Жанр: Научная фантастика
Больше, чем люди
... были так поступить и в
первый год, и во второй, и в пятый - всегда, в любое время. Нельзя сказать,
что ты часть того, что может в любое время так с тобой поступить. Но
друзья.., может, они только потом не стали его любить.
- Спроси Бэби, как стать частью того, что любишь.
- Он говорит, это можно, если ты любишь и себя. Его отметкой уровня, его
точкой отсчета все годы было то, что произошло на берегу ручья. Он должен
понять это. Если поймет, он уверен, сумеет понять и все остальное. Потому
что на секунду появился другой, и он сам, и поток между ними без охраны, без
экранов и преград - никакого языка, в котором можно запутаться, никаких
идей, которые можно понять неверно, ничего, кроме полного слияния. Кем он
был тогда? Как назвала его Джейни?
Дурак. Невероятный дурак.
Она сказала, что дурак - это взрослый, который способен слышать только
беззвучную детскую речь. Тогда.., кто же был тот, с кем он слился в тот
ужасный день?
- Спроси Бэби, кто такой взрослый человек, который может говорить, как
дети.
- Он говорит - невинный.
Он был дураком, способным слышать беззвучную речь. А она была невинным
человеком, который, став взрослым, говорит как ребенок.
- Спроси Бэби, что произойдет, если соединятся дурак и невинный.
- Он говорит: когда они соединятся, невинный перестанет быть невинным, а
дурак - дураком.
Лоун думал: "Невинный - самое прекрасное, что может существовать". И
сразу спросил себя: "А что так прекрасно в невинном?". И сразу ответ, почти
так же быстро, как ответ Бэби: "Прекрасно ожидание".
Ожидание конца невинности. Дурак тоже ждет - ждет, когда перестанет быть
дураком, но делает это уродливо. Так что при встрече каждый перестает
существовать, сливаясь. Лоун неожиданно ощутил глубокую радость. Потому что
это правда: он что-то создал, а не уничтожил.., и когда потерял, боль потери
была вполне оправдана. А когда потерял Проддов, боль не оправдана.
"Что я делаю? Что я делаю? - в смятении думал он. - Все пытаюсь и пытаюсь
узнать, кто я такой и чему принадлежу... Неужели это другой аспект жизни
изгнанника, чудовища, другого?".
- Спроси Бэби, что за люди, которые постоянно пытаются узнать, кто они
такие и чему принадлежат.
- Он говорит, все люди такие.
- Но кто такой я? - прошептал Лоун. Минуту спустя он закричал:
- Кто я такой?
- Помолчи. Он не знает, как это выразить.., гм... Вот. Он говорит, что он
мозг-вычислитель, я тело, близнецы руки и ноги, а ты голова. Он говорит, что
"я" - это мы все вместе.
- Я принадлежу, принадлежу, я часть тебя, а ты часть меня.
- Ты голова, дурачок.
Лоуну показалось, что сердце у него разорвется. Он посмотрел на них всех.
Вот руки, которыми можно брать, тело, о котором нужно заботиться,
безмозглый, но безупречный компьютер и - голова, чтобы направлять все это.
- И мы вырастем, Бэби. Мы только что родились!
- Он говорит, не при твоей жизни. Говорит, что не с такой головой. Мы
можем сделать практически все, но не сделаем. Он говорит, что мы существо,
это верно, но еще глупое существо.
Так Лоун постиг самого себя. И подобно многим другим, достигшим того же
пункта, обнаружил на этой вершине, что впереди огромная гора.
Часть вторая
БЭБИ ТРИ ГОДА
Наконец я добрался до этого Стерна. Он оказался совсем не стариком.
Посмотрел из-за своего стола, осмотрел меня с ног до головы и взял в пальцы
карандаш.
- Садись сюда, сынок.
Я остался на месте, и он снова посмотрел на меня. Тогда я сказал:
- Послушайте, а если сюда войдет лилипут, что вы ему скажете? Садись
сюда, коротышка?
Он положил карандаш и встал. Улыбнулся. Улыбка у него была такой же
быстрой и острой, как взгляд.
- Я ошибся, - сказал он, - но откуда мне знать, что тебе не нравится,
когда тебя называют сынок? Так-то лучше, но я все еще сердился.
