Жанр: Научная фантастика
Полная переделка
...а. Они... они все время разговаривают с нами. Это очень странно...
ведь мы почти никогда не разговариваем друг с другом просто так... без цели... А Петя... он
все время говорит нам какие-то необязательные слова... Но их интересно слушать. Знаете, что я
вспомнила... нет, не вспомнила, а услышала, когда разговаривала с вами?
- Что? - спросил Александр Яковлевич.
- "Мо-лод-цы!" Я не знаю, кто такие молодцы, но мне почему-то было приятно
услышать эти слова.
Иван Андреевич почувствовал, что что-то мешает ему смотреть на девочку, и понял, что
это, наверное, слезинки, набухшие на глазах.
Может быть, он был неправ. Может быть, правы те, что меньше осторожничают и
выжидают. Может быть, прав этот старый аптекарь, который хотел сойти с дистанции.
Стар стал, стар. Жизнь обогнала. А ведь и он мог дать оххрам свою память. Мог. И было
бы в ней кое-что и поинтересней, чем Петр Данилыч с его перекрученными пословицами и
поговорками и Верка со стройными ножками. Мог - и не дал. Не сообразил. В голову не
приходило. Ждал указаний. А мимо проле-тают поезда... Павел, Пашка - сосунок, в сущности,
еще, университетское молоко на губах не обсохло, а напялил на себя поле. Не думал, не
размышлял, не взвешивал...
Как же жить дальше? Ведь неважно же, черт возьми, где ты живешь, в Приозерном, в
Москве или на Оххре, от себя-то не ускачешь. Строил, строил, казалось - выстроил. Зла
людям не делал, помогал, когда мог, не шустрил... Ну, положим, подшустривал иногда... Ведь
вспомни, как Пашку отчитывал за ненаписанный фельетон, потому что Сергей Ферапонтович
сказал ему и о суевериях. Суеверия! Хороши суеверия, из-за которых стоит он сейчас на
неведомой планете, стоит под голубыми двумя солнцами, стоит своим двойником без
внутренностей и без сердца, а сердце болит, потому что проводит он сейчас переучет
душевного своего имущества и обнаруживается недостача. А мимо пролетают поезда...
- Вы сказали, - тихо произнес Александр Яковлевич, обращаясь к девчушке, словно она
прислушивалась к голосу Петра Даниловича, который вполне мог бы крикнуть ей:
"Молод-цы!" - Вы сказали, что изменилась и Татьяна Владимировна.
- Да, - кивнула девчушка печально.
- И какая она теперь?
- Она... тихая... Она больше не кричит...
- А оххры? Я хочу спросить, выключил ли кто-нибудь из группы после этого поле?
- Нет, никто.
- Мы хотели поговорить с ней... Мы шли, чтобы ссориться с ней. И вы не пустили нас.
Наверное, правильно. Но сейчас мы хотим помочь ей. Ей нужна помощь. Необходимо, чтобы
она не оставалась наедине со своим Чубуковым...
Девчушка испытующе посмотрела на Александра Яковлевича, и ему почудилось, что
кто-то осторожно перебирает мягкими пальцами его мысли, мягко, плавно, словно течение
ручейка - водоросли.
Девчушка повернулась к Ивану Андреевичу, и тот совсем по-детски недоуменно сморщил
лоб.
- Хорошо, - кивнула девчушка. - Мы договорились никого не пускать в нашу группу,
но мне кажется, что Петя сейчас крикнет мне: "Мо-лод-цы! Шай-бу!" - Она застыла,
зажмурила глаза и через несколько секунд расплылась в улыбке. - Так и есть. Идите.
ГЛАВА 8
Тук-тук-тук-тук... Кто еще там может быть? Павел открыл дверь. В двери стояла Надя.
Именно такая, какой он часто представлял себе ее: губы полуоткрыты в улыбке, в зеленых
глазах маленькие темные бесенята прыгают.
- Надя?
- Как это вы меня узнали, Павел Аристархович? - Надя изумленно раскинула руки
ладошками кверху. - Я уж думала, вы меня забыли...
- Нет, как же... я вас не могу забыть, - пробормотал Павел.
