Жанр: Научная фантастика
Остров доктора Моро
....
Млинг, по его словам, был единственным существом, которое любило его. И вдруг
ему пришла в голову неожиданная мысль.
- Будь я проклят! - сказал он, пошатываясь, вскочил на ноги и схватил
бутылку с коньяком.
Каким-то чутьем я понял, что он собирался сделать.
- Я не позволю вам напоить это животное, - сказал я, преграждая ему путь.
- Животное! - воскликнул он. - Сами вы животное! Он будет пить не хуже
всякого другого. Прочь с дороги, Прендик!
- Ради бога... - начал я.
- Прочь!.. - завопил он, неожиданно выхватив револьвер.
- Отлично, - сказал я, отойдя в сторону, и уже готов был напасть на него
сзади, когда он взялся за задвижку, но удержался,
вспомнив про свою сломанную руку. - Вы сами превратились в животное, вот и
ступайте к ним.
Он распахнул дверь и оглянулся на меня, освещенный с одной стороны
желтоватым светом лампы, а с другой - бледным
светом луны. Его глазницы казались черными пятнами под густыми бровями.
- Вы, Прендик, напыщенный дурак, совершенный осел! Вечно вы чего-то боитесь
и что-то воображаете. Дело идет к концу.
Завтра мне придется перерезать себе горло. Но сегодня вечером я устрою себе
премиленький праздник.
Он повернулся и вышел.
- Млинг! - крикнул он. - Млинг, старый дружище!
Три смутные фигуры, освещенные серебристым светом луны, двигались вдали по
темному берегу. Одна из них была в белой
одежде, остальные две, шедшие позади, казались черными пятнами. Они
остановились, глядя в сторону дома.
Потом я увидел сгорбленного Млинга, который выбежал из-за угла.
- Пейте! - кричал Монтгомери. - Пейте, звери! Пейте и становитесь людьми...
Черт возьми, я умнее всех! Моро забыл это.
Наступило последнее испытание. Пейте, говорю вам! - И, размахивая бутылкой, он
быстрой рысцой побежал на запад вместе с
Млингом, который последовал за ним впереди трех смутных фигур.
Я вышел на порог. Их было уже трудно разглядеть в неверном лунном свете, но
вот Монтгомери остановился. Я видел, как
он поил коньяком Млинга, а потом все пять фигур слились в один сплошной клубок.
- Пойте, - услышал я возглас Монтгомери. - Пойте все вместе: "Черт побери
Прендика!" Вот хорошо! Ну, теперь еще раз:
"Черт побери Прендика!"
Черный клубок разделился на пять отдельных фигур, и они медленно удалились
по залитому лунным светом берегу.
Каждый вопил на свой собственный лад, выкрикивая по моему адресу всякие
ругательства и давая таким образом выход своему
пьяному восторгу.
Вскоре я услышал вдалеке голос Монтгомери, командовавшего: "Направо марш!"
С криками и завываниями они исчезли в
темноте среди прибрежных деревьев. Мало-помалу голоса их затихли.
Снова воцарилось мирное великолепие ночи. Луна уже склонялась к западу.
Было полнолуние, и она ярко сияла, плывя по безоблачному небу. У моих ног
лежала тень ограды, она была шириной в ярд,
черная, как смола. Море на востоке казалось мутно-серым и таинственным, а между
ним и тенью стены искрился и блестел
серый песок (он состоял из частиц вулканического стекла и кристаллических
пород). Казалось, весь берег был усыпан
бриллиантами.
Позади меня желтоватым огнем горела керосиновая лампа.
Я закрыл дверь, запер ее и пошел за ограду, где лежал Моро рядом со своими
последними жертвами: гончими собаками,
ламой и еще несколькими несчастными животными. Крупные черты его лица были
спокойны, несмотря на то, что он принял
ужасную смерть, суровые глаза смотрели вверх, на бледный лик луны. Я присел на
край сточной трубы и; не сводя глаз с этой
мрачной груды тел, на которых серебристый свет луны чередовался со зловещими
тенями, стал обдумывать свое положение.