- Мне пятнадцать лет, и не нужно тыкать меня в это носом.
Он снова улыбнулся и сказал "Ладно", а я подошел и сел.
- Как тебя зовут?
- Джерард.
- Это имя или фамилия?
- И то и другое, - сказал я.
- Правда? Я сказал:
- Нет. И не спрашивайте меня, где я живу.
Он опустил карандаш.
- Так мы далеко не уйдем.
- Это ваше дело. Что вас беспокоит? То, что я настроен враждебно?
Приходится. У меня многое случилось, иначе я бы тут не был. Это остановит
вас?
- Ну, нет, но...
- Что еще вас беспокоит? Оплата? - Я достал тысячедолларовую банкноту и
положил на стол. - Это чтобы вам не выписывать мне счет. Берите. Скажете,
когда нужно будет, и я дам вам еще. Так что мой адрес вам не нужен.
Подождите, - сказал я, когда он протянул руку к деньгам. - Пусть лежит. Я
хочу знать, за что плачу. Он сложил руки.
- Я так делами не занимаюсь, сын.., я хочу сказать, Джерард.
- Джерри, - сказал я. - Займетесь, если хотите иметь дело со мной.
- Ты хочешь затруднить мне работу? Где ты взял тысячу долларов?
- Получил приз. Выиграл соревнование - описать в двадцати пяти словах
качества продукции фирмы "Садсо". - Я наклонился вперед. - На этот раз я
говорю правду.
- Хорошо, - ответил он.
Я удивился. Мне казалось, он знает, но он больше ничего не сказал. Просто
ждал продолжения.
- Прежде чем начнем - если начнем, - сказал я, - я должен выяснить
кое-что. То, что я вам скажу - то, что выходит из меня, когда мы работаем, -
остается между нами, как у священника или адвоката?
- Абсолютно, - ответил он.
- Что бы я ни сказал?
- Что бы ты ни сказал.
Я наблюдал за ним, когда он говорил это. И поверил ему.
- Берите деньги, - сказал я ему. - Вы наняты. Он не взял. Сказал:
- Как ты заметил минуту назад, это мое дело. Лечение нельзя купить, как
конфеты. Нам предстоит работать вместе. Если один из нас не сможет, начинать
бесполезно. Нельзя прийти к первому же психотерапевту, имя которого найдешь
в телефонном справочнике, и выдвигать свои требования только потому, что
платишь.
Я устало сказал:
- Я не отыскивал ваше имя в телефонном справочнике, и я не просто
предполагаю, что вы можете мне помочь. Я отсеял с десяток психоаналитиков,
прежде чем добрался до вас.
- Спасибо, - ответил он. Похоже, он собирается посмеяться надо мной, а
мне это никогда не нравилось. - Отсеял, говоришь? И как же ты это сделал?
- Ну, слышишь всякое, читаешь. Сами знаете. Отнесите это туда же, куда и
мой домашний адрес.
Он долго смотрел на меня. Впервые смотрел, а не просто бросал быстрый
взгляд. Потом взял банкноту.
- Что мне сделать сначала? - спросил я.
- Что ты имеешь в виду?
- С чего мы начнем?
- Мы уже начали, когда ты вошел сюда.
Пришлось рассмеяться.
- Хорошо, вы выиграли. Но это только начало. Я не знаю, куда мы двинемся
отсюда. Я не должен опережать вас.
- Очень интересно, - сказал Стерн. - Ты всегда все просчитываешь
заранее?
- Всегда.
- И часто бываешь прав?
- Всегда. Кроме.., но не буду говорить вам, что исключений не должно
быть.
На этот раз он по-настоящему улыбнулся.
- Понятно. Один из моих пациентов оказался разговорчив.
- Один из ваших бывших пациентов. Ваши пациенты не болтают.
- Я их прошу об этом. К тебе это тоже относится. А что ты слышал?
- Что вы узнаете из слов людей, что они собираются делать, и иногда
позволяете им это сделать, а иногда нет.
Как вы это узнаете? Он немного подумал.
- Мне кажется, у меня прирожденная способность замечать детали. К тому же
я сделал множество ошибок, прежде чем научился их не делать. А ты как
научился?
