Жанр: Научная фантастика
Дэвид Лидиард 3. Карнавал разрушения
...и не может умереть.
Это своего рода Ад, но это еще не конечный пункт его безумного путешествия. Он
это понимает: знает, что это правда. Это знание помогает справиться с испытанием.
Наконец, ангел-хранитель Анатоля снова окутывает его своими невидимыми
крыльями; это искусство смягчает боль. Он не говорит с Анатолем, но забирает его и
обращается с ним нежно и очень безопасно. Анатоль понимает, что он не проклят и не
обречен, и вовсе не одинок. Ему дарована мирная передышка, дабы он мог собраться,
выстроить мысли в порядке. Он начинает работу по приспособлению себя к новому
существованию в виде призрака внутри стен мира: фантом, сотканный из искажений
ткани пространства.
Пока длится мирная интерлюдия, у Анатоля есть время установить возможный
контакт с товарищами. Он не может ни видеть, ни касаться их, но ему под силу "слышать"
их вербализованные и сфокусированные мысли - а также передавать им свои
собственные. Ни одному из них не дано спектральных тел, нет у них и почвы, на которой
можно было бы стоять, их способность видеть базируется на иных свойствах. Новое
зрение Анатоля волшебное по сути своей и по эффекту, но нельзя сказать, чтобы оно было
совсем уж ему незнакомо. В своих снах он обладал похожими качествами.
- Не бойся, - говорит ему Геката. - Раньше мы уже проделывали подобное,
Лидиард и я. Знаю, это больно, но ведь и экстаз тоже присутствует. Просветление
приносит ликование.
- Этот оракул отличается от другого, - задумчиво произносит Лидиард. - Но
боль, которую мы ощущаем, сменится более приятным возбуждением, и в одном мы
должны быть совершенно уверены - ангелы сделают все возможное, лишь бы сохранить
нас живыми и невредимыми. Самое сильное их желание - чтобы мы могли видеть,
понимать и объяснять то, что к чему их зрение откроет нам доступ. Они отчаянно
нуждаются - или, по крайней мере, страстно желают обнаружить нечто.
- Я не боюсь, - храбро заявляет Анатоль. - Именно об этом я просил
Орлеанскую Деву, когда она предложила мне чудо, и она поступила со мной справедливо.
Так что я выполню свою часть.
Но, произнося это, он ощущает, как боль разрывает его бесформенную душу, словно
когти гигантского орла - но после этого он видит звезды. Видит их в большем
беспорядке, чем они предстают взору любого человека, смотрящего на них с земли, но
здесь ведь нет атмосферной линзы, чтобы отфильтровывать их свет. Так что Анатоль
видит звезды в их величественном сиянии, в странной красоте, от которой дух
захватывает.
Пока он борется с болью, пытаясь сконцентрировать свое сознание на свете и
чудесах, Анатоль ощущает, как мчится по необъятным просторам космоса. Как и обещала
Геката, в ощущении движения есть нечто совершенно завораживающее. Боль от этого не
исчезает, но одно другого стоит. Он летит все быстрее и быстрее, словно и он, и его
спутники не просто движутся вслед за лучами света, но и сами стали этими лучами.
- Потрясающая одиссея, - осторожно говорит он самому себе. - Я не осмелился
попросить богоподобную силу, когда меня спросили о моем желании, но богоподобное
зрение - вовсе не зазорно получить. И теперь я следую к своей награде: занять трон
Демона Лапласа, где и вкушу всемогущества знания.
Они летели все быстрее и быстрее, а Анатоль изо всех силы пытается сфокусировать
внимание, дабы исследовать собственные переживания. Но как бы быстро они ни
двигались, вселенная вокруг них оставалась неизменной: величественной, неподвижной,
нетронутой. И только при близком рассмотрении он понимает: изображение не совсем то
же самое. Объекты, распределенные в пространстве, в котором они двигались, казались
искаженными; их словно нарисовали в перспективе. С увеличением их скорости Анатоль
осознает - со всей силой сверхъестественного озарения - что мир, в котором он жил и в
который верил - не более чем артефакт его органов восприятия. И понимает также, что
границы времени и пространства, казавшиеся столь незыблемыми, могут изменяться и
искажаться точно так же, как проекция Меркатора, наложенная на поверхность земли, не
менее полезная, но менее искусственная.
