Жанр: Научная фантастика
Глоток Солнца
... в огромном вездеходе, наполненном до краев омулем. Я
вошел по каменным ступеням под высокий резной свод зала, вымыл красные от
мороза руки, сел на свою бочку, вытянул уставшие ноги. Я могу петь,
плясать, есть уху, пить горячий чай. Могу смотреть на белоголовую внучку
капа - рыбачку Лену, смотреть на нее и молчать. Рядом со мной иссеченные
ветром лица товарищей, красные холмы острова, остроносые музейные лодки,
лежащие на песке, и сам Байкал, светящийся под луной, - драгоценный камень
в черной оправе сопок.
Но сейчас, сидя за праздничным столом, я был далеко от этих людей; я
был в пустом космосе, один среди миллионоглазых звезд, и еще дальше - на
холодной пустынной планете под холодным красным солнцем. Я стоял на горе,
где не было ни куста, ни травы, ни крохотного ручья, ни зверя, ни птицы,
ни даже маленького трудолюбивого муравья, - лишь хаос сверкавшего камня
окружал меня. Искры, лучи, водопады ярких огней рождались каждое мгновение
и заполняли все пространство. И в этом изменчивом мире рядом со мной
возникла странная фигура примата. Я не мог рассмотреть его из-за яркого
блеска, но ясно видел мастерски отшлифованную трехгранную призму, которую
он принес с собой, и обрадованно сказал себе: вот он, новый Ньютон. Сейчас
он соберет воедино всю радугу и откроет новый луч - наш белый солнечный
свет. Но примата беспокоило что-то другое. Он оттолкнулся от скалы и
стремительно унесся вверх...
- Очень жарко за Байкалом?
Внучка капа белоголовая Лена вызывала меня с далекой планеты приматов.
Я сказал:
- Кажется, двадцать пять на станции.
- Вот безобразие! А мы тут мерзнем.
- А мне мороз нравится: легко дышится.
- Ну конечно, вы ведь оттуда, из лаборатории Гарги.
Я ничуть не обиделся, а она покраснела и торопливо сказала:
- Извините. Я никак не пойму, зачем для бессмертия нужен мороз. Лично
мне он надоел за зиму.
- Холод, наверно, нужен облаку - оно привыкло к нему на своей планете,
- сказал я. - А бессмертие - никому.
Лена рассмеялась:
- Точно, никому! Ты молодец.
"...Приматы любили холод своей красной звезды, - стал думать я дальше,
возвращаясь на далекую планету, - и под ее лучами смотрели свои
космические драмы. На сценах их театров в битвах с безобразными
чудовищами, с клейкой, смертельно обжигающей массой, с щупальцами бегущих
деревьев побеждал сверкающий герой и его верный механический робот. Герой
возвращался из космоса на родную планету, и ученые, усадив его на почетное
место, спрашивали друг друга: "На сцене мы или на галерке бесконечного
мира Вселенной?.."
- Любопытно, как можно заморозить весь Байкал? Ты не знаешь?
Я ответил Лене, что не знаю.
- Ну ветер, ну облака, ну течения - это мы умеем, - говорила Лена. - Я
ведь синоптик. А как заморозить - ума не приложу.
Ах, вот что - синоптик. Вот почему ты сердишься, даже слезы на глазах
блеснули, когда сказала: "Вот безобразие". Я согласен с тобой: это
облако-разбойник. Ну да ничего, оно получит по заслугам, и мы разморозим с
тобой море за одну секунду!
- В свое время узнаем, - сказал я, - как это делается.
- Слушай! - Лена дышала мне в ухо. - Слушай, я тебе откроюсь: я не
люблю твоего дядю. Иногда просто ненавижу.
- Он этого заслуживает, - признался я.
- Ты знаешь, у нас ничего не работает - ни телефон, ни радио, ни
видеофоны. Сидим как в осаде из-за этого облака. Какая-то дикость.