Я сказал:
- Если вы ответите на это, я больше к вам не приду.
- Ты правда не знаешь?
- Хотел бы знать. Послушайте, так мы ни к чему не придем.
Он пожал плечами.
- Все зависит от того, к чему ты хочешь прийти. - Помолчал, и я снова
вложил в свой взгляд силу. - С каким определением психиатрии ты согласен?
- Не понимаю вас.
Стерн открыл ящик стола и достал прокуренную трубку. Понюхал ее,
повернул, все время разглядывая меня.
- Психиатрия снимает слой за слоем с луковицы души, пока не доберется до
кусочка незапятнанного эго. Или: психиатрия роет шурф, как на нефтяной
скважине, проходит вниз, в сторону, снова вниз, обходит слои грязи и скал,
пока не добирается до податливых слоев. Или: психиатрия берет горсть
сексуальных мотиваций и швыряет их на китайский бильярд твоей жизни, так что
они сталкиваются с различными эпизодами. Хочешь еще?
Я не мог не рассмеяться.
- Последнее определение особенно хорошо.
- Последнее определение особенно плохо. Они все никуда не годятся. Все
пытаются упростить нечто сложное по самой своей природе. От меня ты узнаешь
только вот что: никто не знает, что на самом деле с тобой, кроме тебя
самого. Никто не может найти средство, кроме тебя самого; никто, кроме тебя,
не сможет определить болезнь и найти лекарство. И когда ты его найдешь,
никто, кроме тебя, не сможет его применить.
- А вы тогда для чего?
- Чтобы слушать.
- Мне не нужно платить дневную плату за час, что вы меня только слушали.
- Правда. Но ты убежден, что я буду слушать избирательно.
- Убежден? - Я задумался. - Наверно. Вы правда будете так слушать?
- Нет, но ты мне не поверишь.
Я рассмеялся. Он спросил, над чем я смеюсь. Я ответил:
- Вы больше не называете меня "сынок".
- Ты тоже себя так не зовешь. - Он медленно покачал головой. И при этом
наблюдал за мной, так что глаза его перемещались в глазницах, когда он
поворачивал голову. - А что такого ты хочешь узнать о себе, что я не должен
рассказывать другим?
- Я хочу узнать, почему я убил одного человека, - прямо ответил я.
Это его нисколько не смутило.
- Ложись сюда. Я встал.
- На эту кушетку?
Он кивнул.
Неловко вытягиваясь, я сказал:
- Чувствую себя, словно в комиксе.
- В каком комиксе?
- Ну, там парень, как гроздь винограда, - ответил я, глядя в потолок.
Потолок был серый.
- Как он называется?
- Не знаю. У меня их целый чемодан.
- Очень хорошо, - негромко ответил он. Я искоса посмотрел на него. Я
знал, что он из тех, кто смеется про себя, если вообще смеется.
Он сказал:
- Когда-нибудь я напишу книгу с описаниями историй болезни. Но твоего
случая там не будет. Что заставляет тебя говорить? - Когда я не ответил, он
встал и передвинул свой стул так, чтобы я не мог его видеть. - Можешь
перестать проверять меня, сынок. Я для твоих целей вполне подхожу.
Я так стиснул зубы, что заболели челюсти. Потом расслабился. Весь
расслабился. Это было удивительно.
- Хорошо, - сказал я. - Простите. - Он ничего не ответил, но у меня снова
появилось ощущение, что он смеется. Но не надо мной.
- Сколько тебе лет? - неожиданно спросил он.
- Гм.., пятнадцать.
- Гм.., пятнадцать, - повторил он. - А что означает "гм"?
- Ничего. Мне пятнадцать лет.
- Когда я спросил тебя о возрасте, ты колебался, потому что у тебя в
сознании появилось другое число. Но ты его отбросил и заменил пятнадцатью.
- Какого дьявола? Мне пятнадцать!
- Я не говорил, что это не так. - Голос его звучал терпеливо. - Так какое
это было другое число? Я снова рассердился.
- Никакого другого числа не было! Что вы хотите извлечь из моих хмыканий?
То, чего там нет? Он молчал.