Удивительное дело: каждый раз, когда он разговаривал с этой девочкой, он чувствовал
себя совершенно растерянным, смущался и конфузился.
- Не можете... Прямо - не можете. Так я вам и поверила! Только смеетесь надо мной...
Чуть обветренные Надины губы начали подрагивать - вот-вот рассмеется, а Павел
почувствовал, что не может отвести от них взгляд. Нижняя полная губка слегка выдавалась
вперед, отчего казалось, что Надя поддразнивает его.
- Надя, - сказал Павел, и голос его был совершенно чужим, непохожим, - я... рад, что
вы пришли...
Привычная уже печаль, принесенная ему полем, истончалась, становилась невесомой,
переставала давить на него. Только раскрыть руки и сжать ее в объятиях, спрятать лицо в
овсяной копне и ощущать ее тело, прижатое к твоему... Только раскрыть руки. Она сама
сделает шаг навстречу... Как она смотрит, не в глаза, а как-то между ними, в переносицу, и
взгляд этот вытаивает из него печаль последних дней...
Уходит, сворачивается необъятный горизонт, открывшийся его внутреннему взору вместе
с полем. Сужается безбрежный мир, в котором ты - невообразимо малая пылинка.
Расплывается, уходит клочьями тумана беспощадное знание. Приглушается мерный гул рек
времени. Раскрыть только руки - и запахнет прокаленным июльским солнцем песком
приозерского пляжа, влажной прохладной кожей, дымком костра...
Ну же, смелее... Но Сергей... Ну и что же, он только мальчик. Пятнадцатилетний
мальчик, и больше ничего. И с каких это пор в таких делах следует думать о других? Кто
знает... И все-таки не раскрывались его руки, как он ни приказывал им.
- Что это вы такой...
- Какой? - спросил Павел и почувствовал, что краснеет. "Чепуха, как я могу
покраснеть, - тут же подумал он, - это же невозможно..."
- Такой... глупый вид у вас. - Надя фыркнула и сразу же закусила нижней губкой
верхнюю, чтобы не расхохотаться. - И почему вы на меня так смотрите?
- Как?
О боже, простонал мысленно Павел, стоило очутиться собственным двойником на Оххре,
стоило получить поле и приобщиться к древней мудрости оххров, чтобы вести самый
идиотский на свете разговор и мычать влюбленным кретином!
- Так... На мои губы... Как будто вы хотите меня поцеловать. Вы такой серьезный
человек и Сережа... - При слове "Сережа" она вдруг недоуменно нахмурилась, потом пожала
плечами. - Даже не верится, что у вас может быть такое желание. А может, я ошибаюсь?
Маленькие темные бесенята в ее зеленых глазах прыгали, подсмеивались над ним.
- Н-н-нет, - промычал Павел и зажмурился.
- Почему вы зажмурились? - Надя играла с ним в кошки-мышки и получала от игры
явное удовольствие.
- Я? Зажмурился?
- А я знаю. Вы меня просто боитесь, вот и все. Струсили, чего тут говорить. А я вот -
нет.
С этими словами она сделала шаг к Павлу, обняла его за шею и прижала свои губы к его
губам. Они были точно такие, какими он их представлял: горячие и чуть шершавые.
Он целовал и целовал ее, пока она наконец не оттолкнула его.
- А я думала, - сказала она, - что вы тихоня, даже целоваться не умеете...
- Спасибо, что вы пришли, Надя...
- Пришла? - Надя недоуменно наморщила лоб. - Пришла? Странно! Вот вы сказали
"пришла", а я даже не помню, как очутилась у вас... Помню, как мы с Сережкой разговаривали
с Пингвином, Сусликом и еще двумя оххрами... Они к нам теперь все время ходят. А потом
сразу у вас очутилась. Сережка меня, наверное, ищет... Ничего, поищет, - улыбнулась она и
быстрым движением головы перебросила свои волосы через плечо. - А это кто у вас?
Павел повернулся и увидел маленькую желтую птицу, похожую на цыпленка. Цыпленок
вошел через неплотно закрытую дверь и теперь бродил по полу, тыкал коротким клювиком.
Павел машинально развернул свое поле, чтобы узнать, кто перед ним. Но поле не встретило
другого поля. Перед ним был не оххр.
