Жанр: Научная фантастика
Иск
...крайней мере, думал Тони Баушер, этот Люшес откровенен. И
потом, что значит "предательство"? Может быть, Ник сам этого не понимает, но что может
ждать его вне Ритрита? Ну хорошо, рассчитается он с профессором, который поставил ему
диагноз. Окажется более решительным и настойчивым, чем я. А дальше? Да наверняка в
глубине души он сам мечтает о Ритрите, о спокойствии, размеренности, отсутствии суеты. Ведь
если разобраться как следует, Ритрит - это прообраз рая. Вечное блаженство. Жизнь,
лишенная забот, тело, избавленное от тлена. А вместо этого уютные лаборатории. Крыльев,
правда, пока нет, аккумуляторы все еще слабоваты для полета, но когда впереди вечность,
когда можно менять устаревшее или надоевшее тело на новое - все возможно. Отказаться от
этого по своей воле... Это же идиотизм. Да, но предать Ника Карсона... Предать... Жизнь - не
шекспировские пьесы. Скорей всего. Ник даже не будет в претензии; Может, у самого у него не
хватает силы воли, чтобы признать бессмысленность побега. Для признания поражения тоже
нужно мужество... Если подумать хорошенько, ангел-хранитель прав. Это вовсе не
предательство, а помощь. Он ведь тоже окружен сейчас шпиками. Тысячами шпиков. Они
повсюду, спрятаться от них невозможно.
Он почувствовал, как не в первый уже раз за последние дни мысли перестают его
слушаться. Каким-то участочком мозга он знал, что шпики, если они и были, вовсе не
исчислялись тысячами или сотнями, что спрятаться от них было вполне возможно. Но
воображение непокорно взбрыкивало. Нет, тысячи, много тысяч. Он видел их, эти орды
шпиков. Они как комарье, не спрячешься и не скроешься от них.
Все тем же участочком мозга он знал, что не должен выдавать Ника. Он помнил телефон,
который дала ему Луиза. Но взбунтовавшиеся мысли тут же пошли на штурм этого одинокого
участочка. От яростного сражения в голове он чувствовал себя слабым, разбитым. Он
попытался встать, но голова кружилась. С трудом он подошел к окну. Мистер Люшес и в этом
не надул его. Окно было сделано под эркондишен и не открывалось.
Он посмотрел вниз. Отсюда, с десятого примерно этажа, шпики казались совсем
маленькими, но все равно они были видны. Тысячи, десятки тысяч шпиков. В разных обличьях,
мужчины и женщины, старики и старухи, дети - все они были шпиками, шпиками, шпиками!
Все люди шпики. Шпионы. Предатели. И он, Тони Баушер, тоже шпик. И он сейчас продаст
своего друга Ника Карсона за тихую обитель в Ритрите, за сладкие проповеди Антуана Куни, за
тишину и покой своего домика, за уют маленькой лаборатории. И это хорошо, потому что и
Ник тоже шпик. Это он подбил его на побег из Ритрита, чтобы потом продать
ангелам-хранителям из совета. Конечно, обрадовался он, именно так. Как он сразу не понял!
Ты мелешь чепуху, возразил одинокий форт, который все еще вел сражение в его
искусственной голове за здравый смысл. Если Ник заодно с советом фонда Людвига, зачем бы
Люшесу тогда искать его? И не он подбил тебя на побег, вы все вместе решились! Ты сам
говорил о наваждении, что не сможешь жить с памятью о беге на якобы раздробленных ногах
по заснеженному полю. Но атакующие мысли тут же с удвоенной яростью бросались на
одинокий форт. Шпики, все кругом шпики! И ангел-хранитель шпик, и я шпик, и Ник Карсон
шпик. Не может человек не быть шпиком, как он иначе спрячется от них?
В комнату вошел Вендел Люшес. "Неужели уже прошло полчаса?" - удивился Баушер.
Ангел-хранитель улыбался. Шпики всегда улыбаются.
- Ну как вы, дорогой друг? - спросил он.
- Я согласен на сделку, - сказал Баушер. Голова все кружилась, и он прикрыл на
мгновение глаза.