- Мне пятнадцать лет, - вызывающе сказал я, потом добавил:
- Мне не нравится, что мне пятнадцать. Вы это знаете. И я не настаиваю,
что мне пятнадцать лет.
Он ждал, по-прежнему ничего не говоря.
Я почувствовал себя побежденным.
- Второе число - восемь.
- Итак, тебе восемь лет. А как тебя зовут?
- Джерри. - Я приподнялся на локте и вывернул шею, чтобы видеть его. Он
отложил трубку и смотрел на настольную лампу. - Джерри без всяких "гм"!
- Хорошо, - мягко ответил он, отчего я почувствовал себя дураком.
Я снова лег и закрыл глаза. Восемь, подумал я. Восемь.
- Здесь холодно, - пожаловался я.
Восемь. Восемь, носим, просим, косим. Просим восемь, косим, что носим.
Мне это не понравилось, и я открыл глаза. Потолок по-прежнему серый. Все в
порядке. Стерн где-то за мной со своей трубкой, и все в порядке. Я сделал
два глубоких вдоха, три, потом закрыл глаза. Восемь. Восемь лет. Восемь,
просим. Годы, невзгоды. Холодно, голодно. Черт побери! Я ерзал на кушетке,
пытаясь согреться. Косим, что носим...
Я хмыкнул и мысленно взял все восьмерки, все рифмы, все, что стоит за
этим, и заставил исчезнуть. Но они не исчезали. Нужно их куда-то девать,
поэтому я сделал большую светящуюся восьмерку и просто подвесил ее. Но она
начала поворачиваться и мигать. Как кадры кино в бинокле. Придется смотреть
на нее, хочу я этого или нет.
Неожиданно я перестал сопротивляться и позволил накатиться на себя.
Бинокль все приближался, и вот я здесь.
Восемь. Восемь лет голода, холода. Холодно, как собаке в канаве. Канава
возле железной дороги. Увядшая прошлогодняя трава. Почва красная, и когда не
скользит и не липнет, становится застывшей, как цветочный горшок. Сейчас она
твердая, покрытая изморозью, холодная, как зимний свет, который разливается
над холмами. Ночью огни теплые, но они все в домах людей. Днем солнце тоже
словно в чьем-то доме, потому что мне оно ничего хорошего не приносит.
Я умираю в канаве. Ночью канава - место для сна не хуже других, а утром -
место для смерти. И все. Восемь лет, во рту вкус прогоркшего свиного жира и
мокрого хлеба из отбросов. И ужас, который охватывает, когда крадешь
джутовый мешок и слышишь чьи-то шаги.
А я слышу шаги.
Я лежу на боку. Переворачиваюсь на живот, потому что иногда они пинают в
живот. Закрываю голову руками. И больше ничего не могу сделать.
Немного погодя я посмотрел вверх, не поворачивая голову. И увидел большой
башмак. Из него торчит лодыжка. Рядом второй башмак. Я лежал, ожидая удара.
Не то, чтобы меня что-то тревожило, просто стыдно было. Все эти месяцы я жил
один, и меня ни разу не поймали, даже близко не подошли. А теперь так
стыдно, что я заплакал.
Башмак поддел меня под мышку, но не ударил. Перевернул. Я так оцепенел от
холода, что перевернулся, как доска. Закрыл лицо и голову руками и продолжал
лежать с закрытыми глазами. Почему-то я перестал плакать. Думаю, плачут
только тогда, когда есть надежда на помощь.
Когда ничего не произошло, я открыл глаза и чуть сдвинул руки, чтобы было
видно. Надо мной стоял человек в милю ростом. На нем поблекший комбинезон и
куртка "Эйзенхауэр" с темными пятнами под мышками. Лицо в щетине, как у
парней, которые не могут отрастить бороду и в то же время не бреются.
Человек сказал:
- Вставай.
Я посмотрел на его башмак, но он не собирался меня пинать. Я чуть
приподнялся и едва не упал, но он подставил мне под спину свою большую руку.
Я секунду лежал, прислонясь к ней, потому что ничего не мог сделать, потом
встал на одно колено.
- Вставай, - повторил он. - Идем.
