Жанр: Научная фантастика
Люди, как боги 1-3.
...м Мозг восстанавливал связи Третьей планеты с другими
звездными крепостями, систематизируя информацию.
Флот Аллана продолжал прорывать возникавшие преграды, но продвижение
шло медленно. В районе прорыва концентрировались крейсера разрушителей.
Ни одни из кораблей галактов в межзвездном пространстве Персея не
появлялся.
Мы собрали совещание командиров отрядов, и попросили Мозг
высказаться, как действовать.
- Разрушителям пока не до нас. Верят ли они или не верят, что у нас
лишь технические неполадки, но немедленное нападение на планету не грозит.
Зато Аллану труднее. Скоро падет последний заслон неевклидовости - и
корабли людей хлынут внутрь Персея. Великий разрушитель подготавливает
грандиозное сражение. В толчее кораблей применять аннигиляторы люди будут
осторожно, чтоб не уничтожить своих же, зато гравитационные орудия бьют
без промаха. Я не могу исключить возможность взаимного истребления
противников. Думаю, стратеги разрушителей замыслили именно это - обоюдное
уничтожение.
Орлан подтвердил жестокий прогноз Мозга:
- Давно разработан план уничтожения населенных планет Империи на
случай, если не удастся их защитить. Зажечь вселенский пожар, чтоб зарево
его обожгло всю Галактику, - такая мрачная идея не может не импонировать
Великому. А физических возможностей для истребления жизни в Персее у него
хватит.
- Включая и звезды галактов? - уточнил я.
- Исключая звезды галактов, - разъяснил Орлан. - И здесь таится
единственная возможность спутать зловещие планы Великого разрушителя.
Нужно обратиться к галактам за помощью. Сейчас они уклоняются от открытой
борьбы. Втянуть их в нашу войну - другого пути к победе нет!
Гиг захохотал. Рот у него реально, а не метафорически начинался от
ушей, и, смеясь, Гиг распахивал его, как гигантские клещи.
- Биологические орудия! - пролепетал он. - Ну и штука! Трахнуть в
Великого из биологички!..
- К Великому с биологическими орудиями не подобраться, - возразил
Орлан. - Но если галакты оснастят ими ваши корабли, перевес людей в
сражениях станет подавляющим.
Я спросил, поддерживает ли Мозг соображения Орлана. Мозг разделял все
мысли Орлана.
- Тогда надо искать связи с галактами. Осуществима ли такая связь с
твоей планеты, Мозг?
- Вполне осуществима, - заявил он. - В трех-четырех парсеках
несколько звезд с планетами галактов. Надо наладить избирательную связь с
этими планетами. Придется сообщить о событиях на Третьей планете. Но вот
беда - они могут нам не поверить. Они нас боятся и ненавидят, наши шесть
планет специально созданы для борьбы с биологическими орудиями. Не я, но
мой предшественник успешно поворачивал против самих галактов мощь их
оружия...
После совещания Мозг обратился ко мне с вопросом, долго ли ему
терпеть. Громовержец умер и законсервирован в ожидании операции, а Бродяга
никак не может родиться.
Видя, что я колеблюсь, Андре вступился за Мозг:
- Чего ты трусишь? Если мы с Эдуардом и Петри сумели раскрыть
планету, то сумеем и свернуть ее, а поддерживать внешние связи - еще
проще.
- Понимаешь, Андре... Я верю в твои способности, но опыта у тебя,
согласись...
- Не соглашусь! Говорю тебе, управлять Станцией проще, чем скакать на
пегасе. И Мозг совсем не отстраняется. И после воплощения три часа в сутки
он будет посвящать совместной работе с нами. Неужели и это тебе не
устраивает?
- Делай операцию! - сказал я Лусину. - Но помните о трех часах.
Голову сниму, как говорили древние начальники, если хоть минуту не
дотянете до трех часов ежедневной совместной работы.
3
В отчете Ромеро обстоятельно рассказано, как пробудилась из дремоты
МУМ и ожили все механизмы "Волопаса", как ослабла гравитация на планете
после раскрытия ее в мировом пространстве и как все мы, освобожденные от
перегрузок, наполнили воздух грохотом авиеток и шумом крыльев. Повторять
все это не имеет смысла.
