Жанр: Научная фантастика
Остров доктора Моро
...о степень их уважения зависела
главным образом от умения наносить раны.
И, говоря искренне, без хвастовства, я находился среди них в привилегированном
положении. Некоторые, получившие от меня
в подарок недурные шрамы, были ко мне настроены враждебно, но злобу свою
проявляли главным образом гримасами, да и то
за моей спиной, на почтительном расстоянии.
Гиено-свинья меня избегала, но я был всегда начеку. Мой неразлучный собакочеловек
страстно ненавидел и боялся ее. Этот
страх еще больше привязывал его ко мне. Скоро для меня стало очевидным, что
гиено-свинья узнала вкус крови и пошла по
стопам леопардо-человека. Где-то в лесу она устроила себе берлогу и поселилась в
одиночестве. Я попробовал устроить на нее
облаву, но мне недоставало авторитета, чтобы объединить их всех. Я не раз
пытался подойти к берлоге и напасть на гиеносвинью
врасплох, но она была осторожна и, увидев или почуяв меня, тотчас
скрывалась. Устраивая засады, она подстерегала
меня и моих союзников на всех лесных тропинках.
Собако-человек почти не отходил от меня.
В первый месяц звериный люд вел себя вполне по-человечески в сравнении с
тем, что было дальше, и я даже удостаивал
своей дружбой, кроме собако-человека, нескольких из них. Маленькое
ленивцеподобное существо проявляло ко мне странную
привязанность и всюду следовало за мной. А вот обезьяночеловек надоел мне до
смерти. Он утверждал, что, поскольку у него
пять пальцев, он мне равен, и не закрывал рта, тараторя самый невообразимый
вздор. Только одно забавляло меня в нем: он
обладал необычайной способностью выдумывать новые слова. Мне кажется, он думал,
что истинное назначение человеческой
речи состоит в бессмысленной болтовне. Эти бессмысленные слова он называл
"большими мыслями" в отличие от "маленьких
мыслей", под которыми подразумевались нормальные, обыденные вещи. Когда я
говорил что-нибудь непонятное для него, это
ему ужасно нравилось, он просил меня повторить, заучивал сказанное наизусть и
уходил, повторяя, путая и переставляя слова,
а потом говорил это всем своим более или менее добродушным собратьям. Ко всему,
что было просто и понятно, он относился
с презрением. Я придумал специально для него несколько забавных "больших
мыслей". Теперь он кажется мне самым глупым
существом, какое я видел в жизни; он удивительнейшим образом развил в себе чисто
человеческую глупость, не потеряв при
этом ни одной сотой доли прирожденной обезьяньей глупости.
Так было в первые недели моей жизни в среде зверо-людей. В это время они
следовали обычаям, установленным Законом, и
вели себя благопристойно.
Правда, один раз я нашел еще одного кролика, растерзанного - я убежден в
этом - гиено-свиньей; но это было все. Но к маю
я ясно заметил растущую перемену в их говоре и манере держать себя, все большую
невнятность, нежелание разговаривать.
Обезьяно-человек болтал даже больше обычного, но его болтовня становилась все
менее понятной, все более обезьяньей.
Остальные, казалось, потеряли дар слова, но еще понимали то, что я говорил
им. Можете ли вы себе представить, как ясный
и понятный язык постепенно стал туманиться, терять форму и смысл, снова
превращаться в пустое нагромождение звуков?
Держаться прямо им также становилось все трудней и трудней. Хотя они, видимо,
стыдились этого, но по временам я видел,
как то один, то другой бежал на четвереньках, уже совершенно неспособный ходить
на двух ногах. Руки у них стали еще более
неловкие; они лакали воду, ели по-звериному, с каждым днем становились все
грубее. Я видел собственными глазами
проявление того, что Моро называл "упорными звериными инстинктами". Они быстро
возвращались к своему прежнему
состоянию.
Некоторые из них - я с изумлением заметил, что по большей части это были
существа женского пола, - стали пренебрегать
приличием, правда, пока еще втайне. Другие открыто посягали на установленную
Законом моногамию.
Было ясно, что Закон терял свою силу. Мне неприятно рассказывать об этом.
Мой собако-человек незаметно снова превратился в собаку; с каждым днем он
немел, чаще ходил на четвереньках, обрастал
шерстью. Мне трудно было уследить за постепенным перерождением моего постоянного
спутника в крадущегося рядом со
мной пса. Так как нечистоплотность и беспорядок среди звериного люда возрастали
с каждым днем и берлога, которая всегда
была неприятной, стала совсем омерзительной, я решил покинуть ее и построил себе
шалаш внутри черных развалин ограды
Моро. Смутный воспоминания о страданиях делали это место самым безопасным
убежищем.