Птица захлопала крыльями, попыталась взлететь, но не смогла, и Павел увидел, что это
скорее не цыпленок, а что-то среднее между синичкой и цыпленком. Синичка и Надя, Надя и
синичка. И вдруг Павел понял. Если он не ошибся, Мартыныч должен быть где-то поблизости.
Он повернул поле к Наде. Так и есть. Он коснулся поля Мартыныча. Вот тебе и Надя.
- Ты хотел сделать мне подарок? - спросил он полем.
- Да, - ответил Мартыныч. - Больше я ничего не мог сделать.
- Ты сделал мне другой подарок.
- Какой?
- То, что ты не выключил поле.
- Теперь, когда я знаю, что тебе это неприятно, я никогда не сделаю этого.
- Спасибо. А как же ты сделал Надю? - Он спохватился, что сказал это не полем, а
обычно, вслух, но было уже поздно.
- Как это "сделал Надю"? - спросила Надя. - Меня никто не делал.
- Я пошел к Сергею и Наде. - Теперь это говорила уже не Надя, а Мартыныч. - К ним
ходит много оххров, потому что они проповедуют любовь.
- Мы? Проповедуем? Любовь? Что это вы говорите? Не понимаю. - Надя от
негодования перебросила волосы с такой силой, что они хлопнули ее по груди.
Надя снова стала Мартынычем:
- И Пингвин и Суслик рассказали, что вы очень интересно рассказываете про чувство, о
котором никогда не слыхал ни один оххр. Мы много странствовали но Вселенной, особенно
раньше, когда это еще было нам интересно. Мы видели разные разумные существа, разные
обычаи, но ни в одной цивилизации не встречали ничего столь же абсурдного и интересного.
- Гм... смелое заявление, - пробормотал Павел.
- Я пришел к Сергею и Наде, потому что видел Надю в мыслях Павла. Я долго
перебирал ее...
- Перебирал? - спросила Надя.
Светловолосая юная красавица говорила то за себя, то за Мартыныча, и Павел улыбнулся.
Отличный эстрадный номер чревовещания.
- Изучал. И вот...
- Значит, я там осталась, с Сережей?
- Да, ты - точная копия.
- Копия с копии, - фыркнула Надя.
- Но копия замечательная.
- Правда? - спросила Надя.
- Ты меня не обманываешь? - спросил Мартыныч.
- Нет, я вас обоих не обманываю...
Копия с копии. Копия с копии копии. Зеркальный мир открывался перед мысленным
взором Павла, зеркала, отражающиеся друг в друге и уходящие в дымку бесконечности. Мир,
населенный Надями. Тысячами, миллионами Надь с теплыми шершавыми губами. О господи,
что же с ней делать?
- Что вы чувствуете, Наденька? - спросил Павел.
- Ничего особенного. Я даже успокоилась теперь. Мне жалко было немножко Сережку.
Он бы, глупый, с ума сошел, если бы я ушла. - Она пожала плечами. - И зря, между прочим,
потому что жить с такой идиоткой... я бы точно не стала...
- Что же с вами делать?
- Ничего особенного, оставить меня...
- Как оставить?
- Так, самым обыкновенным образом. И не смотрите на меня с таким ужасом,
пожалуйста, - Надя дернула головой, и волосы шмякнули ее по спине, - я вовсе не собираюсь
оставаться у вас.
- Но куда вы пойдете? Не забывайте, что вы не только Надя. В вас также живет
Мартыныч.
- Мартыныч? Не очень-то это прилично для чужого человека залезть...
- Но это скорее вы к нему...
- Я не просилась, это он...
- Я думаю, он примет скоро свое привычное обличье и вы просто... исчезнете...
- Я? Исчезну? Как бы не так! Нет уж, фигушки, создал он меня - пусть теперь и
отвечает. Не исчезну ему назло! Нашли дурочку! Как же! Хочу домой...
- Домой?
- Ну конечно, домой. К Сереже.
- Но там же есть уже Надя. Боюсь, что двух Надь в одном месте будет многовато. С
вашим характером...