Не буду останавливаться и на том, как наладили связь с галактами, как
они не сразу поверили, что мощнейшее космическое страшилище разрушителей
перестало им грозить, и как, после долгих упрашиваний, согласились
допустить наш звездолет в свои владения, но предупредили, что при обмане
кара будет жестокой...
- Ух! - сказал я Мэри с облегчением, когда Ромеро отправил галактам
согласие на их условия. - Запуганы эти таинственные создания!.. Ладно, на
днях выступаем. Посоветуй, кого брать, кого оставить.
- Я посоветую взять меня. Помнишь, я тебя предупредила: где ты, Кай,
там и я, Кая. Относительно же других не скажу, чтоб Ромеро потом не
разгласил, будто адмирал под башмаком у своей жены и ничего не решает, не
спросив ее согласия. Кого ты собираешься взять?
- Ромеро и Осиму обязательно. Также Орлана и Гига. Вероятно, Лусина и
Труба, парочку пегасов и драконов...
- И Громовержца?
- Ты имеешь в виду Бродягу? Его оставим на планете. Ты не смотрела,
каков Мозг в новой ипостаси?
- Смотрела - забавен. Не знаю только, кто перестарался - ты ли,
снабжая его телом, или он, эксплуатируя доставшееся.
В свободный час я выбрался к Лусину.
Он выгуливал Бродягу на специальном драконьем полигоне. Я полетел
туда на пегасе, в сопровождающие напросился Труб. Я спросил, как ему
нравится возрожденный к новой жизни дракон. Ангелы драконов недолюбливают,
хотя и не враждуют с ними, как пегасы, но Громовержец и у ангелов
пользовался уважением.
- Посмотришь сам, - оказал Труб таинственно.
Дракон парил в поднебесье так высоко, что ни ангел, ни пегас не могли
добраться до него.
Я спешился на свинцовом пригорочке, рядом уселся Труб. Пегас пасся на
золотой равнине, с досады на ее бесплодие постукивая по золоту копытом.
Бродяга, углядев нас, понесся вниз и причалил неподалеку.
Возрожденный дракон выглядел величественней прежнего. Из пасти
вываливался такой гигантский язык огня, а вверх поднимался такой густоты
дымный столб, что я в испуге бы отшатнулся, если бы не знал, что огонь
этот не жжет, а дым не душит.
И приветственные молнии, ударившие у моих ног - две ямки в золоте
обозначили попадание - были если и не грозней молний Громовержца, то и не
уступали им.
- Отличная работа, Лусин, - похвалил я. - Импозантный зверь.
Лусин сиял.
- Новая порода. Поворот истории. Поговори с ним.
- Поговорить с драконом? - удивился я. - Но он же не сможет мне
ответить.
Крылатые создания Лусина были немее губок, Громовержец не составлял
исключения. Лусин объяснял, что в генетический код огнедышащих драконов в
спешке заложили неудачную конструкцию языка и что теперь придется
переделывать пасть и гортань, чтоб ликвидировать недоработку проекта.
- Поговори, - настаивал Лусин.
Глаза дракона, обычно кроткие, насмешливо щурились.
Впечатление было такое, будто он подмигнул.
- Привет тебе, Громовержец! - сказал я. По-моему, ты великолепно
вписался в новую жизнь.
Дракон ответил человеческим голосом. Не видя, как он разевает пасть,
я заподозрил бы, что разговаривает спрятавшийся поблизости человек.
- Мое имя не Громовержец, Эли!
- Да, Бродяга! - сказал я, смешавшись. Воскрешение дракона не так
поразило меня, как появление у него дара речи.
Радость Лусина вырвалась наружу бурной тирадой. Лусин выбрасывал из
себя слава орудийными залпами:
- Говорю тебе - поворот! Новые горизонты. Эра мыслящих крылатых
ящеров. Разве нет, правда?
Выпалив эту длиннющую речь, Лусин изнемог. Он вытер глаза,
обессиленно прислонился к крылу дракона.
Оранжевая чешуя летающего ящера подрагивала, будто от внутреннего
смеха. Выпуклые зеленоватые глаза светились лукавством.
В беседу вмешался Труб:
- Изумительное творение! - Труб дружески огрел дракона крылом по шее.
- Ангельское совершенство, вот что я тебе скажу, Эли!
Я наконец справился с изумлением.