Утром я положу в лодку еды и, предав огню эти тела, снова пущусь в открытый
океан. Я чувствовал, что Монтгомери все
равно погиб; он действительно стал близок по духу к этим зверо-людям и не мог бы
жить с обыкновенными людьми.
Не знаю, сколько времени просидел я в раздумье. Вероятно, прошло не меньше
часа. Потом мои размышления были
прерваны - где-то поблизости появился Монтгомери. Я услышал разноголосые крики,
удалявшиеся в сторону берега,
ликующие вопли, гиканье и завывание. Толпа, видимо, остановилась у самого
берега. Гвалт усилился, потом затих. Я услышал
тяжелые удары и треск раскалываемого дерева, но тогда это не обеспокоило меня.
Послышалось нестройное пение.
Я снова начал обдумывать пути спасения. Я встал, взял лампу и пошел в сарай
осмотреть несколько бочонков, которые там
видел. Потом меня заинтересовало содержимое жестянок, и я открыл одну. Тут мне
показалось, что я вижу какую-то красную
фигуру. Я быстро обернулся.
Позади меня был двор, где полосы лунного света чередовались с густой
темнотой. Посреди двора возвышалась куча дров и
хвороста, на которой рядом со своими искалеченными жертвами лежал Моро.
Казалось, они обхватили друг друга в последней
борьбе. Раны Моро зияли, черные, как ночь, а запекшаяся кровь застыла на песке
темными пятнами. Потом, еще не понимая, в
чем дело, я увидел дрожащий красноватый свет, перебросившийся на противоположную
стену. Я по ошибке принял его за
отражение вспышки лампы у меня в комнате и снова занялся осмотром провианта в
сарае. Я рылся там, действуя здоровой
рукой, находя то одно, то другое и откладывая в сторону все нужное, чтобы на
другой день погрузить в лодку. Двигался я с
трудом, а время летело быстро. Скоро забрезжил рассвет.
Пение на берегу сменилось шумом, затем началось снова и неожиданно перешло
в возню. Я услышал крики: "Еще, еще!"
Потом снова шум, как будто там затеяли ссору, и вдруг - пронзительный крик. Шум
сразу настолько изменился, что я не мог не
обратить на это внимания. Я вышел на двор и прислушался. И вот, подобно
стальному ножу, всю эту сумятицу прорезал
револьверный выстрел.
Я кинулся через свою комнату к маленькой двери. Тут я услыхал, как у меня
за спиной несколько ящиков покатилось на пол
сарая и с треском разбилось вдребезги. Но я не обратил на это внимания. Я
распахнул дверь и выглянул наружу.
На берегу, у пристани, горел костер, взметая снопы искр в смутно белевшее
рассветное небо. Вокруг него копошились
темные фигуры. Я услышал голос Монтгомери, который звал меня, и тотчас пустился
бежать к костру с револьвером в руке. Я
увидел, как низко, почти по самой земле, полоснуло пламя револьверного выстрела.
Значит, Монтгомери упал. Я крикнул изо
всех сил и выстрелил в воздух.
Кто-то закричал: "Господин!" Черный барахтающийся клубок распался, огонь в
костре вспыхнул и погас. Толпа зверо-людей
в панике разбежалась по берегу. Сгоряча я выстрелил им вслед, когда они исчезали
между кустов.
Потом я повернулся к черным грудам, оставшимся на песке.
Монтгомери лежал на спине, а сверху на него навалилось косматое чудовище.
Оно было мертво, но все еще сжимало горло
Монтгомери своими кривыми когтями. Рядом с ним, ничком, совершенно спокойный,
лежал Млинг.
Шея его была прокушена, а в руке зажато горлышко разбитой бутылки из-под
коньяка. Еще двое лежали около костра, один
неподвижно, другой по временам медленно, со стоном приподнимал голову и снова
ронял ее.
Я обхватил косматое чудовище и оттащил его от Монтгомери; его когти еще
цеплялись за одежду. Монтгомери весь
посинел и еле дышал. Я побрызгал ему в лицо морской водой, а под голову вместо
подушки подложил свою свернутую куртку.