Анатоль видит, что именно свет является основным шаблоном для всех остальных
вещей, и что время и пространство искажены так, чтобы сохранять измерение скорости
света для любого потенциального наблюдателя. Он осознает: антропоцентрическая идея о
том, что свет движется, не единственная и не идеальная, дабы убедиться в этом. Он
пытается представить - так как увидеть, конечно, не может - что каждый луч света во
вселенной неподвижен, и что неподвижность - наибыстрейшее из возможных движений,
ибо "движение" есть своего рода замедление... и его мысли кружатся, словно пытаясь
схватить самую сущность этой фантазии.
- Можно точно так же представить себе пространство полным, а материю -
пустой, - говорит он сам себе. Но, когда озвучивает эту мысль, она уже не кажется ему
абсурдной...
- Если наблюдатель способен с ускорением удаляться от земли до тех пор, пока не
достигнет скорости, примерно равной скорости света, - говорит Анатоль, пытаясь на
ходу соображать, - он может все еще наблюдать свет, движущийся с той же скоростью, в
силу того факта, что его временные рамки изменены. Для наблюдателя с земли этот
путешественник покажется словно изображенным в перспективе, а время для него будет
течь медленнее. С точки зрения того, кто находится на поверхности земли, движущийся с
ускорением путешественник может лишь приближаться и приближаться к скорости света,
но никогда не достигнет и не превысит ее. Со своей же собственной точки зрения, он
никогда не будет и приближаться. Скорость света, таким образом, ограничивает и
определяет движение и развитие всех транзакций в мире гросс-материи.
Спустя пару секунд он добавляет следующую мысль: - Где же тогда мог бы
находиться Демон Лапласа, чтобы видеть все одновременно? И что может означать слово
"одновременность" во вселенной такого рода?
Он вспоминает загадочную улыбку, изобразившуюся на лице Орлеанской Девы,
когда он озвучил свое желание. Тогда он верил, что может просить о невозможном, но не
мог и догадаться, каким драматическим противоречием это обернется.
- Это только начало! - восклицает он. - Лидиард уже знает больше, понимает
больше...
И это верно. Значит, по крайней мере, Лидиард предвидит драму, схема и суть
которой ему знакомы. Это видение вселенной, несомненно, чуждо его ожиданию, но
внезапно все становится иным. Анатоль продолжает пользоваться преимуществом их
совместного зрения, и, по мере этого, ощущает рост изумления Лидиарда. Его боль,
кажется, отступает, а на самом деле, просто делится на всех троих.
Реальность, осознает Анатоль, не трехмерна. Его собственные чувства и
воображение, базирующееся на них, могут охватывать только три измерения, но
заимствованное ангельское зрение открывает ему достаточно, чтобы понять: во вселенной
четыре измерения, а может быть, и больше. В точности как проекция Меркатора
представляет три измерения земной поверхности в двухмерном виде, неочевидно искажая
ее форму, так и карты человеческого восприятия четырехмерности настоящего
пространства низводят его до трехмерного, с подобными же искажениями. С трудом -
ибо даже Лидиард достиг пределов своего прежнего восприятия - Анатоль видит, что
гравитация, сила, соединяющая материю силой воображения, может быть представлена
как будто своего рода искривлением самого пространства. Он начинает осознавать также,
что масса и энергия перетекают одна в другую, словно масса - всего лишь
замороженный свет.