- Как ты чувствуешь себя в новом образе, Бродяга? Тебе нигде?.. Я
хочу оказать, черепная оболочка просторна?
- Ногу нигде не жмет, - ответил он голосом пижона в новых штиблетах и
захохотал. Внешне это выразилось в там, что из распахнутой пасти
посыпались огненные шары в облаках дыма. - Посмотри сам.
Он взмыл в воздух и кувыркался в вышине, то удалялся, то возвращался,
то глыбой рушился вниз, то ракетой выстреливал ввысь, то замирал, паря. И
все фигуры он проделывал с таким изяществом, так был непохож на прежнего
величавого, но неуклюжего Громовержца, что я не раз вскрикивал от
восторга.
Лусин, сложив молитвенно руки, только вертел головой.
Решив, что воздушных пируэтов с нас хватит, Бродяга распластался у
пригорка.
- Садись, Эли, прокачу.
Говорил он не очень чисто, шипящие слышались сильнее звонких, к тому
же он шепелявил.
Я как-то потом посоветовал ему взять у Ромеро урок произношения, но
он возразил, что произношение Ромеро слишком монотонно. У меня он тоже
учиться не захотел: я хриплю, у Мэри голос глубок, у Осимы - резок, Лусин
же не разговаривает, а мямлит. Дракон доказывал, что лишь у него идеальный
человеческий выговор, вскоре его манере речи будут все подражать,
шепелявость и шипящие не портят, а облагораживают его речь - в них отзвук
полета наперегонки с ветром.
Вообще Бродяга за словом в карман не лез.
- Полечу с условием, что ты больше не будешь кувыркаться в воздухе, -
сказал я.
Лусин свистнул пегаса и пристроился с правого бока дракона, Труб
полетел слева.
Вначале мы шли чинной крылатой тройкой - вроде звездолета между двумя
планетолетами, настолько крупнее своих спутников был Бродяга. При этом
дракон так натужно махал крыльями, будто еле держал равнение.
Труба он ее обманул, но мне показалось, что и вправду Бродяге долго
не снести группового полета.
А затем, неуловимо изменив ритм, он мигом вынесся вперед - до нас
доносились лишь укоризненные крики Труба да обиженное ржанье пегаса.
Дракон летел, как ракета, легко и мощно, он уже не махал крыльями, а
лишь свивал и развивал туловище - судорога пробегала по телу. С тех пор
полет Бродяги и его потомства изучен во всех подробностях, но тогда я
удивился и испугался. В шуме разрезаемого драконом воздуха, точно, было
что-то не так свистящее, как шепеляво-шипящее.
Цепляясь за гребень, чтоб не свалиться, я крикнул - и едва услышал
себя, так был силен поднятый Бродягой ветер:
- Трубу с пегасом за тобой не угнаться. Зачем ты их обижаешь?
Бродяге не пришлось напрягать легкие для ответа:
- Не обижаю, а знакомлю с собою.
- Подождем их, - взмолился я, когда ни ангела, ни пегаса не стало
видно.
- Ждать - долго! - пробормотал он пренебрежительно и, повернув,
помчался с той же быстротой назад.
Когда мы сблизились, над пегасом вздымалось облачко пара да и Труб
был не лучше. Обычно огнедышащие драконы не показывают и трети скорости
Бродяги.
- Хорошо? Плохо? А? - допрашивал меня Лусин.
- Я же сказал тебе - отлично! Но что в тебе осталось от прежнего
неподвижного Мозга-мечтателя, мой резвый Бродяга?
- Все мое - во мне! - похвастался дракон и так дернулся, что я едва
удержался на гребне. Я попросил не выражать радости столь бурно. Он с
увлечением крикнул, не слушая: - И уже не в мечтах, а на деле!
Мирно болтая, мы потихоньку возвращались к драконьему полигону, когда
чуть не произошла катастрофа.
Дракон, до того тихо махавший крыльями, вдруг радостно закричал,
взвился вверх и помчался куда резвее прежнего.
А я не удержался на гребне и полетел вниз. И если бы Труб не
подхватил меня на лету, я наверняка бы разбился о металлическую
поверхность планеты. Ангел бережно опустил меня на почву, рядом опустился
пегас.
Лусин и Труб были белее водяной пены, я тоже не глядел героем. Пегас
злобно ржал и бил копытом. Инстинктивная вражда его народа к драконам
получила новую пищу.
