констатирую факт, не более. И давай спать. И не
думай, пожалуйста, об этом преступнике.
- Ты говоришь, они сделают его буллом?
- Не знаю, заслуживает ли он и этой чести. Хоть они полуживотные-полуасы, но
все-таки имеют свой сектор...
Лику показалось, что он услышал всхлипывание. И тут же его заглушил женский голос:
- Спи, спи, асочка...
Свет в окне давно погас, а Лик все стоял на стене, головой вниз, и глядел в густую
темноту двора. Как же так, думал он, никто его не поймал, а машина объявляет в новостях, что
он пойман. Ну, если бы это сказала Чунина мать, это было бы понятно: старуха брешет, как и
его мать, как все. Но ведь машина-то не врет. Она - источник всего лучшего на Онире,
дарователь равенства, справедливости, носитель высшего разума. Как же она может врать?
А может, он действительно уже схвачен стерегущими, только сам не знает об этом? Он
огляделся. Луны сдвинулись за то время, что он находился у Чуниного окна, и верхняя часть
стены мерцала уже синим лунным светом. Да нет, никого не видно. Как же это так? А может, он
потерял разум и ничего не понимает? Он вспомнил, как в прошлом году в соседнем классе один
ученик сошел с ума. Он бежал по коридору и вопил, что машина ничего не знает и не понимает,
а ему все открылось. И все в ужасе отшатывались от него, а он бежал по коридору, и, когда
наперерез ему кинулись учителя, он страшно вскрикнул, бросился в закрытое окно, пробил
стекло и упал вниз.
Лик долго еще слышал по ночам этот крик. Снова и снова сумасшедший томительно
медленно бросался в окно, с сочным хрустом рассыпались стекла, и он летел вниз, взмахнув
ногой. Вот эту ногу, которая очерчивала в воздухе бесцельный полукруг, не встречая опоры,
тоже запомнил Лик. Странно, сколько времени мог он видеть эту ногу? Ну, какую-то
ничтожную долю секунды, а запомнил сцену во всех подробностях. Страшный взмах ноги, в
ушах еще звенят осколки стекол, а боковые глаза фиксируют перекошенные лица учителей, с
топотом мчащихся с обеих сторон к месту происшествия.
Луны поднялись еще выше, и, чтобы не оказаться на свету, Лик медленно опустился.
Теперь, когда ветер улегся, было не так холодно, но еще больше хотелось есть.
Внезапно он замер. Прямо из открытого, но неосвещенного окна на него смотрело
страшное морщинистое лицо, которое он уже где-то видел. Да это ведь та старуха, что просила
машину о смерти. Старуха неподвижно сидела у окна и смотрела на него. Она, казалось, узнала
его, потому что нисколько не удивилась и кивнула ему на подоконник.
Из окна тянуло запахом жилья, теплом, и, прежде чем он успел сообразить, что делает,
Лик уже скользнул в окно.
Старуха, ковыляя, отошла от окна, закрыла его и тихонько спросила:
- Есть хочешь?
Лик молча кивнул.
- Сейчас, погоди.
Припадая на скрюченную ногу, старуха бесшумно двигалась по комнатке, и Лику
показалось, что он слышит тихое хихиканье.
- Нeq \o (а;ґ), ешь, - сказала старуха, - осторожнее в темноте. Разберешь, где тарелка?
- Спасибо, - прошептал Лик. Он не успел даже сообразить, что есть, потому что
тарелка была уже пуста.
- Проголодался, - пробормотала старуха и снова хихикнула.
- А чего вы смеетесь?
- Значит, задержали тебя стерегущие. Сама по новостям слышала.
- И я тоже, - сказал Лик. - Слушал и ушам своим не еерил...
- Это хорошо. Когда ас перестает верить своим ушам да глазам, это хорошо.
- Это почему же?
- Не понимаешь - и хорошо.
Странно как она говорит... Лик чувствовал физическое отвращение к старухе, к ее
морщинистому лицу, едва различимому в темноте, но дополненному в воображении Лика
сценой в храме контакта, к скрюченной высохшей ноге, и вместе с тем благодарность за кров и
пищу, за блаженные мгновения, когда можно было не озираться по сторонам, расслабиться.
- Вырастешь - тогда, может, поймешь. А может, и нет. Хотя ты вряд ли вырастешь...
- Почему?
- Как - почему? Да потому, что поймают тебя, куда ты денешься? Кто тебя держать
станет, если за это сам знаешь, что мо
...Закладка в соц.сетях