- Наверное, так. Я себя действительно долго не выношу. Сумасшедшая девка, как
говорит мама, - сказала Надя, успокаиваясь.
- Это вы уже кокетничаете.
- Наверное. О, у меня идея! Мартыныч, а что, если я буду жить у вас?
- У меня? - сказала Надя голосом Мартыныча. - Как это - у меня? У меня же ничего
нет. У нас нет домов, потому что они нам не нужны. И потом, мы - это же...
- Как хотите, - Надя опять повысила голос, - или делитесь и родите меня, или...
- С удовольствием!
- Надо будет только предупредить Первую Надю, чтобы не было никаких
недоразумений...
- Таня, - тихонько позвал Александр Яковлевич.
- Что? - не поднимая головы, спросила Татьяна. Она лежала на кровати, повернувшись
к стене.
- Это я, Александр Яковлевич.
- Я узнала, - сказала Татьяна, и голос ее прозвучал тускло.
- Я все знаю... О том, что вы сделали... Отдали... - Александр Яковлевич прерывисто
вздохнул и продолжал: - Иван Андреевич и я... Я, конечно, слабый и никчемный старик...
- Хватит вам, Александр Яковлевич, на себя наговаривать. Слабый, никчемный...
Скажете тоже! Вас вон весь город как уважает, и аптека ваша лучше, чем в области.
Татьяна прерывисто вздохнула. Она лежала, отвернувшись к стенке, со слегка
подогнутыми ногами и казалась маленькой обиженной девочкой. И Александр Яковлевич вдруг
почувствовал такой взрыв нежности к этому опустошенному существу, что она начала теснить
грудь - вот-вот вырвется наружу. Нужно было бы, наверное, найти сейчас какие-то
необыкновенные слова, чтобы передать ей эту нежность, чтобы она ощутила ее тепло, но где,
где найти их? И губы его прошептали:
- Танечка!..
Ему показалось, что Танины плечи несколько раз вздрогнули. Он попытался представить
себе ее одиночество, но не мог. Он не мог даже представить себе, чтобы он не помнил своей
комнаты, каморки в аптеке, лица всех сотрудников, от кассирши, старушки Галины
Игнатьевны, которая считает на счетах даже тогда, когда ее просят выбить пять копеек и
протягивают десятикопеечную монетку, до накрахмаленной и надменной Серафимы
Григорьевны, которая работает через день в оптике и смотрит на всех остальных свысока. Даже
без них он не мог представить себя, а Таня отдала мужа и дочь.
Александр Яковлевич протянул руку и положил осторожно на Танино плечо. Плечо чуть
заметно вздрогнуло. Боже, вдруг пронеслось у Александра Яковлевича в голове, какая у меня
старая рука! Кожа сухая, морщинистая, как у ящерицы, и эти пятна пигментации. А ведь можно
было сделать себе новую кожу, упругую и блестящую, надо только захотеть. Ему и в голову это
даже не приходило раньше. Наверное, это и есть настоящая старость, когда тебе уже не хочется
быть молодым. Но сейчас Александру Яковлевичу очень хотелось быть молодым, и он
стыдился пятнистой, морщинистой руки на Танином плече.
Осторожно, бесконечно медленно он сдвинул руку и погладил замершее плечо. И нитка,
втрое скрученная, не скоро порвется.
- Танечка, - сказал он и ощутил на губах непривычную малость и нежность имени, - я
знаю, вы отдали самое дорогое, что у вас было. Если бы у меня были самые лучшие в мире
воспоминания, я бы обязательно поделился ими с вами, я бы с радостью отдал их вам...
Но что ей сказать? В голову, как назло, лезла всяческая чепуха вроде того, что в аптеке
практически нет подсобных помещений и, когда привозят тюки с ватой, повернуться
совершенно невозможно. Или что не очень давно он получил взятку. Привез одной старушке из
области новое венгерское лекарство от паркинсоновской болезни, и ее сын презентовал ему
индийский чай в большой жестянке, на которой был изображен Тадж-Махал. Конечно, надо
было жестянку вернуть, но благодарили его с такой искренностью, хотя никакое лекарство, по
всей видимости, старушке уже не поможет, и так он любил чай, что оставил жестянку у себя.