Уносившийся дракон быстро превратился в темную точку.
- Взбесился, что ли? - спросил я.
- Любовь, - оказал Лусин. У него отлегло от сердца, когда он
убедился, что я невредим. И теперь он опять готов был восхищаться любым
поступком дракона. - Удивительное чувство. Ошалел.
- Допускаю, что любовь - чувство удивительное, но еще удивительней,
что из-за его шальной любви должен погибать я. Разве я ему соперник?
Из объяснения Лусина я понял, что в стаде Лусина четыре драконицы, а
Бродяга почувствовал себя настоящим мужчиной.
Он решительно оттеснил других драконов и яростно ухаживает сразу за
четырьмя драконицами, особенной же его привязанностью пользуется белая,
она моложе и кокетливее других. Когда белянка появляется в воздухе,
Бродяга закатывает такие курбеля, что страшно смотреть.
Сейчас в отдалении пролетела пеструха, к той Бродяга похолодней.
- Я рад, что подвернулась пеструха, а не белянка, - сказал я. -
Угрожавшая мне опасность, вижу, была прямо пропорциональна силе его любви.
Но рассей мои недоумения, Лусин. Сколько помню, у твоих драконов
строжайшая моногамия, Андре даже пошутил как-то: "Драконическая верность".
- Любовь, - повторил Лусин, пожимая плечами. - Ужасное чувство.
Бездна непостижимого. Не понять.
Лусин всю жизнь прожил холостяком. Ему, конечно, не понять любви,
даже драконьей.
Минут через десять мы сноса увидели Бродягу. Он промчался мимо,
что-то выкрикнув на лету. За ним тянулся густой шлейф дыма.
- А сейчас он, очевидно, спешит к белянке? - предположил я.
- На Станцию, - оказал Лусин. - Его дежурство. Андре не терпит
опозданий.
Я должен сделать здесь отступление от связного рассказа.
Ни одно мое действие ее вызвало столько нареканий, как перевоплощение
Мозга. Ромеро доказывает, что в этом акте проявилась моя любовь к
гротеску. "Величественный страдалец, могуществом разный богу, вдруг
превратился в нечто ординарное, летающе-пресмыкающееся", - пишет он. Я
протестую против такого толкования моих решений.
Мозг был величествен и совершенен для нас, ибо масштаб его функций
превосходил самые смелые наши мечты о том, на что сами мы способны. Но ему
все мы тоже казались совершенством, ибо телесные наши возможности были для
него недостижимы, а недостижимое всегда величественнее, чем достижимое. Я
не уверен, что в звезде больше совершенства, чем в крохотном муравье.
В поведении Бродяги было не меньше своего, хоть маленького, но
совершенства, чем в действиях управителя мирового пространства. Он был и
там и тут всеобъемлюще и исчерпывающе на своем месте - скорее так.
И еще одно, перед тем как я расстанусь с Третьей планетой.
Тело Астра было перенесено на "Волопас". Здесь он лежал в прозрачном
саркофаге, а неподалеку - та сумка, с которой он нес склянки с
жизнетворящими реактивами. Склянки лабораторий "Волопаса" опустели, их
содержимое Мэри вылила на планету. Я слышал недавно, что на золоте и
свинце этой планеты пробился мох - первая поросль жизни. Лучшего памятника
Астру, чем возбужденная им эпидемия жизни, и пожелать нельзя.
Сам я ни разу не входил в помещение с саркофагом - Астр всегда был со
мной.
Интересующихся подробностями полета к галактам я опять отошлю к
отчету Ромеро.
Там подробно расписано, как "Волопас" отчалил от Третьей планеты и
как больше двух месяцев мы мчались в сверхсветовом пространстве к звезде
Пламенной - вокруг нее вращались почти полтора десятка планет, населенных
галактами, - и как мы страшились, что будем перехвачены крейсерами
разрушителей, и как недалеко от Пламенной нас повстречал звездолет
галактов и приказал выброситься в эйнштейново пространство - у галактов,
как и у людей, сверхсветовые скорости в окрестностях планет запрещены. И
как потом командир корабля галактов предложил мне перейти к нему на борт,
а "Волопасу" продолжать курс в кильватере.
С этого события я и начну свой рассказ.