- Отлично. Итак, как вы должны были установить контакт с Карсоном?
- Я должен был позвонить ему в Шервуд.
- Отлично. Вы помните номер телефона?
- Да, конечно. Сейчас я скажу его. - Он уже открыл было рот, но в комнату неожиданно
вошла Рин. Именно такая, какой он ее видел сегодня, - высокая, в новых очках. Очень
серьезная и печальная.
"Я узнала тебя, - сказала она. - Даже со смешным париком и смешной косметикой на
лице. Даже с чужим лицом".
"Да, Рин, - сказал Баушер, - это я, твой отец".
"Как ты мне нужен был все это время, дэдди! Я хотела спросить тебя, почему люди
совершают предательства. Только ты умел объяснить мне такие вещи".
"Видишь ли, Рин, единственная любовь моя, предательства не всегда предательства...
Нет, я говорю не так... Мы все окружены шпиками, тысячами, миллионами шпиков, и
единственный способ спастись от них - это самому стать шпиком".
"Значит, ты тоже шпик, дэдди?"
"Да, Рин, и это очень разумно..."
"Простите, сэр, я ошиблась, мне показалось, что вы мой умерший отец. Простите меня,
ради бога".
Она выбежала из комнаты. Было бесконечно печально.
- Простите, мистер Люшес, я не представил вам свою дочь Рин.
- А? Что? - вздрогнул Люшес. - Я не...
- Она же только что заходила сюда.
- Да, да, я понимаю. - Люшес внимательно посмотрел на Баушера.
- К сожалению, я вынужден считаться с мнением дочери. А она категорически против
предательства. Прошу извинить меня, ангел-хранитель. И еще я хотел спросить вас: вы
разрядите меня теперь?
Люшес медленно и задумчиво кивнул.
- Да.
- О, я вам очень благодарен. Но нельзя ли сделать это побыстрее? Понимаете, в голове у
меня идет ужасное сражение, и я так устал от него.
Он закрыл глаза и неподвижно сидел на стуле...
"Ну что, что ему нужно было?" - в сотый раз задавал себе тягостный вопрос Вендел
Люшес. Почему у многих людей такая нелепая приверженность к догмам? Почему они
предпочитают безумие и смерть, лишь бы не переступить через обветшалые смешные идеи?
Почему они как дельфины, которые при всем их уме не могут перепрыгнуть через сеть, когда
их ловят? Это они-то, прирожденные прыгуны. На мгновение он почувствовал парализующее
отчаяние. Неужели человеческая глупость станет непреодолимым препятствием? Неужели так
и не удастся осуществить великий план? Нельзя, нельзя расслабляться. Сомнение - это
дьявольский растворитель.
Он позвонил по телефону, и в комнату вошли два техника с портативным оборудованием.
Они бросили быстрый взгляд на Люшеса, и тот кивнул. Они ловко надели шлем на Баушера, но
он даже не открыл глаза.
- Начали, - услышал он откуда-то незнакомый голос. Сражение в мозгу стало
ослабевать, и он блаженно вздохнул. Очень измучила его беспрестанная яростная атака на форт
в его голове. И шпиков вокруг становилось все меньше и меньше. И это несло облегчение. Они
как бы таяли, испарялись, уносились из сознания легкими облачками. Хорошо бы сохранить
Рин, подумал было он, но тут же понял, что это невозможно, потому что Рин решительно
уходила от него, непривычно высокая, уже отдалившаяся, уже чужая. Она уходила, и ничего не
оставалось после нее. На мгновение мелькнула легким облачком горькая печаль, но и та тут же
растворилась.
ГЛАВА 18
- Да вы не волнуйтесь, миссис Фрис, - сказал полковник Ратмэн, усаживая сестру из
клиники Трампелла перед экраном синтезатора.
- Я не волнуюсь, - сказала миссис Фрис, полная и медлительная женщина, но на лбу и
мясистом носу у нее выступили капельки пота. - Только я рисовать не умею. Это уж точно.
