Жанр: Научная фантастика
Иск
... к профессору и ухлопал и его.
- Значит, и профессора Трампелла тоже убили?
- Да, сэр. Ревность, знаете, это такая штука...
"Похоже, - подумал полковник Ратмэн, - что Ник Карсон ничего не преувеличивал.
Скорее всего, мисс Ковальски была для них всего-навсего статистом. Главное было - убрать
старика".
- Да, - пробормотал он, - это вы тонко заметили...
- Простите, сэр? - лейтенант настороженно посмотрел на полковника.
- Что ревность - это такая штука...
Очевидно, лейтенант никак не мог решить, смеется ли над ним грузный полковник с
глубокими залысинами или нет. РА, подумаешь, асы, поработали бы в полиции, узнали бы
тогда что такое настоящая работа!
- Скажете, а когда убили мисс Ковальски? - спросил Ратмэн.
- Примерно в восемь тридцать вечера.
- Она так поздно задерживается на работе?
Лейтенант взглянул на полковника. А, вот к чему он клонит...
- Нет, она уходит значительно раньше.
- А почему она задержалась в тот день?
- Она не задержалась, сэр.
- Не понимаю.
- Она ушла, а потом вернулась. Убийца прятался в кабинете профессора.
- А почему она вернулась?
- Ей, очевидно, что-то понадобилось в досье, потому что она стояла лицом к шкафу с
архивом, когда ей выстрелили в спину.
- Скажите, лейтенант, а вы не пробовали выяснить, часто ли так случалось раньше.
- Что именно?
- Что она возвращалась поздно вечером в больницу.
Лейтенант обиженно пожал плечами.
- Я ж говорю вам, сэр, это убийство на почве ревности. Портье в доме профессора
подтвердил, что мисс Ковальски нередко оставалась у старика до утра.
- Верю, охотно верю, - слегка улыбнулся полковник. Теперь, когда можно было не
спеша объяснить лейтенантику, как он глуп, он уже не вызывал в нем острой неприязни.
Молодой жеребеночек. Подпрыгнуть бы ему высоко в воздух, оттолкнувшись всеми четырьмя
копытцами, и весело заржать. Смотрите все, какой я молодой и красивый, как я все здорово
понимаю!
- Не знаю, - пожал плечами лейтенант, - часто ли она возвращалась вечером в
больницу. Но не думаю, что это имеет значение.
- Для убийцы, это, очевидно, имело значение. Не собирался ведь он сидеть в кабинете
профессора всю ночь. Тем более, что он, как вы говорите, прошел в больницу под видом
техника по обслуживанию информационных машин. И ночная дежурная вполне могла бы
поинтересоваться, куда же девался этот техник. Сдается мне, что убийца знал о предстоящем
возвращении мисс Ковальски в больницу. Вы сможете уделить мне часок-другой, мы бы
съездили в клинику и уточнили кое-какие детали, а?
- Да, конечно, сэр, - с вежливой ненавистью пробормотал лейтенант. - Меня просили
оказывать вам всяческую помощь. - Последнюю фразу он произнес так, что было ясно: без
подобного приказа он и минуты бы не потратил на старого зануду из РА.
По дороге в больницу Ратмэн дружелюбно сказал:
- Если мы застанем женщину, которая сидела в приемной в тот вечер, держу пари, она
скажет нам, что техник по ремонту информаторов очень торопился.
- Может быть, - буркнул лейтенант, - насколько я знаю, убийцы всегда торопятся.
Особенно во власти ревности.
Им повезло. Сестра, дежурившая в ту ночь, была в клинике.
- О да, - сказала она, выслушав вопрос. - Этот парень действительно торопился.
Знаете, даже запыхался. Я его спрашиваю: вы что, бегом бегаете, экономите на транспорте? А
он, грубиян эдакий, лишь посмотрел на меня. Рожа неприятная такая, почти квадратная. Черные
волосы, зачесанные назад, скуластый. Я еще подумала: преступная рожа у этого
латиноамериканца.
- Латиноамериканца? - переспросил полковник.
- Ну, я, конечно, не знаю точно, - извиняющимся тоном сказала сестра, - но мне
показалось, что он, скорей всего, мексиканец, если вы понимаете, что я имею в виду.