Нет никакой возможности подробно описать каждый шаг падения этих тварей,
рассказать, как с каждым днем исчезало их
сходство с людьми; как они перестали одеваться, их обнаженные тела стали
покрываться шерстью, лбы зарастать, а лица
вытягиваться вперед; как те почти человеческие отношения дружбы, в которые я
невольно вошел с некоторыми из них в
первый месяц, стали для меня одним из ужаснейших воспоминаний.
Перемена совершалась медленно и неуклонно. Она происходила без резкого
перехода. Я продолжал свободно ходить среди
них, так как не было толчка, от которого прорвались бы наружу звериные свойства
их натуры, с каждым днем вытеснявшие все
человеческое. Но я начинал опасаться, что толчок этот вот-вот произойдет. Мой
сенбернар провожал меня до ограды и стерег
мой сон, так что я мог спать относительно спокойно. Маленькое ленивцеподобное
существо стало пугливым и покинуло меня,
вернувшись к своему естественному образу жизни на ветвях деревьев. Мы находились
как раз в состоянии того равновесия,
которое устанавливают в клетках укротители зверей и демонстрируют его под
названием "счастливого семейства", но сам
укротитель ушел навсегда.
Конечно, эти существа не опустились до уровня тех животных, которых
читатель видел в зоологическом саду, - они не
превратились в обыкновенных медведей, волков, тигров, быков, свиней и обезьян.
Во всех оставалось что-то странное; каждый
из них был помесью; в одном, быть может, преобладали медвежьи черты, в другом -
кошачьи, в третьем - бычьи, но каждый
был помесью двух или больше животных, и сквозь особенности каждого проглядывали
некие общезвериные черты. Теперь
меня уже поражали проявлявшиеся у них порой проблески человеческих черт:
внезапное возвращение дара речи, неожиданная
ловкость передних конечностей, жалкая попытка держаться на двух ногах.
Я, по-видимому, тоже странным образом переменился. Одежда висела на мне
желтыми лохмотьями, и сквозь дыры
просвечивала загорелая кожа. Волосы так отросли, что их приходилось заплетать в
косички. Еще и теперь мне говорят, что
глаза мои обладают каким-то странным блеском, они всегда насторожены.
Сначала я проводил весь день на южном берегу острова, ожидая, не появится
ли корабль, надеясь и моля об этом бога.
Прошел почти год со времени моего прибытия на остров, и я рассчитывал на
возвращение "Ипекакуаны", но она больше не
появлялась. Я пять раз видел паруса и три раза дым, но никто не проходил вблизи
острова. У меня всегда была наготове куча
хвороста для костра, но, зная вулканическое происхождение острова, моряки, без
сомнения, принимали дым за испарения из
расселин.
Только в сентябре или даже в октябре я стал подумывать о сооружении плота.
К этому времени рука моя зажила, и я мог
работать обеими руками.
Сначала беспомощность моя была ужасающей. Я никогда в жизни не плотничал и
потому целыми днями возился в лесу,
рубил и скреплял деревья. У меня не было веревок, и я не знал, из чего их
сделать. Ни одна из многочисленных лиан не была
достаточно гибкой и прочной для этой цели, а изобрести я с моими обрывками
научных знаний ничего не мог. Более двух
недель я рылся среди обугленных развалин дома и даже на берегу, где были сожжены
лодки, в поисках гвоздей или еще какихнибудь
случайно уцелевших металлических предметов, которые могли бы мне
пригодиться. По временам за мною наблюдал
кто-нибудь из зверо-людей, но, как только я окликал его, он исчезал.
Наступила пора дождей, что очень замедлило мою работу, но в конце концов
плот был готов.
Я был в восторге. Но по своей непрактичности, из-за которой я страдал всю
жизнь, я построил плот на расстоянии мили от
берега, и, когда я тащил его к морю, он развалился на куски. Быть может, это
было и к лучшему, хуже было бы, если б я
спустил его на воду. Но в то время я так остро почувствовал свою неудачу, что
несколько дней в каком-то отупении бродил по
берегу, глядя на воду и думая о смерти.