Млинг был мертв. Раненый - это был человеко-волк с серым бородатым лицом - лежал
грудью на еще тлевших углях костра;
несчастный был так ужасно обожжен и изранен, что я из сострадания выстрелом
размозжил ему череп. Второй был один из
закутанных в белое человеко-быков. Он тоже был мертв.
Остальные зверо-люди исчезли с берега. Я снова подошел к Монтгомери и
опустился рядом с ним на колени, проклиная
себя за незнание медицины.
Костер потух, и только угли, перемешанные с золой, еще тлели. Я с
изумлением подумал, откуда Монтгомери достал дрова.
Тем временем рассвело.
Небо светлело, луна становилась бледной и призрачной на голубом небе.
Восток окрасился алым заревом.
Вдруг позади себя я услышал грохот и шипение. Оглянувшись, я с криком ужаса
вскочил на ноги. Огромные клубы черного
дыма поднимались навстречу восходящему солнцу, и сквозь их вихревой мрак
прорывались кровавые языки пламени. А потом
занялась соломенная крыша. Я увидел, как огненные языки начали лизать солому.
Пламя вырвалось и из окна моей комнаты.
Я сразу понял, что случилось. Мне вспомнился недавний треск. Бросившись на
помощь к Монтгомери, я опрокинул лампу.
Было ясно, что мне не удастся спасти ничего. Я вспомнил свой план и решил
взглянуть на две лодки, вытащенные на берег.
Но их не было! Два топора валялись на песке, вокруг были разбросаны щепки и
куски дерева, и пепел костра темнел и дымился
в лучах рассвета. Монтгомери сжег лодки, чтобы отомстить за себя и помешать мне
вернуться в общество людей.
Внезапное бешенство охватило меня. Мне захотелось размозжить ему голову,
беспомощно лежавшую у моих ног. Вдруг его
рука шевельнулась так слабо и жалко, что злоба моя утихла. Он застонал и на миг
открыл глаза.
Я опустился на колени и приподнял его голову. Он снова открыл глаза,
безмолвно глядя на разгорающийся день. Наши
взгляды встретились. Он опустил веки.
- Жаль, - с усилием произнес он. Казалось, он пытался собраться с мыслями.
- Конец, - прошептал он, - конец этой дурацкой
вселенной... Что за бессмыслица...
Я молча слушал. Голова его беспомощно поникла. Я подумал, что глоток воды
мог бы оживить его, но под рукой не было ни
воды, ни посудины, чтобы ее принести. Тело его вдруг как будто стало тяжелее. Я
весь похолодел.
Я нагнулся к его лицу, просунул руку в разрез его блузы. Он был мертв.
И в эту самую минуту полоса яркого света блеснула на востоке за мысом,
разливаясь по небу и заставляя море ослепительно
сверкать. Солнечный свет как бы ореолом окружил его лицо с заострившимися после
смерти чертами.
Я осторожно опустил его голову на грубую подушку, сделанную мною для него,
и встал на ноги. Передо мной расстилался
сверкающий простор океана, где я страдал от ужасного одиночества; позади в лучах
рассвета лежал молчаливый остров,
населенный зверо-людьми, теперь безмолвными и невидимыми. Дом со всеми припасами
горел, ярко вспыхивая, с треском и
грохотом. Густые клубы дыма ползли мимо меня по берегу, проплывая над
отдаленными вершинами деревьев, к хижинам в
ущелье. Около меня лежали обуглившиеся остатки лодок и пять мертвых тел.
Но вот из-за кустарников показалось трое зверо-людей, сгорбленных, с
неуклюже висевшими уродливыми руками и
опущенной головой, глядевшие настороженно и враждебно. Они нерешительно
приближались ко мне.
Глава 20
ОДИН СРЕДИ ЗВЕРО-ЛЮДЕЙ
Я стоял перед ними, читая свою судьбу в их глазах, совершенно один, со
сломанной рукой. В кармане у меня был револьвер,
в котором недоставало трех патронов. Среди разбросанных по берегу обломков
лежало два топора, которыми изрубили лодки.
Позади плескались волны.
У меня не оставалось иного оружия для защиты, кроме собственного мужества.
Я смело взглянул на приближающихся
чудовищ. Они избегали моего взгляда, их трепетавшие ноздри принюхивались к
телам, лежавшим на берегу.