..."На сцене мы или на галерке?.." Приматы цитировали своих поэтов,
чтобы потом уничтожить их. Однажды, когда наступила ночь, они объявили
новую эру слияния живого и неживого. Армия роботов была готова уничтожить
поэтов и философов, ученых и актеров, школьников и их учителей, чтоб
создать единый тип логически мыслящего, кристально целого примата. Поэты
бежали и были убиты все, кроме группы подопытных. А новый примат так
возгордился своей властью и разумом, что поклялся достичь дна
Вселенной..."
- А ты видел первого бессмертного? - спросила Лена.
- Нет, он спал. По-моему, он какой-то чудак.
- По-моему, тоже. А Гарга? Он ведь большой ученый?
- Наверно, - сказал я.
- И все-таки Килоу бессмертный. Что это такое - бессмертный?
- Не знаю, - сознался я. - Наверно, какая-то ерунда.
"...Они считали себя бессмертными, и их цель была ясна, как формула:
завоевание новых миров. В списке среди тысяч обычных звезд в одном из
участков неба значилась под своим номером и желтоватая звезда - наше
Солнце. Приматы послали сюда новейшую модель космического разведчика -
облако..."
А Лена опять плясала, и улыбалась, и махала мне рукой, и я подумал, что
все уже напелись и наплясались, вдоволь, даже кап неуклюже приседал в
мохнатых унтах и, не выпуская трубки из зубов, вскрикивал "эхма!", а я все
сижу на месте с отсутствующим видом. И когда пляска кончилась, я взял у
одного парня гитару и спел "Прощальную гравилетчиков". Рыбаки внимательно
слушали эту грустную песню. Мне пришлось петь еще раз, а они подпевали: "А
если, а если, а если придется в туманность лететь..." А потом начались
старинные, протяжные песни. Голос мой тихонько вплетался в общий хор, и
хотя слова я знал не все, но мелодию чувствовал - я как бы вспоминал
что-то знакомое и забытое.
Лена спросила про мою песню:
- Сам придумал?
- Нет, не сам. Это Каричка.
- Она твой друг?
- Да. И еще ее брат Рыж.
- Рыж? Смешное имя. А кто он?
- Он доктор техники.
- А... Я думала, он как мой брат Мишутка.
- Да, он такой же. Просто я его зову доктором.
И в эту минуту мне захотелось стать маленьким!
Я вспоминал, о чем мечтал больше всего в детстве. Летать, раскинув
руки, быть невидимкой, ехать на тигре по городу, никогда не умереть, иметь
всесильного робота друга, похожего на меня, улететь с папой и мамой на
Марс, быть большим. Быть большим... Вот я уже большой и снова хочу стать
маленьким. Но мне нельзя: над моей головой висит ледяной шар.
- Когда ты пришел, многие думали, что ты сухарь. Ну, как и другие в
этой лаборатории - они как будто марсиане: смотрят на тебя и ничего не
понимают. А я, как увидела тебя, сразу сказала: нет, он настоящий парень.
- Спасибо, - отвечаю я Лене.
Лучше бы я был, как они. Я не сидел бы тогда с Леной, но, наверное, мог
освободить Сингаевского.
Я не заметил, как опять задумался.
- Скажи, - спросила Лена, - почему никто не договорился с облаком, а
Гарга договорился?
- В этом весь секрет... - сказал я многозначительно.
19
С того дня я называл дядю абстрактным символом Л. Впрочем, не совсем уж
абстрактным. Когда-то очень давно я думал, что математика - чистая
сухотка. Потом открыл, что в уравнениях скрывается острейшая борьба идей.
Теперь вижу, что формула - это человеческий характер: все зависит от того,
чья рука пишет формулу. Никогда не забуду, как дядя, размышляя о продлении
цивилизации - об увеличении времени Л, указал место облака в этой формуле.
Какой-то бес так и подмывал меня спросить: "А где здесь вы?" Я колебался,
представив, что Аксель испепелил бы меня взглядом за такой дерзкий вопрос.
Но все же спросил. Гарга ткнул пальцем в лист: "Вот".