- Скажите, миссис Фрис, а он вам показал свое удостоверение техника?
- А как же, - обиженно пожала плечами сестра. - Только не показал, если быть
точной. Оно у него на комбинезоне было прикреплено. Знаете, такое пластиковое. Фотография,
имя и фамилия и название фирмы.
- А как его зовут, вы не запомнили?
- Нет. Как-то не обратила внимания.
- А когда он уходил...
- Ну, бежать он не бежал, но перепрыгивал через ступеньку, если вы понимаете, что я
имею в виду.
- Ну что ж, спасибо, - сказал полковник. - У вас найдется немного времени, миссис
Фрис, если я еще раз обращусь к вам за помощью?
- Ради бога.
- Спасибо. На меня произвело большое впечатление, как точно вы описали лицо убийцы.
Всего несколько слов - и целый портрет.
Миссис Фрис бросила быстрый взгляд на полковника, и он подумал: боже, как все
подозрительны и насторожены. Как все боятся подвоха и насмешки.
- Знаете, - робко улыбнулась сестра, - когда сидишь в приемной, невольно
привыкаешь определять по лицу, что за человек перед тобой...
- Спасибо, - еще раз сказал полковник.
Лейтенант угрюмо молчал.
- Скажите, - спросил его Ратмэн, - а вы не пытались определить, ничего не пропало из
досье?
- Нет, не пытались. Я не видел в этом ни малейшей необходимости, - с вызовом сказал
лейтенант и демонстративно принялся рассматривать ногти.
- Ну, раз не видели, тогда другое дело. Я думаю, мы сейчас зайдем к старшей сестре.
- Как вам угодно.
Дверь, на которой висела табличка "Старшая сестра. Мисс Фэджин", была полуоткрыта, и
из нее выползали прозрачные голубоватые щупальца дыма.
- Добрый день, мисс Фэджин. Полковник Ратмэн из полиции, а это лейтенант Фриберг.
Вы уже знакомы?
Сестра Фэджин глубоко затянулась, выпустила необыкновенно плотный и круглый
дымовой шар, посмотрела на посетителей и спросила:
- Что еще? Похоронили же, что еще? В конце концов...
- Простите, мисс Фэджин, пока преступник не пойман, для полиции не существует
вопроса "что еще".. Увы, ведь никогда не знаешь, что именно поможет тебе напасть на след.
- След! - фыркнула мисс Фэджин, и клубы дыма вздрогнули от ее сарказма. - Я знаю,
о покойных плохо говорить не принято, но мисс Ковальски, надо отдать ей должное, оставила
достаточно следов. Ее попытки втереться в доверие к шефу были просто скандальны...
- Да, да, мисс Фэджин. Мы уже знаем об этом... Скажите, вы случайно не помните
такого больного - Николаса Карсона? Около пятидесяти лет. Он умер здесь от рака легкого
примерно полгода тому назад.
Мисс Фэджин фыркнула.
- Случайно не помню! - Она снова фыркнула. - Вы лучше спросите, есть ли вещи,
которые я не помню? Я живу этой чертовой клиникой, я отдала ей почти всю жизнь. Помню ли
я! Николас Карсон, пятидесяти двух лет, был доставлен в феврале в бессознательном
состоянии. Он так и не вышел из комы и умер через пять дней после поступления.
- Это точно? - спросил Ратмэн.
- Сейчас вы увидите, ошибаюсь ли я. - Она нажала желтым от никотина указательным
пальцем на клавиши информатора, и на дисплее появились слова: "Информации нет". - Что за
чертовщина, - пробормотала мисс Фэджин, - вечно эти информаторы что-нибудь путают. -
Но в голосе ее чувствовалась растерянность. Она снова с силой ударила по клавишам, и снова
на экране выскочили те же слова: "Информации нет". - Гм... удивительно. В высшей степени
удивительно. И тем не менее я не ошибаюсь. Одну минуточку. - Она подняла телефонную
трубку: - Карин? Это старшая сестра. Пришлите ко мне, пожалуйста, Дебби. Прямо сейчас. -
Она положила трубку. - Дебби - это сестра, которая ухаживала за Карсоном. Сейчас мы
узнаем, у кого лучше память, у этих паршивых информаторов или у старой идиотки Фэджин.