От этого озарения у него буквально голова идет кругом, и ощущение, лишь секунду
назад казавшееся ускоряющимся светом, теперь оказывается безудержным падением. В
охватившей его панике он чувствует, как хищный коготь боли выдавливает все радостное
возбуждение из его души. Будь у него реальный голос, он бы закричал, но голоса у него
нет, и сигнал лишь отдается в ушах, подобно воздушной сирене.
- Я сплю! - завывает он. - Сплю! Сплю! Сплю!
И неважно, правда это, или нет, и что может означать, но у него нет иной
альтернативы, кроме как продолжать, используя последние фибры своей воли, дабы
избежать Ада и обрести Небеса... и он глубоко благодарен, что не одинок в своей
кошмарной реальности, обозревать которую обречены навечно ангелы-неудачники.
Пелорус уже неоднократно пробуждался от долгого сна, иногда в ситуациях резкого
дискомфорта, но никогда еще не было так скверно, как сейчас. Больше напоминает
умирание, нежели возвращение назад к жизни, хотя он, конечно же, движется к
осознанности, а не от нее. Он чувствует себя, словно огонь пожирает его изнутри. И тело
у него, увы, человеческое.
Уже не в первый раз Пелорус желает стать смертным существом. Не в первый раз он
его затягивает в мир света и ощущений против его собственной, хотя и содержащейся в
тюрьме, воли - зная, что он беспомощная пешка в руках могучего тирана. Огонь умирает
медленно, кажется, что боль терзает его куда дольше, нежели может выдержать обычная
глина. В конце концов, он решается открыть глаза.
Его ослепляет свет великого солнца, и он закрывает лицо руками. Опускает глаза,
видит землю, и снова закрывает их. Он лежит на ковре из зеленой травы. Его руки
нетронуты возрастом: он снова молод.
Пока он рассматривает свои руки, на него падает тень; легкий жар солнца исчезает.
- Мне был нужен Лидиард, - слышит он презрительный голос, полный горькой
иронии и разочарования, - а не его карманная собачка.
"Карманная собачка Лидиарда? - безмолвно вторит Пелорус. - Так вот, значит,
кем считают меня люди?" Он знает, кому принадлежит голос. Поднимается на ноги и
оглядывается вокруг, пока не встречается взглядом с человеком. Он и Джейкоб Харкендер
стоят на лугу, окруженном лесом. Это не настоящий луг; луг из снова, созданный
ангелами, и ему недостает глубины и четкости изображения. Вокруг никого нет, хотя до
своего пробуждения он чувствовал, что все близко - рукой подать.
- Сомневаюсь, что Лидиард нуждается в твоей конгениальной компании, -
произносит вслух Пелорус, пытаясь сравняться с соперником ироническим тоном и
издевкой.
- Конгениальной компании? - эхом вторит ему Харкендер. - У нас есть шанс
изучить крайние пределы паутины вечности - какой дурак отказался бы, даже если бы
считал компанию не слишком конгениальной?
- Очевидно, не я. Но я не научился противостоять воле Махалалела.
- Махалалел - проклятое ничтожество, - высокомерно заявляет Харкендер. -
Будь у меня выбор, я взял бы в спутники кого угодно, кроме тебя - ведь именно поэтому,
осмелюсь заявить, тебя мне выделили. Ладно, быть посему. Пусть Лидиард преследует
истину до темных и отдаленных пределов вселенной и конца времен. Пусть потеряется в
бесконечности. Несомненно, пройдет немало времени, прежде чем он должен будет
столкнуться с настоящим продуктом своего оракула: урожаем, который я соберу с
отдаленных уголков возможного.
Пелорус оглядывается на тихий луг и лес на его границе. Слишком уж все
схематично и элементарно, больше напоминает набросок, нежели законченное
произведение искусства. "Карикатура, - думает он. - Если это базируется на
использовании ангелами человеческих глаз, они, должно быть, наполовину слепы".
- Волшебные леса Золотого Века были, без сомнения, красочнее, - сухо
произносит он. - Тогда у ангелов было больше воображения.