Итак, Гарга оказался продолжателем "психозойской эры", созидательно
вписавшим себя в формулу. Когда я поинтересовался, почему он не хочет
пригласить на остров представителей Совета, он сказал:
- У меня мало времени на споры. Пока облако над островом, надо
закончить опыты. Спорить будем потом, когда результаты окажутся на моем
столе. И ты увидишь, Март, сколько полетит таблиц, законов, прогнозов,
поражавших прежде воображение. Полетит из-за одного листка бумаги с
формулами.
- А ваше обращение к людям планеты?
- Дань традиции. Человек привык узнавать, что его ожидает, из утренних
газет. "Ну, что там еще? Что придумали эти ученые? Бессмертие? Старая
сказка". Но он уже предупрежден, он задумался. Он начинает потихоньку
рассуждать: "А если это так, то какая для меня тут польза? Какой вред?" И
через некоторое время он уже включает телевизор и смотрит новинку -
биомашину.
- Вы странно рассуждаете о людях. В наши дни никто не ищет выгоду для
одного себя.
- Конечно-конечно. Но в каждом человеке пробуждаются подобные мысли,
когда речь идет о жизни и смерти. Иллюзия веры в личное бессмертие была
разрушена наукой, теперь по воле той же науки она перестанет быть
иллюзией.
- Ваши опыты уникальны, они совершат переворот в обществе, но, наверно,
было бы лучше проводить их коллективно.
- Старость приучила меня к откровенности, Март. Я тебе скажу. Я прожил
трудную жизнь и всю ее потратил на эту работу. И я закончу ее сам. Иначе
не успеешь оглянуться, как ты уже составная часть творческой молекулы:
Иванов - Поргель - Боргель и Гарга. И Поргель говорит, что выводы
преждевременны, Боргель указывает на маленькую фактическую неточность, а
глухой и безнадежно старый Иванов не может понять, в чем суть проблемы...
Дядя говорил убедительно, но я - совсем не глухой и не безнадежно
старый - тоже не понимал сути проблемы, как и мифический Иванов. Хорошо:
предположим, опыты дяди увенчаются успехом и человечество получит
бессмертие, или как оно там называется. Но облако - для чего оно собирало
такую подробную информацию? Разве только чистое любопытство, приоритет
открытия новых миров, участие в космических гонках, как оно говорило,
пригнало его к нашей планете? Ведь оно уже пыталось подорвать в людях веру
в свои силы, в свою технику. Нет, что-то непонятное, страшное и
противоестественное было в союзе гонца приматов и человека, обещавшего
бессмертие.
...Я работал с машинами быстро, без ошибок. Пачку листов (среди них
были выдранные листы из книг, нужное подчеркнуто красным карандашом)
привез тот же шофер вместе с завтраком. "Пусть, пусть оно, это проклятое
облако, питается информацией о моем мозге, пусть! - четко выстукивали мои
клавиши. - А я лучше посижу голодным. Голодный, лучше соображаешь".
Одновременно просматривал я вчерашнюю ленту информации о первом
бессмертном Килоу. Я злился на себя за то, что плохо разбирался в
биологии. "Неуч, невежда с клеймом презрения звезд, - говорил я себе, -
напряги свой слабый разум, сообрази, что к чему. В этих реакциях сейчас
главный ключ. Недаром облако находится здесь. Может быть, оно готовится к
атаке... Ну?!"
Но я понимал лишь отдельные формулы, метался, словно слепой, не видя
всех изменений в организме подопытного Килоу, именуемого бессмертным.
Гарга возник на экране и спросил, успею ли я к десяти с работой и хочу
ли участвовать в переговорах.
- Конечно. Я обязательно успею.
Он остался доволен ответом. Спросил, кивнул на тарелки:
- Что, нет аппетита?
- Да.
- Сейчас пробудится. Послезавтра сеанс таинственных появлений, как ты
говоришь. Можешь побеседовать с друзьями. Или понаблюдать за своей
подругой - как она сочиняет о тебе стихи.
- Спасибо, я охотно воспользуюсь.
Понаблюдать за своей подругой... Он, пожалуй, прав, этот
прикидывающийся великодушным джинном сухой арифмометр. Я не могу говорить
сейчас с Акселем Бриговым. Что я ему скажу про облако и приматов? "Они
цитировали своих поэтов, чтобы потом уничтожить их?" Эту красивую фразу
придумал я сам, а на самом деле все, возможно, было проще и страшнее. Пока
что я ничего не узнал, кроме чужой истории. Не нашел нужного кода, не
подобрал ключ.