Клянусь, у меня скрипели все кости, но я встал. Вставая, поднял круглый
белый камень. Взвесил его в руке. Пришлось посмотреть на него, чтобы
убедиться, что он у меня в руке, потому что пальцы онемели от холода. Я
сказал мужчине:
- Держись подальше от меня, или я выбью тебе зубы камнем.
Он опустил руку так быстро, что я даже не увидел этого, и вырвал у меня
камень. Я начал проклинать его, но он просто повернулся спиной и пошел по
насыпи к рельсам. Повернувшись, сказал:
- Идешь?
Он за мной не гнался, поэтому я не стал убегать. Он не разговаривал со
мной, поэтому я не спорил. Он не бил меня, и я не сердился. Просто пошел за
ним. Он меня ждал. Положил на меня руку, и я плюнул на нее. Тогда он пошел
по рельсам, скрываясь из виду. Я побрел за ним. Кровь начала двигаться в
руках и ногах, и они превратились в четырех повисших дикобразов. Когда я
поднялся на насыпь, человек стоял на ней и ждал меня.
Дорога здесь ровная, но когда я посмотрел вдоль нее, мне показалось, что
она все круче и круче поднимается на холм, пока не нависает надо мной. А в
следующее мгновение я уже лежал на спине и смотрел в холодное небо.
Человек подошел и сел на рельс рядом со мной. Он не притрагивался ко мне.
Я несколько раз вздохнул и неожиданно почувствовал, что все будет в порядке,
если я посплю с минуту, всего лишь с минуту. Я закрыл глаза. Человек сильно
толкнул меня в ребра пальцем. Больно.
- Не спи, - сказал он.
Я посмотрел на него.
Он сказал:
- Ты замерз и ослаб от голода. Я хочу взять тебя в дом, согреть и
накормить. Но до дома далеко, и ты не дойдешь. Если я тебя понесу, тебе
будет все равно? Как если бы ты шел сам?
- А что ты сделаешь со мной в доме?
- Я тебе уже сказал.
- Хорошо, - согласился я.
Он поднял меня и понес. Если бы он сказал еще что-нибудь, я скорее
согласился бы лежать на месте и замерзать до смерти. Но зачем я ему? Я ни на
что не гожусь.
Я перестал гадать и задремал.
Проснулся я, когда он свернул с дороги и углубился в лес. Тропы не было,
но он как будто знал, куда идет. В следующий раз я пришел в себя от скрипа.
Он нес меня через замерзший пруд, и лед скрипел у него под ногами. Человек
не торопился. Я посмотрел вниз и увидел белые трещины у него под ногами. Но
он на них не обращал внимания. Я снова задремал.
Наконец он опустил меня. Мы пришли. И оказались в комнате. В ней было
тепло. Он поставил меня на ноги, и я быстро огляделся. И прежде всего
поискал дверь. Увидел и отскочил к ней, прижался спиной к стене рядом с
выходом, на случай, если захочу убежать. Потом осмотрелся.
Комната большая. Одна стена из сплошного камня, остальные бревенчатые,
щели между бревнами чем-то заткнуты. В стене, в углублении, огонь. Это не
настоящий камин, просто углубление. На полке напротив старый автомобильный
аккумулятор, и от него отходят два провода к желтоватым лампам. В комнате
стол, несколько ящиков и трехногих стульев. В воздухе пахнет дымом и такой
удивительно вкусной едой, что у меня во рту забил фонтан слюны.
Человек сказал:
- Что я принес, Бэби?
Комната оказалась полна детей. Вернее, их всего трое, но казалось гораздо
больше. Девочка примерно моего возраста - восьми лет, я хочу сказать, - с
голубой краской на щеке. Она держала мольберт и палитру со множеством
красок, а также несколько кистей, которыми не пользовалась.
Размазывала краску руками. Маленькая, лет пяти, черная девочка смотрела
на меня, широко раскрыв глаза. А в деревянной корзине, поставленной на
козлы, так что получилось подобие колыбели, младенец. Мне показалось, что он
трех-четырех месяцев отроду. Он делал то, что делают все дети: пускал слюну,
пузыри, бесцельно махал руками и ногами.
Когда мужчина заговорил, девочка с мольбертом посмотрела сначала на меня,
потом на младенца. Младенец продолжал пинаться и пускать слюни.