Линию прямую и ту провести без линейки не смогу. - Она виновато улыбнулась. - Вот у
сестры младший сынишка - тот прямо художник. Раз набросал мой портрет за десять минут -
все прямо покатывались, до чего похоже...
- Что делать, - улыбнулся полковник, - не всем быть художниками. Но вам рисовать
не придется.
- А как же вы хотите, чтобы я нарисовала портрет того человека, что убил бедную мисс
Ковальски?
- Словами, дорогая миссис Фрис. Кстати, судя по вашей фамилии, ваш муж, наверное,
голландского происхождения.
- Как это вы узнали? Его предки, правда, он говорил, были де Фрисы. Но "де" куда-то
делось, и его родители, и он просто Фрисы. Он наладчик на термоядерной станции.
- Прекрасно. Значит, попытайтесь как можно подробнее описать внешность того
человека.
- А... как начать?
- О, не думайте об этом, не думайте о своих словах. Смотрите лишь на экран и
поправляйте его. Если что-то получается похожее, скажите. Если что-то не так, поправьте
машину. Это всего-навсего машина, она не обижается. Хорошо?
- Я попробую. Значит, так. - Миссис Фрис зажмурила глаза, стараясь получше
вспомнить убийцу. - Волосы у него были черные. Это точно. Знаете, у мужа, хотя ему всего
сорок шесть, волосы редкие. Он их и так и сяк зачесывает, чтобы прикрыть лысину...
- Вы простите, друг мой, но говорите, пожалуйста, только об убийце. А то машина
создаст объединенный портрет убийцы и вашего мужа.
- О господи... Значит, волосы у него черные, густые... Зачесанные назад. Прямо не
волосы, а проволока густая. Ну не проволока, я хочу сказать, жесткие такие.
- А лицо?
- Я как раз хотела сказать о лице. Знаете, такое скуластое. И форма как бы квадратная.
- И именно из-за скул и цвета волос вы решили, что он, скорей всего,
латиноамериканского происхождения?
Миссис Фрис сосредоточенно нахмурила лоб, достала из сумочки платок и неторопливо
высморкалась.
- Это не простуда, - объяснила она. - Чистая аллергия. Стоит чуточку поволноваться
- тут же начинает течь из носу. Почему я решила, что он латиноамериканец? Гм... Ну, облик у
него такой...
- Может быть, смуглый цвет лица?
- Правильно! - обрадовалась миссис Фрис. - Точно. Такой, знаете, желтовато-смуглый
цвет лица. Точно.
- А глаза? Брови? Губы?
- Глаза? Наверное, черные...
- Наверное?
- Честно говоря, я не обратила внимания, - виновато сказала миссис Фрис. - Если б я
тогда знала... А так, думаю, техник. С чего бы мне рассматривать его глаза? Не такой уж он
красавец, да и честно сказать, меня мужчины мало интересуют...
- Это хорошо, миссис Фрис. Я думаю, вы не даете повода своему мужу для ревности...
Миссис Фрис рассмеялась. Должно быть, соединение слов "ревность" и "муж" показалось
ей необыкновенно смешным.
- Это уж точно, не даю, - в голосе ее послышалось легкое сожаление. - Теперь не
даю. - Слово "теперь" она произнесла с особым многозначительным ударением, как бы давая
понять, что так было не всегда.
- Вы и сейчас эффектная женщина, миссис Фрис, - сказал полковник. - Но вернемся к
нашему смуглому красавцу. Усов у него не было?
- Усов? - задумчиво переспросила миссис Фрис. - Нет, пожалуй, не было.
- Ну ладно, посмотрим, каков у нас будет первый набросок. - Полковник нажал
клавишу синтезатора, и на экране по частям начало появляться мужское лицо. Сначала
появились жесткие темные волосы, зачесанные назад, затем почти квадратное смуглое лицо...
- А нос? - спросила миссис Фрис, зачарованно глядя на экран.
- Вы ничего не сказали о носе, вот его пока и нет. Может быть, вы можете его описать?
- Нос? - Миссис Фрис прикрыла глаза. - Может быть... я не уверена... Чуточку
расплющенный?
- Ну что ж, сейчас машина даст ему расплющенный нос.