Я уже вижу, как вхожу к Каричке и молча наблюдаю за ней. Как плохо я
понимаю Каричку, хотя носил ее на руках через песчаные дюны. Я знаю ее
глаза, волосы, руки и не знаю, что она скажет через секунду. Она,
например, боится звезд: "Когда я думаю о них, и о пустоте, и о
бесконечности, у меня кружится голова", - да, она боится звезд, а сама
поет: "Волшебная тарелочка Галактики... Тау Кита - сестра золотая моя... А
если придется в туманность лететь..." И все студенты поют ее песни, и на
космических станциях, и в лунных поселках, и на Марсе поют и не знают, что
их сочинила студентка, которая боится пустоты.
"Я на Байкале, моя колдунья, вот и все, - скажу я ей. - Если ты
протянешь мне в знак приветствия свой крепкий кулачок, я сразу узнаю, что
ты по-прежнему ловишь рукой шмеля, и кормишь в зоосаде конфетой медведя, и
разговариваешь с любой собакой на улице. А звезд не бойся - они дадут нам
яркий свет, и их облако, когда мы его поймаем, будет работать вместо
электростанции".
...Я закончил работу, когда часы пробили девять, и отправился бродить
по лаборатории. Я ничем особенно не интересуюсь, говорила моя радушная,
немного глупая физиономия, просто зашел пожелать хорошего морозного утра и
поболтать о разных пустяках, если есть соответствующее настроение.
И, представьте, сразу же встретил отзывчивого человека, толстяка,
довольного всем на свете.
Профессор Килоу сидел в плетеном кресле перед биомашиной и что-то
вычислял. Он сообщил мне, что прекрасно сегодня выспался, прогулялся по
морозцу и теперь вот рассматривает ленту биомашины, которая соревновалась
с ним, первым долгоживущим человеком. Биомашина - это мудрое изобретение
Феликса Марковича Гарги, необыкновенно сообразительное, с
синтетически-химической памятью, получила необходимые реакции, и теперь
профессор Килоу проверял их на себе.
Жаль, что не было под рукой фотоаппарата, чтоб запечатлеть эту
историческую сцену. Я решил взять интервью у первого бессмертного.
- Как хорошо, должно быть, чувствовать себя бессмертным, - сказал я, с
трудом скрывая улыбку.
Профессор не заметил иронии.
- Вы и не представляете! - просиял он. - Я никогда не жаловался на
здоровье, но теперь чувствую себя просто превосходно.
- Значит, облучение облаком проходит безболезненно?
- Совершенно незаметно.
- Даже не верится, что вы никогда не умрете!
- Нет, друг мой, этого и мне не избежать. - Килоу печально развел
руками и вновь засиял. - Просто я проживу дольше, чем другие.
- Человечество уверено, что опыт кончится благополучно, и хочет брать
пример с вас.
- Да, это начало нового будущего. Если оно, - он таинственно посмотрел
вверх, - сумеет затормозить в организме определенные химические реакции и
подтолкнет другие, люди почувствуют себя могущественными. Вы меня
понимаете?
- Понимаю: вы останетесь всегда молодым. Я был очень рад побеседовать с
вами, профессор.
- И я чрезвычайно рад познакомиться с вами, мой друг...
После подобных бесед чувствуешь себя немного поглупевшим. Я ушел с
легким головокружением. В коридоре встретил хмурого химика Нага.
- Заговорил до смерти? - прямо спросил Наг.
Я рассмеялся.
- Даже во рту сладко. Он что, по натуре такой оптимист или после
опытов?
- По натуре он дурак, - отрезал химик. - И это состояние
катастрофически прогрессирует.
Наг повернулся, зашагал дальше, не видя, что я благодарю его взглядом
за истину.
Гарга ходил по студии, дожидаясь меня. В детстве он казался мне
огромным и страшным, а теперь я выше его ростом, и нос его висит, как у
колдуна, одни глаза не постарели - время лишь отточило их крючковатый
взгляд.