В планетолет погрузились четверо - Ромеро, Мэри, Лусин и я. Орлана и
Гига мы с собой не взяли, и они, кажется, обрадовались, что не им первым
встречаться с галактами.
Осиме предосторожности галактов казались подозрительными.
- Если будет плохо, сообщить об этом вы не сможете. Но если будет
хорошо, вам дадут информировать меня об этом. Итак, в день, когда я не
услышу голоса адмирала, сообщающего, что вам хорошо, буду знать, что вам
плохо.
- И тогда вы, храбрый Осима, атакуете галактов и уничтожите их
звездолет вместе с нами, - так я вас понял? - спросил Ромеро, усмехаясь.
- Буду действовать по обстоятельствам, - коротко бросил Осима.
На экране планетолета вырастал зеленоватый шар, похожий на крейсера
разрушителей, но меньше их.
Мы падали на звездолет, как на планету, но не успели удариться о
него, как открылся туннель и нас плавно всосало.
Способ причаливания напоминал принятый на наших кораблях, и мы
ожидали, что вскоре очутимся на площади, где швартуются легкие космические
корабли. Вместо этого мы оказались в темноте. Свет вдруг погас во всех
помещениях планетолета.
Незнакомый человеческий голос отчетливо проговорил:
- Не тревожьтесь. У вас обнаружено три процента искусственности.
Когда мы выясним характер ее, вас выпустят.
Я услышал, как Ромеро стукнул тростью о пол.
- Проще бы спросить нас самих, какая у нас искусственность. У меня,
например, кроме восьми зубов, двух сочленений и трех синтетических
сухожилий, замененных еще в молодости, нет ничего искусственного.
- Не проще, - возразил тот же голос. Нас, очевидно, слышали. - О
многих формах своей искусственности вы не догадываетесь.
- У меня легкие - синтетика, - уныло пробормотал Лусин. - Упал с
пегаса. В Гималаях. Старые легкие поморозились.
- На Земле тоже проверяют астронавигаторов, прибывающих издалека, -
продолжал рассуждать вслух Ромеро. - Но там предохраняются от заноса
болезнетворных бактерий, а не от искусственности.
- Искусственность грознее бактерий, - прозвучал тот же голос. - Но
ваша неопасна. Можете выходить, друзья.
Вспыхнул свет, но не наш - от генератора, а наружный - широкое,
радостное сияние лилось в окна.
За прозрачной броней окон простиралась зеленая равнина - луга,
перелески, невысокие холмы, ручьи и реки, бегущие за горизонт. По берегам
рек, у опушек лесов высились дома - причудливо разнообразные, то башни,
устремленные вверх, то изящные жилые ограды, замыкавшие внутри себя сады.
В воздухе проносились яркие, как цветы, птицы, и змееобразные животные,
схожие с летающими факелами.
А над просторам, зданиями и летающей живностью вздымалось небо,
синее, тонкое и такое светящееся, какого мне еще не довелось видеть.
- Отлично нарисовано! - сказал Ромеро. - Куда совершенней наших
стереоэкранов. Однако я не представляю себе, как шагнуть на эту иллюзорную
сцену.
- Выходите, друзья! - повторил еще приветливей голос. - Мы вас ждем.
Я отворил дверь и вышел наружу.
Планетолет стоял на лугу. Вокруг толпилась галакты, по облику -
братья тех, кого мы видели на картинах альтаирцев и на скульптурных
изображениях Сигмы - огромные, нарядно одетые, прекрасные, как греческие
боги, удивительно похожие на нас и вместе с тем - совсем иные!
Я соскочил на землю и попал в объятия одного из хозяев.
Больше всего в своей жизни я горжусь тем, что был первым человеком,
обнявшим галакта!
Мы полулежали на лугу у речки - четыре человека и напротив десять
галактов в ярких одеждах. Чувствовали мы себя превосходно, но я с опаской
подумывал, не посетило ли меня новое сновидение, вроде тех, что возникали
в Империи разрушителей.
- Ну, хорошо, гостеприимные и прекраснодушные хозяева, - сказал
Ромеро. - Мы попали в царство невероятного, ставшего повседневностью. Если
вы хотели нас поразить, вам это удалось. После того как сам я стал частью
иллюзорного пейзажа, не удивлюсь, если в следующую минуту закачаюсь на
стебле, как вон тот сизый цветок. Здесь чудеса обыденны, как ваши здания,
как ваш превосходный человеческий язык.