- В твоих воспоминаниях полно фальши, - услужливо информирует его
Харкендер. - И ты можешь обнаружить, что будущее смешает твои обожаемые
мифические картинки из прошлого с позором.
- Это убогое будущее, - замечает Пелорус.
Харкендер улыбается. - Существует великое множество будущих, - объясняет он.
- И я надеюсь, что мы заслужили лучшее из них. Лидиард, осмелюсь сказать, далеко
продвинулся в поиске будущих или судеб, но при этом мало понимает, сколь мизерным
должно быть подобное путешествие. Ты и я, надеюсь, получим совершенно иной спектр
для исследования и анализа.
Спрятав гордость, Пелорус отвечает: - Не понимаю, о чем ты.
Самодовольная улыбка Харкендера становится еще шире, словно он услышал
добрую весть. - Лидиард - всего лишь человек науки, - покровительственно замечает
он. - Действительно, он всегда сверх меры гордился, что является всего лишь человеком
науки. Я преследую иные цели. Он намерен получить преимущества дара ангелов так, как
только может ученый - и только так, как хотелось бы ученому. Он стремится узнать,
если это удастся, какова истинная природа вселенной - и какова истинная природа
ангелов. И не понимает, увы, что задается неверными вопросами.
- Пожалуй, он прав, и это ты задаешься неверными вопросами, - старается
спровоцировать его Пелорус.
- Предположим, - соглашается Харкендер. - Дэвид Лидиард посвятил свою
жизнь изучению медицины, и особо - изучению нервной системы и механизмов боли. Я
бы даже сказал: он знает о боли больше, нежели любой человек науки в мире... и все-таки
он всю жизнь мучается артритом и множеством других недугов. Он знает все, что ему
положено знать - в терминах науки - о своих болезнях, но это ему не помогает. Люди
типа Лидиарда лишь интерпретируют мир, друг мой: а в нем нужно жить, счастливо и
успешно - и, кроме того, изменять его в свою пользу. Я вот ни на йоту не приблизился к
науке о боли, зато посвятил себя целиком изучению искусства боли. Я никогда не пытался
мучиться раздумьями над вопросом, кто такие ангелы, предпочитая вместо этого
прагматический подход: как лучше с ними общаться. Я - более полезный инструмент,
нежели он. Значит, я намного лучше подхожу миру, чем он.
- С этим утверждением он может не согласиться, - замечает Пелорус.
- Его жена именно так и думала, - с торжеством заявляет Харкендер. - И ангелы
тоже будут так считать, когда придет их время судить человечество. Лидиард, может
быть, более способен учить их тому, в какой вселенной они живут, и что собой
представляют, но это не повлияет на выбор ответа, который они пожелают принять. А
вопрос заключается вот в чем: что они должны делать сами с собой и со вселенной, над
которой господствуют?
У Лидиарда, видишь ли, амбиций хватило лишь на то, чтобы объявить ангелам: вы,
мол, не настоящие боги, доказать, что они - продукт эволюции и мало чем отличаются от
него самого. Это и вправду так, но кого это волнует? Факт в том, что ангелы обладают
властью богов, по крайней мере, по сравнению с простыми людьми. Конечно, они в
некоторой степени наивны и неуверенны - поэтому и нуждаются в руководстве - но им
нужно иное руководство, чем может им предложить Лидиард. Как раз такое, какое могу
предложить я.
- И что же это за руководство?
- Такое, которое позволит объяснить им, как лучше использовать их богоподобную
мощь - для собственного познания, собственного удовольствия и преимущества.
Пелорус, что хотели твой создатель и его приближенные от людей, которых выбрали
своими глазами и мозгами: явно не того, чтобы им объявили, что они не настоящие боги.
Скорее, они желали узнать, как стать настоящими богами и воспользоваться своими
божественными привилегиями.