Но все же я не хотел умирать. А потом случилось событие, которое показало
все безумие моей медлительности, так как
каждый новый день грозил все большею опасностью со стороны окружавших меня
чудовищ. Однажды я лежал в тени у
остатков ограды, смотря на море, как вдруг прикосновение чего-то холодного к
пяткам заставило меня вздрогнуть.
Привскочив, я увидел перед собой ленивцеподобное существо. Оно давно уже
разучилось говорить и быстро двигаться, гладкая
шерсть его с каждым днем становилась все гуще и гуще, а кривые лапки,
вооруженные когтями, все толще. Оно издало
жалобный звук и, увидев, что привлекло мое внимание, сделало несколько шагов к
кустарникам и оглянулось на меня.
В первую минуту я не понял, чего оно от меня хотело, но потом сообразил,
что оно звало меня за собой. День был жаркий, и
я поплелся за ним до деревьев. Оно вскарабкалось наверх, так как свободнее
двигалось по свисавшим с деревьев лианам, чем по
земле.
И вот в лесу я увидел ужасное зрелище. На земле лежал мертвый сенбернар, а
гиено-свинья припала к нему, охватив его
тело своими безобразными лапами, и грызла его, урча от наслаждения. Когда я
приблизился, она подняла на меня сверкающие
глаза; дрожащие губы обнажили окровавленные клыки, и она угрожающе зарычала. Она
не была ни испугана, ни смущена; в
ней не осталось ничего человеческого. Я сделал еще шаг, остановился, вынул
револьвер. Наконец-то я очутился лицом к лицу с
врагом.
Она не сделала никакой попытки к бегству. Но уши ее встали, шерсть
ощетинилась, все тело сжалось. Я прицелился ей меж
глаз и выстрелил. Она бросилась на меня, сбила с ног, как кеглю, и ударила по
лицу своей безобразной рукой. Но, не рассчитав,
она перескочила через меня. Я очутился у нее под ногами, но, к счастью, выстрел
мой попал в цель. Это был предсмертный
прыжок. Выкарабкавшись из-под отвратительной тяжести, я встал, весь дрожа.
Опасность, во всяком случае, миновала. Но я
знал, что события только начинаются.
Я сжег оба трупа на костре. Теперь я ясно видел, что меня ждет неминуемая
смерть, если я не покину остров. Все зверолюди,
за исключением нескольких, покинули ущелье и сообразно со своими
наклонностями устроили себе в лесу берлоги.
Лишь немногие из них выходили днем; большинство днем спало, и со стороны остров
мог показаться совершенно безлюдным,
но ночью воздух оглашался отвратительным воем и рычанием. Я даже думал убить их
всех: расставить западни или просто
перерезать ножом. Будь у меня достаточно патронов, я ни на минуту не поколебался
бы перестрелять всех.
Опасных хищников осталось не более двадцати; самые кровожадные из них были
уже мертвы. После смерти моего бедного
сенбернара я начал дремать днем, чтобы ночью быть настороже. Я перестроил свое
жилище, сделав такой узкий вход, что
каждый, кто попытался бы войти, неизбежно должен был поднять шум. Кроме того,
зверо-люди разучились добывать огонь и
стали снова бояться его. Я опять начал усердно собирать стволы и ветки, чтобы
сделать новый плот.
У меня на пути возникали тысячи затруднений. Я вообще очень неловкий и
неумелый человек, и учился я, когда в школе
еще не ввели обучение ручному труду, но в конце концов большую часть нужных для
плота материалов я нашел или чем-либо
заменил и на этот раз позаботился о прочности. Единственным непреодолимым
препятствием было отсутствие посудины для
воды, необходимой мне в скитаниях по этой глухой части океана. Я сделал бы себе
глиняный горшок, но на острове не было
глины. Долго бродил я по берегу, ломая себе голову, как преодолеть это последнее
затруднение. Порой меня охватывало
бешенство, и я, чтобы дать выход раздражению, рубил в щепки какое-нибудь
несчастное дерево. Однако ничего придумать не
мог.
Но вот настал день, чудесный день, полный восторга. Я увидел на юго-западе
небольшое судно, похожее на шхуну, и
немедленно зажег большой костер. Я стоял около огня, обдаваемый жаром, а сверху
меня палило полуденное солнце. Целый
день я не пил и не ел, только следил за этим судном, и у меня кружилась от
голода голова. Зверо-люди подходили, смотрели на
меня, удивлялись и снова уходили. Наступила ночь, а судно было все еще далеко;
мрак поглотил его, и я трудился всю ночь,
поддерживая костер, а вокруг удивленно светились в темноте глаза. На рассвете
судно подошло ближе, и я определил, что это
маленькая грязная парусная шлюпка.