- Разрешите, - послышался тонкий голосок из-за двери, и в дымный кабинет вошло
неземное видение. У видения были светлые волосы, голубые глаза с мохнатыми ресницами и
яркие, без следов помады, губы. - Вы меня звали, мисс Фэджин? - тихо пролепетало видение
и опустило глаза.
- Да, деточка. Скажи, ты помнишь мистера Карсона? Рак легкого. Коматозное состояние.
Февраль. Палата шестьдесят четыре.
Видение молчало, не поднимая глаз. Мисс Фэджин яростно щелкнула зажигалкой и снова
закурила.
- Дебби, ты в своем уме? Это же твоя палата. Сам мистер Трампелл занимался им.
Какой-то ученый... Чего же ты молчишь?
- Я... я не помню...
- Ты не помнишь? Ты понимаешь, что ты говоришь?! Как это ты можешь не помнить? У
тебя что, память отшибло?
Дебби упорно молчала.
- Не знаю, не знаю уж, что с тобой случилось, - неодобрительно сказала старшая
сестра, - но сестра, которая ничего не помнит, - это не сестра. Я не уверена вообще, сможешь
ли ты впредь... Ну хоть что-нибудь ты помнишь? Ты же пришла тогда ко мне и сказала: "Мисс
Фэджин, это очень страшно, такое глубокое коматозное состояние". Помнишь?
- Я... я... - пробормотала Дебби, и на глазах у нее появились слезы. - Мне...
пригрозили...
- Что, милая Дебби? Кто вам угрожал? - спросил полковник.
- Не знаю... Какой-то человек по телефону. Он сказал, что я должна забыть, что в
больнице был такой больной, Николас Карсон. Иначе... - Она заплакала.
- Что "иначе"?
- Со мной может случиться то же, что с мисс Ковальски.
- Чепуха! - решительно сказала мисс Фэджин. - Не бойся, деточка. То, что ты сказала,
не узнает никто. Иди, милая, и выкинь все из головы. Это какой-то психопат пугал тебя. -
Дебби вышла из комнаты, и мисс Фэджин сказала: - Теперь вы видите, что я не ошибаюсь. Но
вообще-то это очень странно...
- Скажите, - спросил полковник, - где у вас стоит центральный больничный
информатор? Тот, через который можно уничтожить информацию во всей системе.
- В кабинете профессора.
- Вот видите, дорогой мистер Фриберг, у ревнивца, который ждал коварную обманщицу
в кабинете профессора, было еще одно занятие: он вывел из памяти информатора сведения о
некоем Николасе Карсоне.
- Но досье... - пробормотал лейтенант. Самоуверенность его подтаивала на глазах.
- Где, вы говорите, была застрелена мисс Ковальски? Если не ошибаюсь, перед шкафом
с архивом. Так?
- Да, - задумчиво кивнул лейтенант.
- Мисс Фэджин, не могли бы вы пройти с нами в комнату, где находится досье?
Они поднялись по лестнице, прошли по тихому коридору, залитому мягким светом, и
вошли в комнату. Из-за стола встала полная женщина с сонными глазами.
- Мисс Хименес, достаньте, пожалуйста, из досье историю болезни Николаса
Карсона, - сказала старшая сестра.
- Да, мисс Фэджин, сейчас. - Она вытащила из стола ключи, открыла шкаф, выдвинула
ящик, начала перебирать папочки. - Простите, мисс Фэджин, здесь нет такой истории болезни.
- Это точно?
- Да. Может быть, ее засунули по ошибке в другое место?
- Нет, - сказал Ратмэн, - ее не засунули по ошибке в другое место. Ее просто-напросто
выкрали. Я в этом не сомневался. Я хотел лишь проверить. И сделал это, очевидно, тот самый
скуластый человек с черными волосами, который застрелил мисс Ковальски. Эта история
болезни нужна была и секретарю профессора и лжетехнику. А вы говорите, лейтенант,
хрестоматийный случай. Ревность!