- Будешь задавать свои вопросы?
Мне показалось, что сам он чрезвычайно доволен своим великодушием. Как
же! Ученые всей планеты мечтают установить контакт с таинственным облаком,
а он по своей воле предоставляет эту честь самому обыкновенному
программисту.
- Да, - сказал я, - буду задавать вопросы. - И если разрешите - сам.
Хочу просто побеседовать, а вопросы приходят в процессе...
Гарга что-то проворчал под нос.
Первая часть переговоров проходила, как и вчера. Теперь я спокойно
ждал, пока машина передаст информацию облаку.
- Приглашаю к микрофону моего сотрудника Снегова, - сказал Гарга. - Вы
согласны ответить на несколько вопросов? Снегов готовил для вас новую
информацию. Прием.
"Даю согласие на десять минут", - начертало на экране облако.
Я очень волновался и решил спрашивать без всякой системы - лишь бы не
терять времени.
- Вы передвигаетесь в космическом пространстве с околосветовой
скоростью?
ДА
- Используете для полетов энергию двойных звезд?
ДА
- Какая цель полета девятисот шаров?
СВЕДЕНИЙ НЕТ
Ответ удивил меня, и я переспросил:
- Из космоса недавно поступили изображения. Девятьсот шаров облетают
белого карлика, и самый последний шар изменяет траекторию. Это вы?
СВЕДЕНИЙ НЕТ
Я не знал, как расценить такое упорное отрицание. Но не стоило терять
времени.
- Вы изучаете человеческое общество?
ДА
- Почему не вступили в переговоры с Советом ученых?
ТАКОВЫ УСЛОВИЯ ОПЫТА
- Почему же обмениваетесь информацией с нами?
ОПЫТ ПРОВОДИТСЯ ЗДЕСЬ
Нет, я не психолог! Совсем не космический психолог. Не понимаю даже
простые фразы...
- Можно ли продлить жизнь человека?
ОПЫТЫ РЕШАТ ЭТУ ПРОБЛЕМУ
- Сколько лет живут приматы?
В ДЕСЯТЬ РАЗ ДОЛЬШЕ ЧЕМ ЛЮДИ
- Как происходит у вас обучение?
НЕПРЕРЫВНО ПО КАНАЛУ РАДИОВОЛН И ДРУГИМ КАНАЛАМ
- У вас есть свои поэты?
В ОБЛАСТИ ОТКРЫТИЯ НОВЫХ ЗАКОНОВ ПРИРОДЫ - ДА
- А в области чувств?
ЭТА ОБЛАСТЬ В ВЕДЕНИИ АВТОМАТОВ
- Как же вы воспитываете любовь, ненависть, дружбу?
ПРОШУ УТОЧНИТЬ
- Уточнить? - Я впервые удивился и задумался. - Пожалуйста, уточняю:
любовь. - Я стал читать Шекспира, Пушкина, Блока, Лорку, все самые
возвышенные строки, которые я помнил.
ПОНЯТНО ПОЯВЛЕНИЕ КАКОГО-ТО ОБЪЕКТА ПЕРЕД СУБЪЕКТОМ
- Не совсем так, - сказал я, забыв, с кем имею дело. - Вас не волнуют
эти стихи?
НЕТ ПРОШУ ДЛЯ УТОЧНЕНИЯ ПРИВЕСТИ ФОРМУЛУ ЛЮБВИ
И вдруг я обрадовался. Я не верил глазам, перечитывая последние буквы
ускользающей с экрана строки. Облако не понимало, что такое человеческие
чувства.
"_Оно не понимало_! - чуть не закричал я вслух. - Вы-то хоть понимаете,
Гарга, что оно этого не понимало?!"
- Вот формула любви, - спокойно сказал я и назвал формулу фотосинтеза.
- Теперь о дружбе. - И я прочитал басню, как медведь, сгоняя муху со
спящего, грохнул друга камнем по голове. - Понятно? - переспросил я:
открытие надо было проверить.