Я сделал несколько шагов, поднял запачканный кровью хлыст, лежавший около
тела человеко-волка, и щелкнул им.
Они остановились, не сводя с меня глаз.
- Кланяйтесь, - сказал я. - На колени!
Они остановились в нерешительности. Один из них встал на колени. Я, хотя
душа у меня, как говорится, ушла в пятки,
повторил свой приказ и подошел к ним еще ближе.
Снова один опустился на колени, за ним двое остальных. Тогда я направился к
мертвым телам, повернув лицо к трем
коленопреклоненным зверо-людям, как делает актер, когда пересекает сцену,
обратив лицо к публике.
- Они нарушили Закон, - сказал я, наступив ногой на тело глашатая Закона. -
И были убиты. Даже сам глашатай Закона; даже
второй с хлыстом.
Закон велик! Приблизьтесь и смотрите.
- Нет спасения, - сказал один из них, приближаясь и поглядывая на меня.
- Нет спасения, - сказал я. - Поэтому слушайте и повинуйтесь.
Они встали, вопросительно переглядываясь.
- Ни с места, - сказал я.
Я поднял оба топора, повесил их на свою перевязь, перевернул Монтгомери,
взял его револьвер, заряженный еще двумя
пулями, и, нагнувшись, нашарил в его карманах с полдюжины патронов.
- Возьмите его, - сказал я, разгибаясь и указывая хлыстом на тело
Монтгомери. - Унесите и бросьте в море.
Они подошли к телу Монтгомери, видимо, все еще страшась его, но еще более
напуганные щелканьем моего
окровавленного хлыста, и робко, после того, как я прикрикнул на них и несколько
раз щелкнул хлыстом, осторожно подняли
его, понесли вниз к морю и с плеском вошли в ослепительно сверкавшие волны.
- Дальше, - сказал я, - дальше! Отнесите его от берега.
Они вошли в воду по грудь и остановились, глядя на меня.
- Бросайте, - сказал я. И тело Монтгомери с всплеском исчезло. Что-то сжало
мне сердце. - Хорошо, - сказал я дрожащим
голосом.
Они со страхом поспешили обратно к берегу, оставляя за собой в серебристых
волнах длинные черные полосы. У самого
берега они остановились, глядя назад в море и как будто ожидая, что вот-вот
оттуда появится Монтгомери и потребует
отмщения.
- Теперь вот этих, - сказал я, указывая на остальные тела.
Они, тщательно избегая приближаться к тому месту, где бросили тело
Монтгомери, отнесли трупы зверо-людей вдоль по
берегу на сотню шагов, только тогда вошли в воду и бросили там трупы своих
четырех собратьев.
Глядя, как они бросали в воду изувеченные останки Млинга, я услышал за
собой негромкие шаги и, быстро обернувшись,
увидел совсем близко гиено-свинью. Пригнув голову, она устремила на меня
сверкающие глаза, ее уродливые руки были
стиснуты в кулаки и прижаты к бокам. Когда я оглянулся, она остановилась и
слегка отвернула голову.
Мгновение мы стояли друг против друга. Я бросил хлыст и нашарил в кармане
револьвер, решив при первом же удобном
случае убить эту тварь, самую опасную из всех оставшихся теперь на острове. Это
может показаться вероломством, но так я
решил. Она была для меня вдвое страшнее любого из зверо-людей. Я знал, что, пока
она жива, мне постоянно угрожает
опасность.
Несколько секунд я собирался с духом, потом крикнул:
- Кланяйся, на колени!
Она зарычала, сверкая зубами.
- Кто ты такой, чтоб я...
Я судорожным рывком выхватил револьвер, прицелился и выстрелил.
Я услышал ее визг, увидел, как она отскочила в сторону, и, поняв, что
промахнулся, большим пальцем снова взвел курок. Но
она уже умчалась далеко, прыгая из стороны в сторону, и я не хотел тратить зря
еще один патрон. Время от времени она
оборачивалась, глядя на меня через плечо.