Он взглянул на молодого полицейского, лицо которого медленно заливал пунцовый
румянец. Жеребеночек еще не потерял способности краснеть. Ничего, вряд ли он пробил брешь
в восторженном отношении идиота к самому себе. Через четверть часа ему уже будет казаться,
что с самого начала он понимал всю сложность дела...
Полковник коротко кивнул и вышел. Жара на улице спала, и он был рад, что не взял
сегодня машину. Он шел по улице, стараясь ни о чем не думать. Это был его старый,
испытанный метод. Если ни о чем не думаешь, если не стараешься подгонять мысли, они сами
выходят на нужную дорогу. Не сразу, не прямым путем, но выходят. Важно было лишь
зарядить голову неким импульсом. Но и это не нужно было делать. Потому что он и так был
заряжен. Он знал это по мурашкам, которые то и дело пробегали у него по позвоночнику. О, в
возрасте есть свои преимущества. Накапливается множество маленьких хитростей, начинаешь
распознавать сигналы, которые посылает тебе уже охваченный охотничьим азартом мозг.
А было что-то такое во всей этой истории, что странно возбуждало его. И дело не только в
чудовищной дыре в животе школьного друга, из которой он преспокойно вытащил
электрический шнур с вилкой. Полковник вздрогнул при воспоминании. Что-то было такое в
убийстве мисс Ковальски, что-то... Может быть, знакомое? Чепуха, что значит "знакомое"?
Нет, не убийство, разумеется, но как это было сделано. Техник по обслуживанию
информационных машин. Пластиковая карточка "Информейшн сервис". Изъятие из машины
информации о Николасе Карсоне, Выстрел, который никто не слышал. Глушитель.
Мысли неторопливо вращались в его голове. И при каждом новом повороте, подобно
стеклышкам калейдоскопа, они складывались в некие узоры. Узоры несли какой-то смысл, они
тщились намекнуть на что-то полковнику, но он пока не понимал их тайный код. Только не
старался во что бы то ни стало сейчас же разгадать его. Код был хрупкий, как сон человека,
измученного бессонницей. Чем усерднее стараешься заснуть, тем пугливее убегает он от тебя.
Забавный лейтенантик. Немного же понадобилось времени, чтобы от хрестоматийного,
как он выразился, варианта осталось мокрое место. Хоть хватило у него ума не цепляться за
свою наивную глупость... Молодец, в его блаженном возрасте люди бывают еще
самоувереннее. Но он охотно бы променял весь свой никому не нужный опыт, все свои
пятьдесят два года, свой чин, свой зад, расплющенный четвертью века сидения на конторском
стуле, на тоненькую лейтенантовскую фигурку. И не столько на плоский живот, сколько на
юный оптимизм, на ощущение постоянного ожидания чуда, счастья, удачи - редкостных птиц,
которые давно уже не прилетают к нему. Впрочем, они никогда не прилетают к тому, кто не
верит в них, а Густав Ратмэн давно уже перестал верить в то, что судьба еще что-то сберегла
для него, кроме пенсии, болезней и неизбежного конца.
Вдруг он остановился. В узорах калейдоскопа, что все время продолжали бесшумно
меняться в его мозгу, вдруг мелькнуло нечто, что заставило его остановиться. Только не
хвататься за узор, не разрушить несомый им смысл. И плавно, постепенно, смысл узора всплыл
на поверхность сознания. В двойном убийстве, в изъятии информации было нечто
профессиональное. Слово было ключевым. Оно отворило дверцу в мозгу. Именно
профессиональное. Но не уголовно-профессиональное. Если бы ему нужно было изъять
информацию о Карсоне из больницы, он бы действовал именно таким образом. А это значило...
Мурашки, что бегали у него по спине, превратились в озноб. Неужели же в операции замешаны
какие-то службы Разведывательного агентства? Не может быть, сказал он себе. Слишком
фантастична вся история Ника Карсона, чтобы такими вещами занималась какая-нибудь
правительственная организация.
И все-таки и все-таки ощущение знакомого профессионализма - именно знакомого
профессионализма, - он еще подивился точности слов - не оставляло его.