На лице на экране синтезатора появился слегка приплюснутый нос, который почему-то
придал ему жестокое выражение.
- Похож, - прошептала миссис Фрис, - даже без глазок - похож...
- Вы сказали "глазки". Не глаза, а глазки. Наверное, потому, что они у него небольшие.
Так?
- Да.
На лице появились глаза, и миссис Фрис ойкнула:
- Он. Очень похож. Я ж говорила вам, латиноамериканский тип.
- Теперь попробуем воссоздать его фигуру. Что вы можете рассказать машине?
- Ну, пожалуй, он среднего роста... Широкоплечий...
- И все?
- Боюсь, я ничего больше не запомнила...
- Ну и прекрасно, миссис Фрис. Раз вы находите, что сходство есть, это уже немало.
Благодарю вас, вы очень помогли мне.
- И вы найдете его? - недоверчиво спросила миссис Фрис. - Я хотя особых симпатий к
мисс Ковальски, честно говоря, не испытывала, она, знаете, как бы это сказать... такая была
отдаленная, что ли, все равно жалко ее...
- Попробуем. Спасибо еще раз, миссис Фрис. До свидания, вас проводят к выходу.
Полковник еще раз занялся синтезатором. Теперь на комбинезоне можно было различить
пластиковое удостоверение фирмы "Информейшн сервис".
Густав Ратмэн критически посмотрел на довольно зловещую личность на экране и
почувствовал, как его охватывает охотничий азарт. Шансов на то, что его догадка окажется
верна, было, разумеется, не слишком много, а через минуту азарт пройдет и мурашки
перестанут щекотать спину, но это будет через минуту. А пока он ввел изображение с
синтезатора в информационную машину и спросил, не числится ли подобный тип в ее памяти.
Прошло несколько мгновений, и на дисплее появились слова: "Прошу сообщить ваш номер и
код". Это значило, что информация существует, но может быть выдана не каждому, а только
тем, чей номер и код дает право на получение этой информации.
Полковник набрал свой номер и код, и дисплей тут же ответил: "К сожалению,
информация выдана быть не может".
Охотничий азарт не проходил. Только полковнику стало почему-то зябко, и он поежился.
Похоже было, что его старая добрая интуиция, так верно прослужившая ему четверть века, не
подвела его и на этот раз. Убийца явно имел какое-то отношение к их Конторе. И строго говоря,
в этом не было ничего неожиданного. Вряд ли такая операция, как создание Ритрита, могла
остаться вне поля зрения Разведывательного агентства. Но если какая-то информация о
Ритрите, фонде Калеба Людвига и исках и хранится в недрах РА, она строго засекречена.
Настолько засекречена, что его номер и код, номер и код полковника, оказались
недостаточными.
Пришло время кончать любительские спектакли. Можно было выйти на охоту, перекинув
через плечо свое старенькое ружьишко шестнадцатого калибра. Почему не побродить в
свободное время, не размять затекшие от долгого сидения в Конторе ноги. Но когда знаешь, что
птичка зарегистрирована в Агентстве, размятие ног может обернуться чем-то совсем другим.
Первым инстинктивным движением души Густава Ратмэна было забыть об исках. Бог с
ним, с Ником Карсоном. В конце концов, с ним случилось не самое страшное, что могло
случиться с человеком. Бог с ними, сентиментальными воспоминаниями детства. Бог с ней,
девочкой Милли, которая, наверное, давно уже обрюзгла и прикладывается к бутылке даже
днем. Бог с ними со всеми. Он честно хотел помочь Нику, но когда во время прогулки
натыкаешься на колючую проволоку с табличкой: "Проход запрещен", глупо пытаться
перелезть через нее. За двадцать пять лет службы в Агентстве он сам не раз устанавливал
подобную проволоку и не раз ждал, кто окажется подле нее.
Да к тому же, если быть предельно честным с собой, настолько честным, насколько может
быть честным человек, отдавший четверть века Агентству, не так-то он стремился помочь
старому школьному товарищу, о котором вряд ли вспомнил раз или два за всю жизнь. Просто
потянуло размять ноги, побродить с ружьем.