Сверкание глаз Харкендера вряд ли можно было, с точки зрения науки, объяснить
лишь отражением солнечного света. Пелорус, однако, знал: то был свет амбиций и
предвкушения славы. Харкендер всем сердцем верит, что сумеет запросить подходящую
цену за обучение ангелов, как стать богами, и надеется в качестве награды добиться
освобождения всей их компании.
- Как я припоминаю, ты уже пытался однажды научить их, - говорит Пелорус. -
Таллентайр тогда предупредил тебя, так почему же ты считаешь, что Лидиард не опередит
тебя в этот раз?
- На сей раз я полностью подготовился, - отрезал Харкендер. - И мы оба знаем
- не так ли? - что видение, в котором Таллентайр ввел в заблуждение моего ангельского
союзника, было фатальной ошибкой? Таллентайр напугал Зелофелона простой
иллюзией... но Зелофелон знает, как мало нужно, чтобы оказаться напуганным. Если ты
прислан быть рядом со мной и сыграть роль Адвоката Дьявола, Воля Махалалела, то уж
играй ее до конца, но помни: какие бы ответы не отыскал Лидиард, это ответы на
неверные вопросы, и ангелы не позволят одурачить или одурманить себя. У тебя было
больше надежды, чем у меня, что удастся убедить ангелов в нашей им необходимости.
Если же этот план провалится, все пропало.
2.
Пока ночь и день продолжали молниеносно сменять друг друга, улицы Лондона,
казалось, опустели; люди двигались слишком быстро, чтобы их можно было заметить.
Неподвижные здания наслаждались странной полу-жизнью; самые стойкие умудрялись
сменить окраску, и некоторые старились и умирали. Мандорла и Глиняный Монстр -
фантомы; невидимые люди, двигающиеся среди них, проходят и сквозь них, ничуть не
замечая их присутствия. Пока время движется в сумасшедшем темпе, каменные стены
больше не являются прочными барьерами, хотя движение через них вводит в зрительное
заблуждение.
Однако, когда время вновь замедляется, общение Мандорлы с окружением меняется.
Она остается призраком, невидимым и неощутимым живыми людьми, но мир вновь
обретает большую часть своей твердости. Вскоре она обнаруживает - по ощущению
дискомфорта - что, хотя вездесущие люди проносятся сквозь нее, но ей это всякий раз
странным образом неприятно. Дважды пережив подобные коллизии, она, по меньшей
мере, стремится избежать столкновения с быстрыми автомобилями с горящими фарами, за
которыми тянется длинный черный шлейф дыма. Пока часы и минуты выстраиваются в
своем привычном ритме, Мандорла обнаруживает место, где можно встать - в узком
проходе, где ее вряд ли потревожат те, о ком она думает, как о "реальных" людях.
Глиняный Монстр подходит и встает рядом - в своем собственном времени,
немного запаздывая. - Мы должны найти место поспокойнее, - говорит Мандорла.
Сейчас поздний вечер, и свет понемногу гаснет, но улицы все еще полны народу, и
пешеходы неестественно торопливы. Мандорла узнает Хаймаркет и размышляет: какой
путь будет комфортнее - к югу, до Сент-Джеймс-парк или вдоль Нортумберленд-авеню к
набережной. Но Глиняный Монстр не выказывает готовности идти куда-либо. Он
задирает голову и разглядывает небо, словно решая, будет дождь или нет. Время уже
напоминает нормальное, и люди движутся нормально, хотя теперь манера их движения
напоминает замедленную съемку в сравнении с недавней бешеной суетой.