Ну что он за человек, что у него за жизнь, если нечего вспомнить и нечем поделиться!
Даже дочь и внучку не смог удержать он. Ни в жизни, ни в памяти. Отдалились, ушли, по два
письма в год в полстранички - все, что осталось... Прошла, прошелестела жизнь незаметно. И
вот сидит он на кровати у женщины, скорбно отвернувшейся к стене, и беспомощно
поглаживает ей плечо своей старой, морщинистой рукой с некрасивыми пятнами пигментации.
А может быть, не так уж и незаметно? Ведь честно жил, чисто, для людей, ничего не
нажил - все на виду, без забора... И вот теперь, в самом уже конце, наградила его за что-то
судьба зарядом нежности, что распирает его изнутри, тянется к Татьяне. А может, и
действительно не так уж он ничтожен, каким привык считать себя? Ну, не был он героем, но не
всем же быть героями, кому-то и в аптеке работать надо...
В дверь тихонько постучали, и в комнату вошел Старик. Он кивнул Александру
Яковлевичу и сказал Татьяне Владимировне:
- Впервые за долгое-долгое время мы решили сложить нового оххра. В вашу честь. Вас
ждут. Татьяна...
- Как это - сложить нового оххра? - удивился Александр Яковлевич.
- У вас дети рождаются, у нас по-другому. Когда мы чувствуем, что нам нужны новые
оххры, мы собираемся по двадцать-тридцать оххров вместе. К этому времени на
преобразователе уже изготовлен прообраз будущего оххра. Это еще не оххр, это лишь его тело.
Дальнейшее вы сейчас увидите. Пойдемте, Татьяна, - мягко и настойчиво сказал он.
- Хорошо, - вдруг сказала Татьяна и села. Лицо ее осунулось и глаза были пусты.
Они вышли на улицу.
- Начнем, - тихо сказал Старик и встал в круг, образованный оххрами.
В центре круга на земле лежал похожий на плоский камень предмет. Старик
почувствовал, как напрягаются поля его друзей, и сам сосредоточил свои усилия на центре
круга. Поля напряглись, как струны, и тихо вибрировали. Гудение становилось все громче и
громче, пока не превратилось в музыку. Пора было отдавать частицу себя. Музыка набирала
силу, росла, и в такт ей поля собравшихся в круг несли жизнь тому, кто еще не начал мыслить.
Давно уже не собирались в круг оххры. Зачем давать жизнь кому-то, когда и своя давно
уже потеряла смысл? Больше оххром, меньше - какое это имело значение? Реки времени
неудержимы, и всё, кроме них, - призрак.
Но теперь появилась надежда, и собравшиеся в круг в едином мощном усилии оторвали от
своих полей частицу и отдали тому, кто еще не начал мыслить.
И предмет в центре шевельнулся, и все в круге почувствовали рождение нового оххра.
В этот момент к Татьяне Владимировне подошла тихонько девчушка с двумя торчащими
косичками и сказала:
- Новый преобразователь заметил появление постороннего предмета вблизи Оххра.
Предмет замедляет скорость полета, это скорей всего корабль...
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Лик увидел ее в первый раз за месяц до своей очередной метаморфозы. Она медленно
опускалась по стене дома. Может быть, Лик и не обратил бы на нее внимания - мало ли кто
спускается или поднимается по стене, - но она делала такие мелкие пугливые шажочки, так
неуверенно замирала перед каждой щелью в камне, что он остановился и стал смотреть на
незнакомую асу. Аса в конце концов все-таки спустилась на тротуар, по очереди почистила
каждую из четырех своих ножек и собралась было уже идти, но заметила, что на нее смотрят.
- Почему вы на меня так смотрите? - спросила она Лика. - Это нехорошо, это
невежливо.
- Почему невежливо? - спросил Лик.
Странная какая-то аса, подумал он. Гм! Невежливо, скажите пожалуйста!.. Манеры -
словно из какого-нибудь пятого сектора, а у самой на шее знак девятого сектора, всего на
сектор выше, чем у него.
- Потому что смотреть на незнакомого аса, не будучи представленным, невежливо, -
рассудительно сказала аса. - Разве вы не знали этого?