Пойти к генералу Иджеру. Завтра же пойти к генералу и подробно рассказать ему обо
всем. Но нет, может быть, потом. Не сейчас. Генерал снимет очки, близоруко поморгает,
помолчит, потом скажет: "Ну что ж, Ратмэн, мы проверим, хотя, признаться...". Как обычно, он
не закончит фразу. И все. И останется полковник Густав Ратмэн снова с бесконечными
бумагами, которые он перекладывает из одной папочки в другую. Конечно, это было чистым
безумием, может быть, уже возрастным симптомом, но не хотелось, ему сейчас идти к генералу
Иджеру. Не хотелось возвращаться к постылому столу... Потом. Не сейчас.
ГЛАВА 17
Вендел Люшес смотрел на Антони Баушера, сидевшего перед ним на стуле.
Положительно, нет на свете более нелепых, нелогичных существ, чем люди. Нет на свете более
хрупкого, непредсказуемого прибора, чем человеческий мозг, будь он живой сморщенной серой
губкой или совершенным нейристорным прибором. Ну что не хватало этому идиоту? Что он
имел в предыдущей своей банальнейшей жизни? Ну, лабораторию. Ну, дочь, которой при всех
обстоятельствах он перестал бы быть нужен через несколько лет. Как только появился бы у нее
какой-нибудь прыщавый юнец, милый папочка превратился бы сразу из героя в статиста.
Жена? Усталая истеричка, которую он только раздражал.
Что, что же так держало этого идиота Баушера, что приковывало к той посредственной,
заурядной жизни? Это было непостижимо, нелепо. И эта нелепость приводила Люшеса в
ярость. Ну ладно, будь Баушер каким-нибудь неандертальцем, его страхи были бы понятны.
Все таит угрозу. Каждый незнакомый шорох, каждое незнакомое существо. Но он же гомо
сапиенс! Ученый. Человек, чей мозг должен работать быстро, точно. Он должен уметь
беспристрастно оценивать информацию.
Он должен был оценить то, что ему предлагали. Бессмертие. Высшую свободу и великое
назначение. А он вместо этого цепляется за пошлую чепуху и вопит: не хочу! И снова, в
который уже раз представитель фонда подумал, что нет более глупейшего заблуждения, чем
считать людей действительно гомо сапиенс. Какие же они люди разумные, если опутаны
старыми, ветхими предрассудками, а глаза их закрыты шорами древних животных инстинктов.
Даже выгоды своей - и той они не понимают! Бараны. Стадо баранов, слепо бредущих по
протоптанной дорожке. И гнать, гнать их насильно, если они не видят пути. Он вздохнул. Как
всегда, когда он сталкивался с необъяснимой человеческой тупостью, он чувствовал
глубочайшее разочарование, почти отчаяние.
- Мистер Баушер, что заставило вас бежать из Ритрита? - спросил он наконец иска.
Тони тупо уставился на собеседника. Что заставило его бежать из Ритрита? А
действительно, почему он отправился с Ником Карсоном в эту заведомо обреченную на провал
одиссею?
- Я вас спрашиваю, дорогой Баушер, - ласково сказал Люшес. - Это не допрос, и я
должен извиниться за то, как вас доставили сюда. Но согласитесь, другой возможности
поговорить с вами у меня не было.
Мысли Тони Баушера словно загустели, они не текли свободно и быстро, как обычно, а
медленно и со скрипом проворачивались на месте, как замерзший за ночь мотор машины при
попытке завести его. Что он хочет от него, этот улыбающийся ангел-хранитель? Что нужно от
него этому вежливому шпику? Они схватили его. Наживка сработала, капкан захлопнулся.
Стальные зубастые челюсти крепко держат его. Так для чего это полное сочувствия и
понимания ненавистное лицо?
- Признайтесь, мистер Баушер, вы видите в нас врагов, так? Вы молчите, но я угадываю
ваш ответ. Скажите, вы каким-то образом узнали подробности об автомобильной катастрофе? О
той, в которой вы потеряли ноги?
Тони медленно кивнул. Автомобильная катастрофа. Задранный вверх нос его машины,
заснеженное поле. Красавец хирург. Мужайтесь. Когда это было? В каком веке? В какой
жизни?
- Значит, вы знаете, что диагноз был... ну, скажем, несколько преувеличенный?