Девочка сказала:
- Его зовут Джерри. Он сердится.
- На что сердится? - спросил мужчина. Он смотрел на младенца.
- На все, - ответила девочка. - На все и на всех.
- Откуда он? Я сказал:
- Эй, в чем дело? - Но никто не обратил на это внимания. Мужчина
продолжал задавать вопросы младенцу, а девочка отвечала. Ничего нелепей я
никогда не видел.
- Он убежал из приюта, - сказала девочка. - Там его хорошо кормили, но
никто с ним не слишивался. Так и сказала - "слишивался". Тогда я открыл
дверь, ворвался холодный воздух.
- Ты обманул, - сказал я человеку, - ты из приюта.
- Закрой дверь, Джейни, - сказал мужчина. Девочка с мольбертом не
шевельнулась, но дверь за мной захлопнулась. Я попытался открыть ее снова,
она не поддавалась. Я нажал на нее с криком.
- Мне кажется, тебе нужно встать в угол, - сказал мужчина. - Поставь его
в угол, Джейни.
Джейни посмотрела на меня. Один из трехногих стульев поплыл ко мне по
воздуху. Повис перед мной и свернул в сторону. Подтолкнул меня своим плоским
сидением. Я отпрыгнул, и он устремился за мной. Я отскочил в сторону, потом
в угол. Стул летел за мной. Я попытался сбить его и только ушиб руку. Нырнул
- он тоже опустился. Я уперся в него руками и попытался перескочить, но он
просто упал, и я с ним. Я встал и, дрожа, стоял в углу. Стул опустился на
ножки и остался стоять передо мной. Мужчина сказал:
- Спасибо, Джейни. - Потом повернулся ко мне. - Стой спокойно, ты. Я
займусь тобой позже. Не нужно пинаться и поднимать шум. - Потом обратился к
младенцу:
- У него есть все, что нам нужно?
И снова ответила девочка. Она сказала:
- Конечно. Он тот самый.
- Что ж, - сказал мужчина. - Хорошо. - Он подошел ко мне. - Джерри, ты
можешь здесь жить. Я не из приюта. И никогда не отдам тебя туда.
- Да, как же!
- Он тебя ненавидит, - сказала Джейни.
- Что мне с этим делать? - спросил он.
Джейни повернула голову и посмотрела на колыбель.
- Покорми его. - Мужчина кивнул и начал разжигать огонь.
Все это время маленькая негритянка стояла на месте, вытаращив большие
глаза и глядя на меня. Джейни снова принялась рисовать, ребенок лежал, как
всегда, поэтому я повернулся к негритянке. И выпалил:
- Что уставилась? Она улыбнулась мне.
- Джерри хо-хо, - сказала она и исчезла. То есть на самом деле исчезла,
погасла, как свет, оставив на месте свою одежду. Ее маленькое платье
взвилось в воздухе и упало грудой на то место, где она стояла. И все.
Девочки не было.
- Джерри хи-хи, - услышал я. Поднял голову и увидел ее, совершенно голую,
в узкой впадине в скальной стене у самого потолка. И как только я ее увидел,
она снова исчезла.
- Джерри хо-хо, - сказала она. Теперь она сидела на верху груды ящиков,
которую здесь использовали как полки, по другую сторону комнаты. - Джерри
хи-хи! - Теперь она была под столом.
- Джерри хо-хо! - Она стояла со мной в углу, прижимая меня.
Я заорал, попытался отскочить от нее и ударился о стул.
Я испугался, снова прижался в угол, а девочка исчезла. Мужчина оглянулся
через плечо, отвернувшись от огня.
- Перестаньте, дети, - сказал он. Наступила тишина. Девочка вышла из-за
ряда ящиков. Подошла к своему платью и надела его.
- Как ты это делаешь? - спросил я.
- Хо-хо, - ответила она. Джейни сказала:
- Спокойней. На самом деле они близнецы.
- О, - ответил я. Откуда-то из тени показалась вторая девочка, точно
такая же, и встала рядом с первой. Они были совершенно одинаковые. Стояли
рядом друг с другом и смотрели на меня. На этот раз я дал им возможность
смотреть.