Мои глаза устали. Я смотрел и не мог поверить. В шлюпке было двое людей:
один - на носу, другой - на руле. Но сама
шлюпка шла как-то странно. Она не плыла по ветру - ее просто несло течением.
Когда совсем рассвело, я принялся махать остатками своей блузы, но люди в
шлюпке не замечали меня и продолжали
сидеть. Я бросился на самый конец мыса, размахивал руками и кричал. Ответа не
было, и лодка продолжала плыть без цели,
медленно приближаясь к заливу. Вдруг из нее вылетела большая белая птица, но ни
один из сидевших там людей не
пошевелился и не обратил на это внимания. Птица описала круг в воздухе и
улетела, взмахивая своими сильными крыльями.
Тогда я перестал кричать, сел на землю и, подперев рукой подбородок, стал
смотреть вдаль. Шлюпка плыла медленно,
направляясь к западу. Я мог бы доплыть до нее, но какой-то холодный смутный
страх удерживал меня. Днем ее приливом
прибило к берегу, и она очутилась в сотне шагов к западу от развалин ограды.
Люди, сидевшие в ней, были мертвы, они умерли так давно, что рассыпались в
прах, когда я перевернул шлюпку на бок и
вытащил их оттуда.
У одного на голове была копна рыжих волос, как у капитана "Ипекакуаны", и
на дне лодки валялась грязная белая фуражка.
Пока я стоял около шлюпки, трое зверо-людей вышли украдкой из-за кустов и
приблизились ко мне, втягивая ноздрями
воздух. Меня охватило отвращение. Я оттолкнул шлюпку от берета и вскарабкался в
нее. На берег вышли два волка, у которых
раздувались ноздри и сверкали глаза, а третьим был ужасный, неописуемый зверь -
помесь медведя и быка.
Когда я увидел, как они, рыча друг на друга и сверкая зубами,
подкрадываются к злополучным человеческим останкам,
отвращение сменилось ужасом. Я повернулся к ним спиной, спустил парус и принялся
грести, чтобы выйти в море. Я не мог
заставить себя оглянуться назад.
Эту ночь я провел между рифом и островом, а на следующее утро добрался
кружным путем до ручья и наполнил водой
пустой бочонок, который нашел в шлюпке. Затем, собрав остатки терпения, я нарвал
плодов, а потом подстерег и убил тремя
последними патронами двух кроликов.
Шлюпку я оставил привязанной к рифу, боясь, как бы ее не уничтожили
чудовища.
Глава 22
НАЕДИНЕ С СОБОЙ
Вечером я сел в шлюпку и вышел в открытый океан, подгоняемый легким югозападным
ветром. Остров становился все
меньше, тонкая струя дыма таяла на фоне заката. Вокруг меня расстилался океан, и
вскоре темный клочок земли скрылся из
глаз. Свет дня понемногу как бы стекал с неба, и передо мной раскрывалась
голубая необъятная бездна, днем скрытая
солнечным блеском вместе с плавающими в ней мириадами светил. Молчало море,
молчало небо; я был один среди безмолвия
и мрака.
Три дня носило меня но морю. Я старался есть и пить как можно меньше,
размышлял о своих приключениях и не очень
стремился снова увидеть людей.
На мне висели какие-то лохмотья, грязные волосы были всклокочены. Без
сомнения, когда меня подобрали, то сочли за
сумасшедшего. Как ни странно, но я не чувствовал ни малейшего желания вернуться
к людям. Я был рад только, что
распростился навсегда с омерзительной жизнью среди чудовищ. На третий день меня
подобрал бриг, шедший из Апии в СанФранциско.
Ни капитан, ни его помощник не поверили моему рассказу, решив, что я
сошел с ума от одиночества и страха перед
смертью. Опасаясь, как бы остальные не подумали то же самое, я удержался от
дальнейших рассказов, объявив, что не помню
решительно ничего, что случилось со мной со дня гибели "Леди Вейн" и до того
времени, как меня подобрал бриг, то есть за
целый год.
Мне пришлось действовать с крайней осмотрительностью, чтобы рассеять
подозрения в безумии. Меня преследовали
воспоминания о Законе, о двух мертвых моряках, о засадах в темном лесу, о теле,
найденном в тростнике. И как это ни странно,
но с возвращением к людям вместо доверия к ним и симпатии, которых следовало бы
ожидать, во мне возросли неуверенность
и страх, которые я испытывал на острове. Никто не поверил мне, но я относился к
людям почти так же странно, как относился
раньше к принявшим человеческий облик зверям. Возможно, я заразился их дикостью.