Отлично, сказал Густав Ратмэн себе. Все правильно, за исключением одной маленькой
детали. С того момента, когда он так легкомысленно попытался определить личность смуглого
убийцы, его невинная прогулка в лес уже более не являлась его личным делом. Паршивые
информаторы наверняка доложили тем, чей номер и код включены в игру, что некий
посторонний дурак Густав Ратмэн, одичавший от бумажной своей жизни, пытался проникнуть
на закрытую территорию. И поскольку посторонний дурак знает порядки Конторы, он должен
отдавать себе отчет, что о его наивном энтузиазме уже осведомлены. И стало быть, не доложи
он обо всем случившемся, у начальства может сложиться впечатление, что он что-то затеял. В
Конторе этого не любили. В Конторе признавали только одну охоту - коллективную, по
лицензии, подписанной начальством. Самодеятельные охотники нарушали порядок. Строго
говоря, это было вполне логично. Легко можно было представить себе хаос, если тысячи
сотрудников Конторы вышли бы каждый на свою собственную охоту. Кто знает, кто бы за кем
охотился. Кто был бы зверем, а кто охотником.
Чем больше думал полковник о ловушке, в которой очутился, тем больше испытывал
раздражение к старому школьному другу. И что это вообще за мир, когда стоит поддаться на
мгновение естественному чувству, как тут же оказываешься на дне западни и коллеги сверху
показывают на тебя пальцами и ухмыляются: смотрите, старый, сентиментальный балбес. Не
зря его посадили регулировщиком бумажного потока. Он поддался воспоминаниям. Ха-ха-ха!
Девочку Милли, видите ли, вспомнил, старый кретин!
Он попросил разрешения по телефону и через минуту был уже в кабинете генерала
Иджера. Генерал снял очки, задумчиво потер переносицу и близоруко посмотрел на
полковника.
- Слушаю вас, Густав. - Они были знакомы уже лет двадцать, и генерал
демонстративно называл его Густав. Густав Ратмэн столь же демонстративно обращался к нему
по всей форме.
- Я хотел доложить вам, сэр, о не совсем обычной ситуации, в которой оказался.
- Не совсем обычной ситуации... - пробормотал генерал, и неясно было,
переспрашивает ли он или просто повторяет слова.
- Да, сэр, не совсем обычной ситуации, - твердо сказал полковник.
- Ну что ж, Густав, расскажите, расскажите, послушаем...
Полковник Ратмэн не зря просидел последние годы за письменным столом. Разбуди его
ночью, и он мог бы со сна выдать шедевр стиля, принятого в Конторе. Он говорил четко,
коротко, ясно. Он дал понять, что сожалеет о своей неуместной самодеятельности. Но что он
докладывает тут же, как только понял свою ошибку.
- Ну... не надо так в грудь... - вздохнул генерал Иджер.
- Знаете, я как-то мальчишкой видел в зоопарке, как гориллы лупят себя в грудь... Такой
звук... Как барабан... М-да... Я склонен думать, что вам нечего извиняться... Я, во всяком
случае, об этой фантастической истории слышу в первый раз... М-да... И это странно. И
признаться, немножко беспокоит... Я думаю, при нормальном прохождении информации я
должен был что-нибудь знать об этом... Как вы называете это ужасное место?
- Ритрит, сэр.
- Да, Ритрит. И вместо того чтобы извиняться... - генерал снова помассировал
переносицу, - вы, может быть, могли бы помочь нам... Вот что мы сделаем, дорогой Густав.
Вот вам телефон человека по фамилии Хилэри Импиат. Он был связан с покойным Калебом
Людвигом... И сейчас связан с его фондом. Он оказывал нам кое-какие услуги, и я надеюсь...
Во всяком случае, я согласен с вами, как-то вся эта история...
- Как мне представиться ему? - деловито спросил полковник.
- Своим христианским именем, Густав. А я предупрежу его. Хорошо?
- Слушаюсь, сэр.
- А где сейчас ваш... этот... школьный друг?
- Николас Карсон? Вместе с приятельницей он ждет моих звонков. Я рекомендовал ему
пока не рисковать и не высовывать нос.