- Слышал, - буркнул Лик.
Конечно, в школе им говорили об этом, но кто в десятом секторе думал о хороших
манерах?
- Разрешите, пожалуйста, я пройду, - сказала аса и посмотрела на Лика.
Передние глаза у нее были большие, влажные, и Лику показалось, что она задержала
взгляд на нем дольше, чем нужно было.
- А вы здесь живете? - спросил он. Почему-то ему не хотелось, чтобы эта чистенькая,
стройная аса с забавным разговором ушла просто так.
Аса опустила свою крошечную головку и тихо прошептала:
- Да. Нас только что перевели в девятый сектор. Но раньше мы были в восьмом. Папа
надеялся, что в очередную метаморфозу его переведут в седьмой, а получилось... - она
глубоко вздохнула, - а получилось совсем наоборот...
- А чего, - сказал Лик, - девятый сектор ничего. Мы вот десятый и тоже живы. - Это
были слова матери, и Лик подумал, что даже произнес их с той же интонацией, что мать,
- Десятый? - спросила аса и посмотрела на кольцо со знаком на шее Лика. - А я даже
не знала, что этот фиолетовый цвет означает десятый сектор.
- Неужели никогда не видели? - насмешливо спросил Лик.
Тоненькая аса вызывала в нем одновременно и желание позлить ее, и стремление
защитить. Ножки как проволочки, прямо покачивается на них от ветерка. Как она на них но
стене лазит...
- Нет, - покачала головкой аса, нашем секторе никогда не было асов десятого сектора...
Она это и печально вздохнула. - Я сказала "в нашем", потому что никак еще не могу
привыкнуть, что мы живем теперь в девятом секторе. Тут даже стены другие. Я, знаете, думала,
что никогда не сползу вниз, такие ужасные трещины в камне. У нас в восьмом секторе камень
на стенах гладкий... Вот видите, опять я сказала "у нас в восьмом секторе"... Никак не
привыкну. А мама уже третий день ничего не ест, все молчит. Я сначала думала, что это из-за
нового, непривычного рациона, а потом поняла: она расстроена. А Нана говорит, что при
очередной метаморфозе его обязательно вернут в восьмой сектор или даже сразу переведут в
седьмой. Нана говорит, что такие случаи бывали, когда машина, да будет благословенно ее имя,
переводила сразу через сектор. Вы слышали об этом? Она доверчиво посмотрела на Лика
своими большущими передними глазами.
- Прямо! Так она возьмет и перейдет через сектор! Жди такого от машины!
- Ой! - испуганно пискнула аса. - Разве можно так?
- Чего можно? - спросил Лик.
- Когда упоминаешь машину, надо обязательно говорить: "да будет благословенно имя
ее". Вас разве не учили?
- Мало ли чему учили! - Лик презрительно фыркнул. - Чего там...
- Надо говорить не "чего", а "что", назидательно сказала аса. - Вы так говорите, будто
не хотите подняться в следующий сектор.
Аса снова принялась чистить ножки, потирая их одну о другую. Она посмотрела на
шейное кольцо Лика, потом подняла взгляд, и Лика снова поразило влажное мерцание ее
передних глаз. И тут то он брякнул фразу, которую вовсе не собирался произносить. У него и в
голове такого никогда не было, даже во сне не видел. А тут вдруг возьми да и скажи фразу,
которая, как он потом понял, перевернула всю его жизнь.
- Чего мне секторы, - выпалил он и раздул шею так, что кольцо со знаком врезалось в
нее, - я буду программистом! Да, а может быть, даже великим программистом! Или
смотрителем.
- Ой, - пискнула аса, - я никогда не видела живого программиста!.. - Она подумала
немножко и протянула Лику руку; рука была такая же тоненькая, как и ножки. Меня зовут
Чуна. А то мы так долго разговариваем, а разговаривать с незнакомыми нехорошо, это
невежливо. А вас как зовут?
- Лик.
Он усмехнулся мысленно. У них в секторе не было ни одной такой воспитанной асы. От
другой еды они там, что ли, другие? Он слышал, что в каждом секторе полагается особая еда,
но даже не представлял, какая еще может быть еда, кроме того рациона, к которому привык в
своем десятом секторе.