Говорят, что страх - это болезнь, и я могу подтвердить это, ибо несколько
лет во мне жил страх, который, вероятно,
испытывает еще не совсем укрощенный львенок. Моя болезнь приобрела самый
странный характер.
Я не мог убедить себя, что мужчины и женщины, которых я встречал, не были
зверьми в человеческом облике, которые пока
еще внешне похожи на людей, но скоро снова начнут изменяться и проявлять свои
звериные инстинкты. Я доверился одному
очень способному человеку, специалисту по нервным болезням, который лично знал
Моро, и он как будто отчасти поверил
моему рассказу. Он очень помог мне.
Я вовсе не рассчитываю на то, что ужасные картины, виденные на острове,
когда-нибудь совершенно изгладятся из моей
памяти, но все же они теперь ушли в глубину моего сознания, они далеки, как
облачка, и кажутся нереальными; но иногда эти
облачка разрастаются, закрывают все небо. И тогда я оглядываюсь на окружающих
людей, дрожа от страха. Одни лица кажутся
мне спокойными и ясными, другие - мрачными и угрожающими, третьи переменчивыми,
неискренними; ни в одном из
людских лиц нет той разумной уверенности, которая отличает человеческое
существо. Мне кажется, что под внешней
оболочкой скрывается зверь, и передо мной вскоре снова разыграется тот ужас,
который я видел на острове, только еще в
большем масштабе. Я знаю, что все это моя фантазия, что мужчины и женщины,
которые окружают меня, действительно
мужчины и женщины, они останутся такими всегда разумными созданиями, полными
добрых стремлений и человечности,
освободившимися от инстинкта, они не рабы какого-то фантастического Закона и
совершенно не похожи на зверо-людей. Но
все же я избегаю их, избегаю любопытных взглядов, расспросов и помощи, стремлюсь
уйти, чтобы быть одному.
Вот почему я живу близ большой холмистой равнины и могу бежать туда, когда
мрак окутывает мою душу. И как хорошо
там под безоблачным небом!
Когда я жил в Лондоне, чувство ужаса было почти невыносимо. Я нигде не мог
укрыться от людей; их голоса проникали
сквозь окна; запертые двери были непрочной защитой. Я выходил на улицу, чтобы
переломить себя, и мне казалось, что
женщины, как кошки, мяукали мне вслед; кровожадные мужчины бросали на меня
алчные взгляды; истомленные, бледные
рабочие с усталыми глазами шли мимо меня быстрой поступью, похожие на раненых,
истекающих кровью животных;
странные, сгорбленные и мрачные, они бормотали что-то про себя, и беззаботные
дети шли, болтая, как обезьянки. Если я
заходил в какую-нибудь церковь, мне казалось (так сильна была моя болезнь), что
и тут священник бормотал "большие
мысли", точь-в-точь как это делал обезьяно-человек; если же я попадал в
библиотеку, склоненные над книгами люди, казалось
мне, подкарауливали добычу. Особенно отвратительны для меня были бледные,
бессмысленные лица людей в поездах и
автобусах; эти люди казались мне мертвецами, и я не решался никуда ехать, пока
не находил совершенно пустой вагон. Мне
казалось, что даже я сам не разумное человеческое существо, а бедное больное
животное, терзаемое какой-то странной
болезнью, которая заставляет его бродить одного, подобно заблудшей овце.
Но, слава богу, это состояние овладевает мною теперь все реже. Я удалился
от шума городов и людской толпы, провожу дни
среди мудрых книг, этих широких окон, открывающихся в жизнь и освещенных светлой
душой тех, которые их написали. Я
редко вижу незнакомых людей и веду самый скромный образ жизни. Все свое время я
посвящаю чтению и химическим
опытам, а в ясные ночи изучаю астрономию. В сверкающих мириадах небесных светил
- не знаю, как и почему, - я нахожу
успокоение. И мне кажется, что все человеческое, что есть в нас, должно найти
утешение и надежду в вечных всеобъемлющих
законах мироздания, а никак не в обыденных житейских заботах, горестях и
страстях. Я надеюсь, иначе я не мог бы жить. Итак,
в надежде и одиночестве я кончаю свой рассказ.
Эдвард Прендик.
Закладка в соц.сетях