Воздух внезапно прорезает пронзительный звук, несущийся из динамиков по обеим
сторонам улицы. Мандорле этот рев кажется неестественно громким и болезненно резким;
в нынешнем обличье она чрезвычайно чувствительна к вибрациям, и звук режет ей уши,
словно нож. На людей на улице сигнал производит неожиданное впечатление; они
охвачены всеобщей паникой, но реагируют, похоже, именно так, как научились
реагировать. Они бегут друг за другом, но при этом не мешают и не нападают друг на
друга. Большинство направляются к северо-западной стороне улицы, где виднеются
ступени, ведущие к станции подземки, что проходит под Пикадилли; ступени, похоже,
скоро просядут под напором толпы. Меньшая часть бежит к дверям, но магазины уже
закрыты, да и театры тоже. Лишь малая часть дверей открыта, чтобы беглецы могли
укрыться внутри. Движение на улицах замирает. Несколько водителей автомобилей
подъезжают к тротуару, выключают фары и запирают машины, прежде чем
присоединиться к толпе.
На земле, у ног Мандорлы лежит брошенная кем-то газета, и она наклоняется
просмотреть дату. Освещение на улице понемногу гаснет, погружая город во тьму, но
Мандорла успевает выхватить глазами строчку и читает: месяц - июнь, год - 1930. Она
уже много раз просыпалась в этом мире, прежде чем сам мир перенесся в это время, но
никогда еще не чувствовала себя чужой. Слишком много перемен ворвались в ее
последнюю жизнь - больше, чем во все предыдущие жизни, вместе взятые, и она тоже
изменилась.
Сирены, наконец, стихают. Улицы опустели. - Нужно ли нам оставаться здесь? -
спрашивает Мандорла.
- Почему бы и нет? - отзывается Глиняный Монстр. - Нам не могут причинить
никакого вреда.
Мандорла помнит, как неприятно было, когда сквозь нее прошел человек, поэтому
ей вовсе не кажется, что она избежит всякого вреда. Бессмертие, которым она обладает в
этой форме, может быть более эффективным, нежели то, которым она располагала все
свое земное существование, но боль она по-прежнему ощущает.
Теперь уже к звуку сирены примешивается еще один: отдаленное жужжание,
вначале напоминающее рой разбуженных пчел, но потом оно становится более зловещим.
Мандорла с трудом может определить направление, откуда доносится звук. Чем громче он
становится, тем выше кажется место, из которого он исходит. Звук быстро перерастает в
отдаленный артиллерийский залп. Темноту прорезают вспышки света, сопровождающие
взрыв, но высокие здания на другой стороне улицы скрывают настоящие взрывы.
Глиняный Монстр покидает убежище в переулке, и Мандорла следует за ним.
Прожекторы освещают окрестности, но в их лучах ничего не видно. Звук
приближающихся самолетов становится все отчетливее, но их не видно из-за низких туч.
Теперь уже самолет видно, он резко снижается, за ним тянется след из огня и дыма.
За ним - другой. Они не похожи на те, которые она видела над полями Кента и
Суссекса; оба - монопланы, и один намного больше другого. Бомбы уже начали падать.
Мандорла не видит, как они сыплются, лишь ощущает ударную волну от взрывов.
Отдельные взрывы довольно слаб, но их так много, что вместе они создают настоящую
какофонию. Вспышки и прожекторы, осветившие небо, соединяются с заревом множества
огней.
Эффект от нескольких взрывов, которые видит Мандорла, похоже, не производит
полного разрушения, но одного из них, обрушившегося на Пэлл-Мэлл, достаточно, чтобы
выбить стекла в домах южной части Хаймаркет. Мандорла уворачивается от нескольких
осколков стекла, долетевших до места, где стоят они с Глиняным Монстром. Она
ощущает, как стекло все же пролетает сквозь нее, но шок оказывается не сильнее, чем от
звука сирены.
Мандорла видит, как что-то падает на саму Хаймаркет, но понимает - это не бомба,
по крайней мере, не бомба, начиненная взрывчаткой. Раздается шипение газа. Интересно,
думает она, было ли первичной целью бомбардировки вышибить окна, чтобы облегчить
доступ газа в помещения. Этот резервуар опустел, но, если за ним последуют другие, то на
улицах, где так мало убежищ, газ может быть смертелен. Ей неизвестно, что за газ
применяется, но можно предположить, что разработчики средств поражения так же не
стоят на месте, как и строители аэропланов.