Пробежав по берегу, она исчезла в клубах густого дыма, по-прежнему
тянувшегося от горящей ограды. Некоторое время я
смотрел ей вслед. Потом снова повернулся к трем послушным существам и махнул
рукой, чтобы они бросили в воду тело,
которое все еще держали. Потом я вернулся к тому месту у костра, где лежали
трупы, и засыпал песком все темные пятна
крови.
Отпустив своих трех помощников, я отправился в рощу над берегом. В руке я
держал револьвер, а хлыст с топором засунул
за перевязь. Мне хотелось остаться одному, обдумать положение, в котором я
очутился.
Самое ужасное - я начал сознавать это только теперь - заключалось в том;
что на всем острове не осталось больше ни одного
уголка, где я мог бы отдохнуть и поспать в безопасности. Я очень окреп за свое
пребывание здесь, но нервы мои были
расстроены, и я уставал от всякого напряжения. Я чувствовал, что придется
переселиться на другой конец острова и жить
вместе со зверо-людьми, заручившись их доверием. Но сделать это у меня не
хватало "сил. Я вернулся к берегу и, пройдя на
восток, мимо горящего дома, направился к узкой полосе кораллового рифа. Здесь я
мог спокойно подумать, сидя спиной к
морю и лицом к острову на случай неожиданного нападения. Так я сидел, упершись
подбородком в колени, солнце палило
меня, в душе рос страх, и я думал, как мне дотянуть до часа избавления (если это
избавление вообще когда-нибудь придет). Я
старался хладнокровно оценивать положение, но это мне удавалось с трудом.
Я попытался понять причину отчаяния Монтгомери. "Они изменятся, сказал он,
- несомненно изменятся". А Моро, что
говорил Моро? "В них снова просыпаются упорные звериные инстинкты..." Потом я
стал думать о гиено-свинье. Я был уверен,
что если не убью ее, то она убьет меня.
Глашатай Закона был мертв - это усугубляло несчастье. Они знали теперь, что
мы, с хлыстами, так же смертны, как и они...
Быть может, они уже глядят на меня из зеленой чащи папоротников и пальм,
поджидая, чтобы я приблизился к ним на
расстояние прыжка? Быть может, они замышляют что-то против меня? Что рассказала
им гиено-свинья?
Мое воображение увлекло меня все глубже в трясину необоснованных опасений.
Мои мысли были прерваны криками морских птиц, слетавшихся к чему-то
черному, выброшенному волнами на берег
недалеко от бывшей ограды. Я знал, что это было, но у меня не хватило сил пойти
и отогнать их. Я пошел по берегу в другую
сторону, намереваясь обогнуть восточную оконечность острова и выйти к ущелью с
хижинами, миновав предполагаемые
засады в лесу.
Пройдя около полумили по берегу, я увидел одного из трех помогавших мне
зверо-людей, который вышел мне навстречу из
прибрежного кустарника. Мое воображение было так взвинчено, что я тотчас
выхватил револьвер.
Миролюбивые жесты приближающегося существа не успокоили меня. Оно подходило
нерешительно.
- Прочь! - крикнул я.
В его раболепной позе было что-то собачье. Он отошел на несколько шагов,
совершенно как собака, которую гонят домой, и
остановился, умоляюще глядя на меня преданными глазами.
- Прочь! - повторил я. - Не подходи!
- Значит, мне нельзя подойти? - спросил он.
- Нет. Прочь! - сказал я и щелкнул хлыстом. Потом, взяв хлыст в зубы,
нагнулся за камнем, и он в испуге убежал.
В одиночестве обогнув остров, я дошел до ущелья и, прячась в высокой траве,
окаймлявшей здесь берег моря, стал
наблюдать за зверо-людьми, стараясь определить по их виду, насколько повлияла на
них смерть Моро и Монтгомери, а также
уничтожение Дома страдания. Теперь я понимаю, каким глупым было мое малодушие.
Прояви я такое же мужество, как на
рассвете, не дай ему потонуть в унылых размышлениях, я мог бы захватить скипетр
Моро и править звериным народом. Но я
упустил случай и очутился всего лишь в положении старшего среди них.