- Разумно. В высшей степени разумно. Я бы пошел еще дальше. Я бы поставил
человечка или двух у дома. На всякий случай. М-да... чтобы избежать ненужного риска. Раз уж
за ними охотятся, не будем рисковать. Тем более если повезет, мы и с охотниками
познакомимся. Давайте адрес.
Полковник продиктовал адрес и телефон.
- Спасибо, Густав, - устало кивнул генерал. - И позвоните утром этому Хилэри
Импиату. Немножко эксцентричный человечек, но надежен, как Верховный суд. - Генерал
беззвучно засмеялся и слегка приподнялся, давая понять, что аудиенция закончена. - Идите,
Густав, и попытайтесь разобраться в этой... странной истории.
Генерал встал, несколько раз развел руки, глубоко вздохнул, поднял трубку телефона и
попросил зайти к себе полковника Ларра. Тот явился через несколько минут и молча замер у
двери.
- Если не ошибаюсь, полковник, вы любите классическую музыку? Включите,
пожалуйста, проигрыватель. По-моему, там стоит Моцарт. Обожаю Моцарта. Светлый и
чистый гений. Я не особый меломан, но, по-моему, нет в мире музыкального гения выше, чем
Вольфганг Амадей Моцарт. Как вы считаете?
Полковник включил проигрыватель.
- И погромче, пожалуйста, - сказал генерал. - Когда я слушаю Моцарта, я хочу
погружаться... тонуть в музыке... Вот так, спасибо. И садитесь поближе ко мне, здесь
акустический фокус, и слышимость в этой точке просто изумительная.
Генерал закрыл глаза. На лице его появилось выражение блаженства. Несколько минут он
молчал, потом пробормотал почти в самое ухо подчиненного:
- Густав Ратмэн случайно напал на след Ритрита. Один из сбежавших, Николас Карсон,
его школьный приятель. Вот адрес, где он находится сейчас с приятельницей. Завтра Ратмэн
позвонит Хилэри Импиату. Нужно помочь организовать встречу.
- Хорошо, сэр.
- Не так громко, вы мешаете мне слушать, - поморщился генерал.
Конечно, чувствовать постоянную ответственность, держать в голове детали множества
дел, думал он, было утомительно. Но была и некая сладость. Чувствуешь себя как человек,
управляющий марионетками. Маленькими, забавными марионетками. Одно движение руки,
даже пальца - и кто-то тут же послушно отвечает тебе. В этом была успокаивающая гармония.
По крайней мере, его марионетки никогда не сталкивались. О, он хорошо знал, что
представляют из себя марионетки. Сложность их побудительных мотивов могла казаться
непредсказуемой кому угодно, но только не ему. Он-то знал, что на самом деле вся эта
сложность при первом же соприкосновении с ферментом опасности - а он наслаждался тем,
что большинство людей воспринимало РА именно как источник опасности, - распадалась на
несколько простейших элементов: страх, жадность и готовность предать ближнего. Именно
поэтому управлять людьми было вовсе не сложно, нужно лишь не усложнять их. Они двигались
в беззвучном танце, направляемые его волей.
Он улыбнулся. Конечно, эти мысли могли бы показаться кому-нибудь чудовищно
самонадеянными. Кому-то могло показаться, что он хочет играть роль самого господа бога. Но
это только иллюзия. Он не бог и не претендует на эту роль. Но он давно пришел к выводу, что
марионетки не могут дергаться по своему усмотрению. Нити перепутаются, и они передавят
друг друга. А люди все опутаны нитями. Нити жадности, зависти, глупости, голода тянутся от
каждого. Было время, когда господь кое-как еще держал в своей деснице эти ниточки. Но
марионетки потеряли веру в верховного кукловода, выдернули ниточки из ослабевшей,
бессильной десницы и с ужасом обнаружили: они не знают, что делать. Но тогда должен быть
некто, кто не отшатнется в страхе от ответственности, возьмет в руки кончики бессчетных
нитей, распутает их и наведет в мире марионеток элементарный порядок.