ПРИВЕДИТЕ ФОРМУЛУ
Эту строку я принял с сильно бьющимся сердцем, как признание в любви
самой красивой девушки Вселенной.
Я наугад сказал одну из формул гравитационного поля.
- Теперь - ненависть!
Это было уже хулиганство, но я не мог сдержаться, я торжествовал и
увенчал свою победу какой-то бредовой, придуманной с ходу формулой.
- А вам известна формула страха? - не удержался я.
МЫ РУКОВОДСТВУЕМСЯ ПРАВИЛАМИ БЕЗОПАСНОСТИ
Разумный ответ отрезвил меня. Я поблагодарил, передал микрофон Гарге.
Он деловито закончил переговоры.
Все пело во мне от этого открытия. Каждая моя клетка кричала: оно
слепо, это всемогущее облако с мощной памятью и совершенными органами
чувств. Я стою перед тобой - слабый человек, сложенный из двадцати
аминокислот. Я говорю с тобой на языке, в котором чуть больше тридцати
букв. Но ты попробуй разберись во мне, в моих чувствах и мыслях, вернее,
не в моих - в чувствах Шекспира, Пушкина, Ньютона, Эйнштейна, Толстого,
Лапе, Бригова. Попробуй понять, как мы сами признали свою слабость и
естественность в этом мире, когда согласились с Дарвином, когда уточнили
свое место в космосе, когда сказали себе, что наш мозг отнюдь не
совершенство природы. Попробуй опиши наши достоинства и пороки, наши
способности и беспомощность формулами! Ты слепо, облако. Мы, люди, не
побоимся встретиться с твоими всемогущими приматами.
Я чувствовал себя сильным. Я хотел рассказать об открытии Каричке.
А дядя по-своему воспринял ответы облака.
- Чему ты удивляешься? Вероятно, приматам просто неизвестны эмоции.
- Но это ужасно - ничего не чувствовать, быть просто машиной! Впрочем,
у нас в институте есть Сим - очень человечная машина.
Я стал рассказывать, как Сим сочиняет смешные стихи, как
предупредительно распахивает дверь и даже, по-моему, симпатизирует
Каричке. Как вдруг внезапная догадка оборвала воспоминание о Симе. Я
вскочил.
- Скажите, - начал я осторожно, - эти опыты с продлением жизни
отразятся как-то на поведении людей?
- Несомненно. Повысятся рациональные начала.
- Но тогда никто, ни один нормальный человек не согласится на облучение
облаком!
- Ты ошибаешься, - твердо сказал Гарга. - Когда люди убедятся, что
каждому из них - каждому! - будут подарены четыреста - пятьсот лет, по
этому вот льду пойдут толпы. Что значит потеря каких-то тончайших, почти
неуловимых оттенков чувств перед такой грандиозной перспективой!
Эксперимент охватит весь мир.
Я слушал его и видел вместо знакомой фигуры большую, шагающую на
длинных ногах букву Л - символ бессмертия. Она, эта буква, росла с
чудовищной быстротой. Она переросла Землю. Тянулась к звездам. Проткнула
Галактику. Буква из формулы. Пятьсот лет, подаренные каждому. Разве это
могло быть?
"Бред", - сказали бы мои товарищи. Но они были далеко, по ту сторону
прозрачного купола, отгородившего остров от всего мира. Я вдруг
почувствовал себя очень одиноким. Гарга действительно ничем не рисковал,
разрешив мне говорить с облаком. Что мог сделать какой-то программист,
запертый на острове, как в клетке? Он мог только убедиться в могуществе
приматов.
Странно было видеть, как в солнечно-снежном квадрате двора появилось
яркое пятно, победившее отблеск нашего светила. Потом в этом
цилиндрическом пространстве огромного луча, исходящего от облака,
возникает кусок города: часть дома, дерево, косая струя воды,
промелькнувший черной тенью мобиль, бегущий мальчишка с мячом. Гарга
говорит что-то в микрофон, показывает рукой - он за чертой волшебного
цилиндра; тот, кто вступает в яркий круг, виден там - в настоящем, далеком
от нас городе (точно так Гарга, не уезжая с Ольхона, появился однажды на
космодроме).