Около полудня некоторые из них вышли и, сидя на корточках, грелись на
горячем песке. Повелительный голос голода и
жажды заглушил мой страх. Я вышел из травы и с револьвером в руке направился к
сидящим фигурам. Одна из них, женщинаволчица,
повернула голову и пристально поглядела на меня, а за ней и все
остальные. Никто и не подумал встать и
приветствовать меня.
Я был слишком слаб и измучен, чтобы настаивать на этом при таком скоплении
зверо-людей, и упустил благоприятную
минуту.
- Я хочу есть, - сказал я почти виновато и подошел ближе.
- Еда в хижинах, - сонно сказал быко-боров, отворачиваясь от меня.
Я прошел мимо них и спустился в мрак и зловоние почти пустынного ущелья. В
пустой хижине я нашел несколько плодов и
с наслаждением их съел, а потом, забаррикадировав вход грязными, полусгнившими
ветками и прутьями, улегся лицом к
нему, сжимая в руке револьвер. Усталость последних тридцати часов вступила в
свои права, и я погрузился в чуткий сон,
рассчитывая, что сооруженная мною непрочная баррикада произведет все же
достаточно шума, если ее станут ломать, и меня не
захватят врасплох.
ЗВЕРО-ЛЮДИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ К ПРЕЖНЕМУ СОСТОЯНИЮ
Так я стал одним из зверо-людей на острове доктора Моро. Когда я проснулся,
было уже темно. Забинтованная рука сильно
болела. Я сел, не понимая, где нахожусь. За стеной раздавались чьи-то грубые
голоса. Я увидел, что баррикада моя снята и вход
открыт. Револьвер по-прежнему был у меня в руке.
Я услыхал чье-то дыхание и увидел съежившуюся фигуру совсем рядом с собой.
Я замер, стараясь рассмотреть, что это за
существо. Оно зашевелилось как-то бесконечно медленно. И вдруг что-то мягкое,
теплое и влажное скользнуло у меня по руке.
Я задрожал и отдернул руку. Крик ужаса замер у меня на губах. Но тут я
сообразил, что случилось, и удержался от выстрела.
- Кто это? - спросил я сиплым шепотом, все еще держа револьвер наготове.
- Я, господин.
- Кто ты?
- Они говорят, что теперь больше нет господина. Но я знаю, знаю. Я относил
тела в море, тела тех, которых ты убил. Я твой
раб, господин.
- Ты тот, которого я встретил на берегу?
- Да, господин.
Существо это было, очевидно, вполне преданным, так как могло свободно
напасть на меня, пока я спал.
- Хорошо, - сказал я, протягивая ему руку для поцелуя-лизка. Я начал
понимать, почему он здесь, и мужество вернулось ко
мне.
- Где остальные? - спросил я.
- Они сумасшедшие, они дураки, - ответил собако-человек. - Они там
разговаривают между собой. Они говорят: "Господин
умер. Второй, тоже с хлыстом, умер, а тот, ходивший в море, такой же, как и мы.
Нет больше ни господина, ни хлыстов, ни
Дома страдания. Всему этому пришел конец. Мы любим Закон и будем соблюдать его,
но теперь навсегда исчезло страдание,
господин и хлысты". Так говорят они. Но я знаю, господин, я знаю.
Я ощупью нашел в темноте собако-человека и погладил его по голове.
- Хорошо, - снова повторил я.
- Скоро ли ты убьешь их всех? - спросил он.
- Скоро, - ответил я, - но нужно подождать несколько дней, пока кое-что
произойдет. Все они, кроме тех, кого мы пощадим,
будут убиты.
- Господин убивает, кого захочет, - произнес собако-человек с
удовлетворением в голосе.
- И чтобы прегрешения их возросли, - продолжал я, - пускай живут в своем
безумии до тех пор, пока не пробьет их час.
Пусть они не знают, что я господин.
- Воля господина священна, - сказал собако-человек, по-собачьи сметливо
поняв меня.
- Но один уже согрешил, - сказал я. - Его я убью, как только увижу.
Когда я скажу тебе: "Это он", - сразу бросайся на него. А теперь я пойду к
остальным.