- Это Бонни и Бинни, - сказала художница. - Это Бэби, а это, - она
указала на мужчину, - это Лоун. Меня зовут Джейни.
Я не знал, что ответить, и просто сказал:
- Да. Лоун сказал:
- Воды, Джейни. - Протянул кастрюлю. Я услышал журчание воды, но ничего
не увидел. - Достаточно, - сказал он и подвесил кастрюлю на крюк. Потом взял
треснувшую фарфоровую тарелку и принес мне. Тарелка была полна жарким с
большими кусками мяса, густой подливкой, клецками и морковью-- Вот, Джерри.
Садись.
Я посмотрел на стул.
- На это?
- Конечно.
- Не я, - ответил я. Взял тарелку и присел у стены.
- Эй, - сказал он немного погодя. - Спокойней. У нас хватает еды. Никто у
тебя не отнимет.
Я принялся есть еще быстрее. И почти кончил, когда меня вырвало. И тут
почему-то голова моя ударилась о край стула. Я выронил тарелку и ложку и
упал. Мне было очень плохо.
Лоун подошел и посмотрел на меня.
- Прекрати, парень, - сказал он. - Прибери, Джейни. Прямо у меня на
глазах месиво на полу исчезло. Мне тогда уже было все равно. Я почувствовал
руку мужчины у себя на шее. Он взъерошил мне волосы.
- Бинни, дай ему одеяло. Все ложимся спать. Он должен отдохнуть.
Я почувствовал, как меня укрыли одеялом, и думаю, что уснул еще до того,
как Лоун уложил меня.
Не знаю, сколько времени я проспал. А проснувшись, не понял, где я, и это
меня испугало. Подняв голову, я увидел тусклый свет углей в очаге. Лоун
лежал на полу прямо в одежде. В красноватой темноте мольберт Джейни походил
на большое охотящееся насекомое. Я увидел в колыбели голову младенца, но не
мог решить, смотрит он на меня или в сторону. Джейни лежала на полу у двери,
а близнецы - под старым столом. Никто не двигался. Только подскакивала
голова младенца.
Я встал и осмотрел комнату. Просто комната, с одной дверью. Я на цыпочках
подошел к двери. Когда проходил мимо Джейни, она открыла глаза.
- Что с тобой? - прошептала она.
- Не твое дело, - ответил я. И пошел к двери, наблюдая за ней. Она ничего
не делала. Дверь была закрыта так же прочно, как и в тот раз.
Я вернулся к Джейни. Она продолжала смотреть на меня. Не испугалась. Я
сказал ей:
- Мне нужно в уборную.
- О, - ответила она. - Почему ты сразу не сказал? Неожиданно я ахнул и
схватился за живот. Не могу передать, что я почувствовал. Вел себя так,
словно мне больно, но больно не было. Никогда раньше со мной такого не
случалось. Что-то шлепнулось в снег снаружи.
- Вот и все, - сказала Джейни. - Ложись.
- Но мне нужно...
- Что нужно?
- Ничего. - И правда. Мне никуда не нужно было идти.
- В следующий раз сразу говори мне.
Я ничего не ответил. Вернулся к своему одеялу.
- Это все? - спросил Стерн. Я лежал на кушетке и смотрел в серый потолок.
Стерн спросил:
- Сколько тебе лет?
- Пятнадцать, - сонно ответил я. Он подождал, пока серый потолок не оброс
стенами, полом, ковром, лампами и стулом со Стерном на нем. Я сел и немного
подержал голову руками, потом посмотрел на психоаналитика. Он играл трубкой
и смотрел на меня.
- Что вы со мной сделали?
Я тебе говорил. Я ничего не делаю. Ты делаешь.
- Вы меня загипнотизировали.
- Нет. - Говорил он спокойно и искренне.
- Тогда что это было? Было.., было так, словно снова происходит на самом
деле.
- Ты что-нибудь чувствовал?
- Все. - Я вздрогнул. - Все чувствовал. Что это было?
- Всякий, кто так делает, потом чувствует себя лучше. Теперь ты можешь к
этому вернуться, когда захочешь и сколько захочешь, и боль станет меньше.
Вот увидишь.
Впервые за многие годы меня что
...Закладка в соц.сетях