Я стою у окна, как, наверно, и другие сотрудники, и не слышу, что
диктует Гарга облаку. Город расплывается, теперь виден длинный светлый
коридор, наплывающий на Гаргу, потом гладкая стена и, наконец, зал с
сидящими в креслах людьми. Все, стоп! - понимаю я по взмаху Гарги. Он
замер у микрофона, слушает, как и все в зале, выступающего, смотрит
внимательно на доску с формулами, но не переступает черту. Он не хочет
появляться в том зале.
За последнее время Гарга переменился. Я привык, что с утра он возникал
на экране и спрашивал, сколько дать мне на день расчетов, чтоб я не отбил
пальцы. Строгий и чуть ироничный, он беседовал так с каждым сотрудником и
хотя никого не торопил и не понукал, все чувствовали, как горит в нем
желание быстрее завершить опыты.
Но вот уже двое суток профессор Гарга сидел, запершись, в студии. Что
он там делал в промежутках между переговорами, никто не знал. Я почему-то
представлял его сгорбленную спину и устремленные в пол глаза. Мне
казалось, что Гаргу мучают сомнения, правильно ли он поступает. Может
быть, он, отбросив привычные понятия, смотрел на Землю с высоты облака и
наблюдал маленьких человечков, как ученый - амебы под микроскопом? Или,
наоборот, бежал в толпе растерянных, гонимых страхом людей? Или обвинял
сам себя, чувствуя тяжелую ответственность за судьбу мира?
Как я ошибался! Ночью, проходя мимо комнаты, уставленной биомашинами, я
услышал тихие шаги. Я замер, пригляделся. Гарга как привидение бродил
между машинами, которые о" еще недавно называл музейными экспонатами. Нет,
он не прощался с ними. Надо было видеть, как он гладил их железные бока,
как стирал ладонью пыль, как пробегал пальцами по клавишам, - надо было
видеть эту жалкую и страшную сцену, чтоб убедиться: они для него - все. Я
тихо ушел...
Сейчас, глядя, как Гарга слушает далекого от нас докладчика, не решаясь
появиться в зале, я, кажется, догадался, что он делал эти двое суток.
Наверно, он еще раз примерял к миру свое открытие, планировал общество
бессмертных. И опять не понял, что оно никому не нужно. Он не мог трезво
оценить будущее - ученый, который любит только свои машины, а не людей.
Я смотрю из окна на дядю и жду, когда он подаст мне знак. Не забыл ли?
Всего минута подарена мне и Каричке, я уже беспокоюсь за эту минуту.
Оратор сходит с трибуны, зал вместе с тремя десятками слушателей,
креслами, столами и экраном улетучивается. Гарга оборачивается, машет мне
рукой: выходи. Я вылетаю пулей и хочу сразу вскочить в светлый круг.
- Погоди. - Дядя удержал меня за плечо. - Светлый, расчет номер два, -
объявляет он в микрофон.
Белые паруса домов поднимаются из зеленой пены - что-то милое, свое.
- Какой дом?
Я слышу далекий, как во сне, голос и медленно протягиваю руку.
- Этаж? Квартира?
Знакомый холл, зеркало, телевизор, столик. В глубине - пестрый витраж
двери. Теперь я одним махом вскакиваю в круг и бегу с радостно
остановившимся сердцем к двери. Я толкаю ее, но руки проваливаются сквозь
стекло, и вслед за ними пролетаю я сам. Я даже не подумал, что могу
испугать Каричку; увидел побледневшее лицо, вспыхнувшие глаза и застыл на
пороге. Она медленно поднялась с дивана, прижимая к груди книгу.
- Здравствуй и не удивляйся, - быстро проговорил я. - Это я и не я, в
общем, новый вид путешествия в пространстве. У меня меньше минуты, и я
хотел бы много рассказать тебе. Я скажу иначе. Слушай!
О, не страшись, мой друг!
Пусть взор мой, пусть пожатье рук
Тебе расскажут просто и не ложно,
Что выразить словами невозможно!..
Я видел, как она испугалась: может быть, подумала, что
...Закладка в соц.сетях