На мгновение вокруг стало совсем темно: это собако-человек, выходя,
загородил отверстие. Я последовал за ним и
остановился почти на том же месте, где когда-то услыхал шаги гнавшегося за мной
Моро и собачий лай. Но теперь была ночь, в
вонючем ущелье царил мрак, а позади, там, где был тогда зеленый, залитый солнцем
откос, пылал костер, вокруг которого
двигались сгорбленные, уродливые фигуры. А еще дальше темнела лесная чаща,
отороченная поверху черным кружевом
листвы. Над ущельем всходила луна, и дым, вечно струившийся из вулканических
трещин, резкой чертой пересекал ее лик.
- Иди рядом, - сказал я собако-человеку, желая подбодрить себя, и мы стали
бок о бок спускаться по узкой тропинке, не
обращая внимания на какие-то фигуры, выглядывавшие из берлог.
Никто из сидевших у костра не выказал ни малейшего намерения приветствовать
меня. Большинство нарочно не замечало
меня. Я оглянулся, отыскивая глазами гиено-свинью, но ее не было. Всего тут было
около двадцати зверо-людей, и они, сидя на
корточках, смотрели в огонь или разговаривали друг с другом.
- Он умер, он умер, господин умер, - послышался справа от меня голос
обезьяно-человека. - И Дом страдания - нет больше
Дома страдания.
- Он не умер, - произнес я громким голосом, - он и сейчас следит за вами.
Это ошеломило их. Двадцать пар глаз устремились на меня.
- Дом страдания исчез, - продолжал я, - но он снова появится. Вы не можете
больше видеть господина, но он сверху слышит
вас.
- Правда, правда, - подтвердил собако-человек.
Мои слова привели их в замешательство. Животное может быть свирепым или
хитрым, но один только человек умеет лгать.
- Человек с завязанной рукой говорит странные вещи, - сказал один из зверолюдей.
- Говорю вам, это так, - сказал я. - Господин и Дом страдания вернутся
снова. Горе тому, кто нарушит Закон.
Они с недоумением переглядывались. А я с напускным равнодушием принялся
лениво постукивать по земле топором. Я
заметил, что они смотрели на глубокие следы, которые топор оставлял в дерне.
Потом сатиро-человек высказал сомнение в моих словах, и я ответил ему.
Тогда возразило одно из пятнистых существ, и разгорелся оживленный спор. С
каждой минутой я все больше убеждался в
том, что пока мне ничто не грозит.
Я теперь говорил без умолку, не останавливаясь, так же, как говорил вначале
от сильного волнения. Через час мне удалось
убедить нескольких зверо-людей в правоте своих слов, а в сердца остальных
заронить сомнение.
Все это время я зорко осматривался, искал, нет ли где моего врага гиеносвиньи,
но она не показывалась. Изредка я
вздрагивал от какого-нибудь подозрительного движения, но все же чувствовал себя
гораздо спокойнее. Луна уже закатывалась,
и зверо-люди один за другим принялись зевать, показывая при свете потухающего
костра неровные зубы, а затем стали
расходиться по своим берлогам. Я, боясь тишины и мрака, пошел с ними, зная, что,
когда их много, я в большей безопасности,
чем наедине с кем-либо из них, все равно с кем.
Таким образом, начался самый долгий период моей жизни на острове доктора
Моро. Но с этого вечера и до самого
последнего дня произошел только один случай, о котором необходимо рассказать,
все же остальное состояло из бесчисленных
мелочей и неприятностей. Так что я не стану подробно описывать этот период, а
расскажу лишь о главном событии за те десять
месяцев, которые я провел бок о бок с этими полулюдьми, полузверями. Многое еще
осталось в моей памяти, о чем я мог бы
рассказать, многое такое, что я дал бы отрубить себе правую руку, лишь бы это
забыть.
Но эти подробности здесь излишни. Оглядываясь назад, я с удивлением
вспоминаю, как быстро я усвоил нравы этих
чудовищ и снова приобрел уверенность в себе. Конечно, бывали и ссоры, я теперь
еще мог бы показать следы укусов, но, в
общем, они быстро прониклись уважением к моему искусству бросать камни и ударам
моего топора. А преданность человекасенбернара
была для меня драгоценна. Я увидел, чт
...Закладка в соц.сетях