"Несколько преувеличенный, - повторил про себя Тони. - Совсем чуть-чуть. Здоровые
ноги выдали за раздробленные, есть о чем говорить". Он снова кивнул. Он чувствовал себя
бесконечно усталым, у него не было сил говорить, словно аккумуляторы его полностью
разрядились.
- Я понимаю ваши чувства, дорогой мистер Баушер. Обида, возмущение, ярость,
наконец. Ярость человека, у которого украли все. И эти чувства были бы вполне логичны, если
бы кража была кражей. Но мы же вас не обокрали. Разве можно считать кражей, когда у
человека забирают что-то, давая ему взамен нечто гораздо более ценное? Пусть жестоко, пусть
обманом, но мы вытащили вас из пошлейшей вашей смертной оболочки и дали бессмертие.
Наверное, и бессмертие пугает, как пугает нас все непривычное. Я знаю, вы скажете, что
непрошеные подарки - это не подарки. Но что делать, если люди чудовищно консервативны,
трусливы и бегут от всего нового? А вы нужны нам, дорогой мистер Баушер. Это древний
вопрос - нравственно или безнравственно делать людям добро, когда люди этого добра не
желают. Потому что не могут оценить его. Потому что не понимают, что им дают. А ты твердо
знаешь, что даришь величайшее из благ - жизнь. Жизнь, не отягощенную страхом болезней,
смерти, суеты. А жизнь практически вечную и аристократически спокойную. Жизнь на
вершине, откуда открываются новые горизонты, о которых мы и не подозревали раньше.
Вендел Люшес встал, сделал несколько шагов и остановился прямо перед Тони Баушером:
- Дорогой Баушер, я буду с вами предельно откровенен. Ваш побег доставил нам
множество хлопот и волнений. Ритрит не должен привлекать к себе ненужного внимания
раньше времени. Карсона мы еще не нашли, но это вопрос дней. Если вы совершенно искренне
раскаетесь, если скажете мне, что совладали с взбунтовавшимися инстинктами, что хотите
вернуться в Ритрит, мы не будем иметь к вам никаких претензий. Мы даже не будем
допытываться, как вы узнали о... диагнозе. В конечном счете это не имеет значения. Но мы
должны быть уверены в искренности вашего раскаяния. Мы должны знать, что вы не занесете в
Ритрит вирусы сомнений, бессмысленного, разрушительного бунта...
Тихая, размеренная жизнь в жаркой каменистой пустыне, но ты не испытываешь жары,
думал Тони Баушер. Он прав, этот ангел-хранитель, надо лишь переступить через пороги
детских, неразумных страстей. Надо найти в себе силы разбежаться, оторваться от земной
суеты и взмыть на вершину, о которой говорит Люшес.
И ему вдруг остро захотелось вернуться в Ритрит. Он видел, ощущал маленький лагерь в
пустыне, горячий воздух над которой, кажется, полон влаги и подрагивает, переливается
миражем в легком ветерке. Он увидел смешную мисс Дойчер. Она положила руки ему на плечи,
прижала губы к его уху и зашептала: "Они хотят всех сделать исками, чтобы можно было
переработать все леса на бумагу. Фонд Людвига знает, что делает...". И в отношении Рин этот
человек прав. Правда была неуютная, тяжкая, но что делать, такой она чаще всего и бывает.
Никому он не нужен. Даже Рин. Ничего не поделаешь.
- Наверное, вы правы, - тихо сказал Тони Баушер, - наверное, мне бы лучше
вернуться в Ритрит.
- Отлично, милый мой, отлично! - воскликнул ангел-хранитель. - Поверьте, я
бесконечно рад за вас, горд, черт возьми, что разум восторжествовал в вас над животными
нелепыми инстинктами. Считается почему-то, что бизнесмены черствые, ограниченные и
эгоистичные люди. Но поверьте, я всегда испытывал радость, когда при заключении
какой-нибудь сделки люди переступали через детскую подозрительность, поднимались над
инстинктами и видели перспективу взаимных благ. Вот и сейчас я предлагаю вам сделку.
- Сделку? - переспросил Тони Баушер. - Какую же сделку вы можете заключить со
мной? Мне нечего продать, и мне ничего не надо.