Он посмотрел на Чуну. Наверняка будут над ней смеяться. Ну, пусть только попробуют,
он им покажет, ноги повыдирает...
И тут он сказал вторую фразу, которая тоже в огромной степени предопределила его
судьбу. Тогда, разумеется, он этого не знал. Он просто сказал то, что ему захотелось сказать. А
захотелось ему сказать вот что:
- А знаешь, Чуна, давай... встречаться...
Чуна кокетливо склонила головку набок.
- Я не знаю, - протянула она.
- А кто же знает? - настойчиво спросил Лик. - Машина, может, знает?
Он произнес последнюю фразу насмешливо. Он не хотел злить Чуну, он просто забыл про
ее воспитанность. Она опять вздрогнула, слабо улыбнулась и прошептала:
- Да будет благословенно имя ее... Знаете, - добавила она и серьезно посмотрела на
Лика, - если вы не возражаете, я буду говорить это каждый раз, когда вы упомянете ее.
Хорошо? Так мне как-то спокойнее.
- Значит, будем встречаться? - спросил Лик и подумал, что говорит как-то грубо и
неинтересно.
Надо было бы пошутить, быть уверенным, легким, обаятельным, а он заладил одно и то
же: будем встречаться, будем встречаться. Прямо как какой-нибудь булл из пятнадцатого
сектора, который, как известно, и говорить-то толком не умеет, а только мычит.
- Я бы с удовольствием встречалась с вами, - улыбнулась Чуна, - но... я не знаю, вы
ведь из десятого сектора, а я из девятого... Мама говорила, что встречаться с асами из другого
сектора нехорошо, невежливо. Что это значит ставить под сомнение мудрость машины, да
будет благословенно имя ее, которая дает всем нам заслуженный нами сектор.
- Но ведь девятый и десятый секторы совсем близко друг от друга, - настаивал Лик. Он
сам не понимал, почему уговаривает эту тонконогую асу, вместо того чтобы быстро взбежать
вверх по ближайшей стене и бросить в нее куском штукатурки.
- Вон мой дом, он даже виден отсюда.
- Я спрошу у мамы, - сказала Чуна неуверенно.
- И потом, я буду программистом! Или главным смотрителем. А главному смотрителю
плевать на все секторы, потому что он вхож к самой машине!
- Да будет благословенно имя ее, - вздохнула Чуна.
- Так будем встречаться?
- Вы мне нравитесь, - сказала Чуна. - И я никогда не видела аса, который собирался
бы стать программистом или смотрителем. До свидания, Лик.
Она быстро скользнула за угол, а Лик остался стоять. Он еще долго стоял у старого дома
на углу между девятым и десятым секторами. Никогда еще в жизни не чувствовал он себя так
странно: ему было и весело, и грустно, и сжималось отчего-то сердце.
- Мам, - сказал он через несколько дней после встречи, - а могут встречаться асы из
разных секторов?
Мать отодвинула доску, на которой мелко резала травы, чтобы высушить потом их,
подняла медленно голову и посмотрела на сына. Передние ее глаза были совсем не такие, как у
Чуны. У Чуны они были большие и влажные, словно только что умытые, а у матери совсем
сухие.
- А что?
- Да так...
- Врешь, - уверенно сказала мать.
- Да почему...
- Да потому, что врешь. Ты всегда врешь. Хорошо еще, что машине не врал, а то б
сейчас сам знаешь кем был...
Лик содрогнулся. Если ас пытался врать машине, то при очередной метаморфозе ему
предписывался рацион пятнадцатого сектора. Чем уж там их кормят, не знал никто, но только
они быстро превращались в буллов, животных, которые только то и могут, что мычать да
делать самую простую и грязную работу. Нет, лучше не врать машине, да будет благословенно
имя ее.
- Ну, что молчишь? - спросила мать. - Опять какую-нибудь глупость в голову свою
вбил непутевую? А? У других дети как дети, учатся, стараются, а у тебя на носу метаморфоза, а
ты шляешься по стенам, засматриваешь в чужие окна и задаешь всякие глупые вопросы.
- Поч
...Закладка в соц.сетях