Еще несколько самолетов сбито, но ни один не упал поблизости. Гораздо большее их
количество остается невидимыми, заполнив небо звуком двигателей и выстрелов, что уже
невозможно определить ни численность флота, ни направление движения. Чем ближе к
земле, тем меньше грохота, но Мандорла все равно страдает, ибо ее хрупкая форма не в
состоянии переживать подобные грубые вибрации. Она сохраняет четкость и быстроту
движений, но ей это стоит немалого труда.
- Видно, в делах Англии произошел серьезных поворот, - говорит она Глиняному
Монстру, надеясь, что речь и концентрация на словах уменьшат ощущаемый ею
дискомфорт. - Никогда прежде не производили таких разрушений - и прямо в центре
города. Люди, видимо, носят маски, чтобы защититься от газа, но сам факт, что враг
может ударить прямо сюда, означает, что сам остров больше не в безопасности.
- В твоих словах меньше энтузиазма, чем я ожидал, - отвечает Глиняный Монстр,
вглядываясь в нее. - Или твоя волчья сущность не радуется при виде разрушений? Разве
это не то будущее, к которому ты всегда стремилась?
"Он прав, - думает она. - Мне бы следовало вопить от радости. Может, человек во
мне победил волка? Неужели Дэвид Лидиард так испортил меня?"
- Я утратила доверие к идее, что лишь с исчезновением человечества воцарится
лучший мир, - произносит она в свое оправдание. - И теперь знаю: истребление
человечества не вернет Золотой Век. Я поняла, что война есть опустошение и безумие -
как понял это и ты.
- Хотелось бы мне быть уверенным, что Махалалел считает так же. Помню один
урок, который он пытался мне преподать, что война и прогресс неразделимы. Искусство
нападения и защиты - мощные рычаги познания. Ненависть и борьба за ограниченные
ресурсы - суть прародители изобретений. Я уже убедился, что у людей могут быть
лучшие мотивы, нежели поиск знаний, но снова усомнился в этом перед тем, как
разразилась Великая Война. Если такова природа грядущего, Махалалел был прав.
- Он - один из тех, кто наслал этот сон, - напомнила ему Мандорла. - Несмотря
на рассчитанную лесть, мы для него не более, чем игрушки, и он играет с нами. Мир сам
по себе тоже не более, чем игрушка в руках ангелов.
- Значит, тебе не льстит больше идея, что ты могла быть сердцем своего творца? -
саркастически спрашивает Глиняный Монстр. - Разве тебе не приятно думать, что твои
чувства - это его чувства?
- У Махалалела нет сердца, - отвечает она. - То, что есть у меня - принадлежит
только мне.
- Мне хотелось бы думать, что новости, которые я принес ему, значили что-то для
Махалалела, - угрюмо роняет Глиняный Монстр. - Хотелось бы мне думать, что все,
увиденное и понятое мною, исправило урок, который он заставил меня учить, когда мир
был еще юн. С тех пор я научился высоко ценить тонкие произведения, изготовленные
рукой человека, и никогда не был способен находить удовольствие в их уничтожении. Я
раньше времени отпраздновал рождение Века Разума в 1789 году, но утратил интерес к
тому, чтобы помочь его повитухам. Хотелось бы мне думать, что Махалалел сумел в этом
поучаствовать.
В его голосе не было уверенности. Да и откуда бы ей взяться, когда вокруг падали
бомбы. Однако, решимость в его голосе присутствует.
"Должна ли я разделить его решимость? - спрашивает себя Мандорла. - И
вообще, на его ли я стороне?"
Шум бомбардировки медленно стихает вдали, за ним стихает и грохот орудий, и,
наконец, гул самолетов. Но тишины все равно нет. Задолго до того, как снова зазвучать
сиренам - правда, сигнал уже иной - улицы вновь навод
...Закладка в соц.сетях