- Ну, это не совсем так, - улыбнулся Люшес. - Что вам надо? Вернуться в Ритрит. Вы
очень стремитесь туда? Допустим, что не очень. Но какова альтернатива? Боюсь, что
альтернатива не очень соблазнительна для вас. Как вы сами понимаете, элементарные
соображения безопасности не позволят нам оставить вас вне Ритрита. Слишком велик риск, что
вы будете говорить, демонстрировать себя и так далее. А нам все это сейчас совершенно
противопоказано.
- Это значит, вы... сотрете мою память, как вы это сделали с Сесилем Стромом?
Ангел-хранитель бросил быстрый взгляд на иска.
- А, вы и это знаете? - Он несколько раз задумчиво кивнул. - Могу себе представить,
что знание это тоже не слишком способствовало вашему спокойствию. Да-а... А каким образом
вы догадались?
- У него на теле был дефект: искривленный палец. И не слишком сильно измененное
лицо. И его слова незадолго перед исчезновением, что он кое о чем начинает догадываться.
Люшес задумчиво кивнул несколько раз.
- Да, вы совершенно правы. В чем-то он был незаурядным человеком, но в чем-то
глубоко разочаровал нас. Он не захотел понимать. Он был перегружен балластом старомодных
представлений, бедняга. И он не оставил нам выбора. - Вендел Люшес на мгновение умолк. -
Такой блестящий ум, и такая дикарская реакция. Когда ему сказали, что вынуждены разрядить
его, он схватил стул и начал крушить все вокруг... Но вернемся к нашей сделке, - сказал он
Баушеру. - Итак, мы определили, что вам нужно. Вы хотите купить жизнь, точнее, даже
бессмертие и возвращение в Ритрит. Раз это сделка, вы должны что-то предложить взамен.
- Что же?
- Карсона.
- Не понимаю.
- Боюсь, дорогой Баушер, вы прекрасно понимаете. Как я уже сказал, нам еще не удалось
найти вашего товарища. Вы безусловно знаете, где он находится. Расставаясь, вы, скорее всего,
условились о какой-то встрече, о каком-нибудь телефонном звонке. Это и есть ваш капитал,
которым вы можете расплатиться. Я специально пользуюсь торговыми терминами. В отличие
от обывательских представлений, торговля гораздо честнее многих других занятий, например
политики. В политике сплошь и рядом обещают и не выполняют обещаний, предлагают
избирателям несуществующие товары, вроде всеобщего благоденствия. В торговле такие
штучки не проходят. Вы меня понимаете?
- Вы хотите, чтобы я помог вам поймать моего друга Ника Карсона?
Люшес забавно сморщил нос и недовольно покачал головой.
- Боюсь, вы неудачно выбираете слова, дорогой друг. "Поймать", "мой друг" - это все
не для нашей сделки. Хорошая сделка всегда выгодна для обеих сторон. И вы должны искренне
к ней стремиться. А когда появляются слова "поймать" и "мой друг", вы сами усложняете себе
задачу. Эти словечки тянут за собой целую цепочку ненужных ассоциаций, вроде
"предательство", "подлость" и так далее. Не нужно, мистер Баушер, не напяливайте на себя
вериги. Тем более, что мы не выламываем вам руки. И поверьте, я предлагаю вам эту сделку не
столько для того, чтобы обязательно заполучить Карсона. Он и так никуда от нас не денется.
Это сделка для вас. Для того, чтобы мы могли убедиться в вашей искренности и вы вернулись в
Ритрит. Вы нужны нам. У вас незаурядный ум и воля. Скажу вам по секрету: совет в каком-то
смысле даже восхищен вами и Карсоном. Нам нужны иски, которые могли бы стать лидерами.
А у вас есть для этого все предпосылки. Я не тороплю вас, Баушер, подумайте, взвесьте. Вы же
ученый. Вы химик. У вас острый аналитический ум. К сожалению, много времени дать я вам не
могу. Я вернусь через полчаса. Само собой разумеется, дверь будет заперта, окно не
открывается. Полчаса.
Вендел Люшес вышел. По
...Закладка в соц.сетях