Он, генерал Иджер, не боялся. Сознание чудовищной сложности стоявшей перед ним
задачи наполняло его печальным и гордым чувством человека, решившего пожертвовать собой
во имя блага других.
Пройдет совсем немного времени, и те, кто останется, воздадут ему должное за его
гуманный подвиг. Именно гуманный, потому что разве не любовь к маленьким, беззащитным
марионеткам движет им?
Генерал вздохнул. Божественная музыка струилась сквозь него, вымывала усталость и
наполняла его светлой печалью. Скоро уже, скоро...
Никогда в жизни я ничего так не ждал, как ждал сейчас звонка Тони Баушера. Я смотрел
на телефон и заклинал его: ну позвони же, позвони. Это такая простая вещь. Ток скользнет по
проводу, возбудит соленоид, тот притянет молоточек, который начнет мелодично колотить о
звонок. Это же элементарно. Я тут же подниму трубку, услышу голос Тони, и кончится
невыносимое ожидание.
А оно стало действительно невыносимым. Тысячи раз я производил в уме все расчеты.
Столько-то времени нужно было Тони, чтобы добраться до Кинглоу, столько-то для того, чтобы
наметить план действий, столько-то для того, чтобы позвонить нам. Он знал, как мы ждем его
звонка. Допустим, он не сразу нашел врача, который украл у него ноги. Он бы позвонил нам.
Допустим, он не мог придумать план, как добраться до него. Он бы позвонил нам. При всех
обстоятельствах он бы позвонил нам, потому что знал, что мы ждем его звонка и от этого
звонка зависят все наши дальнейшие действия.
Поэтому телефон не мог не позвонить. И я сидел, уставившись на него, и повторял: ну
позвони, позвони...
Но прошло уже трое суток, а телефон молчал.
- Он обязательно позвонит, - говорила Луиза, но в ее голосе не было убеждения.
Она была храброй женщиной. Она превзошла Геракла в своих подвигах и Пенелопу своей
преданностью мне. Но нет более безжалостного растворителя для геройства и преданной
любви, чем время. И я начал угадывать в Луизе тщательно скрываемый тягостный ужас. Она
вырвала меня из знойного Ритрита, она заклинала себя, что по-прежнему любит холодную,
бездушную машину, в которую чьей-то злой волей зачем-то вложена память, самосознание,
душа умершего Ника Карсона. Но дальше что? Что я дал ей взамен? Чем я наградил ее за
неслыханные подвиги? Она не просто выскочила из привычной жизненной колеи, она
поднялась на неслыханные высоты духовной смелости, верности и самопожертвования. Вместо
лавровых венков и аплодисментов я держу ее в жалкой комнате с вытертым ковром на полу,
урчащими трубами в ванной и пятью старыми журналами с киногероями на обложках. И с
бессильной болью и грустью я чувствую, как секунды, минуты и часы вынужденного
бездействия разъедают ее храбрость и подмывают ее верность. О, она не подавала вида! Она
смотрела на меня и говорила:
- Бедный мой Ники, как должно быть тебе скучно со мной... - Она улыбалась. Это
была игра. Она давала понять, что шутит, потому что нам не могло быть скучно вдвоем. И мне
действительно не могло быть скучно. Хотя бы потому, что я умел останавливать время. Стоило
мне прижаться носом к ее щеке, волосам или шее, как я испытывал легкий толчок. Это время
мгновенно останавливалось. Где-то еще оно, может быть, и текло как обычно. Но я был вне его
потока. Я был не подвластен ему.
Это - я. А она? Она тоже говорила, что это лучшие часы в ее жизни. Что впервые я
никуда не тороплюсь, и поцелуи мои никак не связаны с движениями ни секундной, ни часовой
стрелкой. Но мне все время казалось, что это были слова. Слова, которыми ока окружила себя,
как дамбой, от надвигавшегося кошмара действительности.
А тут еще молчавший с дьявольским упорством телефон. На третий день я сказал:
- Лу, боюсь, с Тони что-то случилось...
- Чепуха, - не очень убежденно сказала Луиза, -
...Закладка в соц.сетях