Галакты дружно рассмеялись в ответ на признание Ромеро.
- Никаких чудес, люди, - возразил один, сообщивший перед тем, что на
человеческом языке его зовут Тиграном. - У галактов чудо, то есть
отклонение от естественных законов природы, считается проступком, хотя, в
принципе, творить чудеса каждый из нас способен. Детям мы, конечно,
разрешаем чудеса, но галактов детского возраста мало. А в том, что мы
говорим по-человечески, тем более нет чуда. Разве мы не расшифровали депеш
"Пожирателя пространства" и разве вы не разобрали наших ответов?
Ромеро обвел тростью пейзаж:
- Но эта стереокартина!.. Такое совершенство иллюзии!
- Иллюзии нет. Ты находишься в реальном пространстве.
- В реальном? - переспросил Ромеро, хмурясь. - Я не так наивен.
Диаметр вашего звездолета максимум километр. А здесь до горизонта не
меньше двадцати пяти, да и за горизонтом равнина, очевидно, не обрывается
в бездну...
- За горизонтом - леса, потом море, мы еще поплаваем в нем, люди,
потом снова лес и река, опять леса... Каков твой рост? Около двух с
половиной тысячных километра? Тысячи две километров по окружности будет,
если считать по твоей мерке.
- Итак, планету в две тысячи километров, то есть шестьсот в диаметре,
вы уместили внутрь шара, у которого у самого диаметр всего километр? И
хотите, чтоб я поверил, что это не чудо и не иллюзия?
Галакты опять рассмеялись, и так радостно, словно наше сомнение
осчастливило их.
- И все-таки нет ни чуда, ни иллюзии. По мере того как вы погружались
внутрь звездолета, специальные устройства уменьшали размеры ваших тканей.
К сожалению, мы еще не можем сокращать живые ткани в той же пропорции что
и искусственные. Это было одной из причин, правда не главной, почему нас
встревожили элементы искусственности в вашем организме. Мы были бы в
отчаянии, если бы вы предстали перед нами изуродованными - одна нога
короче другой, один глаз нормальный, другой крохотный.
Ромеро схватился рукой за рот.
- У меня уменьшились искусственные коренные зубы!
- А я - хорошо дышу, - объявил Лусин. - Странно. Синтетические
легкие.
- Все нормально, - объяснил другой галакт, этого на человеческом
языке звали Лентулом. - Искусственное легкое было недостаточно
эффективным, потому что взяли слишком большую массу для твоей грудной
клетки, Лусин. Теперь легкие опали, и у нас ты будешь чувствовать себя
лучше, чем раньше.
- Вы сказали, что... гм... возможный перекос в нашем организме не
главная причина, почему вас обеспокоили элементы искусственности? -
продолжал Ромеро. - Я хотел бы знать, если не секрет, какова же главная
причина?
По прекрасному лицу Тиграна пронеслась тень.
- Секретов у галактов нет, все открыто для каждого. Но это рассказ о
печальных событиях, разделивших Персей на два враждующих лагеря. Именно
вопрос о том, повышать или понижать степень искусственности у живых
существ, привел к войне между галактами и разрушителями. Повышение
искусственности в организмах давно уже у нас объявлено злом.
Искусственность - легкий путь конструирования. Мы настрого закрыли себе
все легкие пути.
Объяснение Тиграна породило кратковременное молчание. Потом
заговорила Мэри:
- Поразительна красота обширной страны, вмещенной в ваш звездолет! На
наших кораблях имеются парки и городок, но они крохотны. Людям незнакомо
вмещение большого в малое.
- О, этому мы вас быстро научим! - воскликнул Лентул.
Мэри поблагодарила Лентула улыбкой и закончила:
- Но вот что меня смущает - зачем вообще это? У людей суровость быта
составляет одну из притягательностей профессии звездопроходца. Наши
конструкторы и не собираются обеспечивать экипажу звездолета все земные
удобства, земную совершенную защиту от всех опасностей... У нас это
называется романтикой дальних странствий.
Галакты переглянулись. Ручаюсь, вопрос Мэри показался им нетактичным.
Но приветливость в голосе Тиграна - он отвечал Мэри - не изменилась:
- Вкратце наш обычай можно выразить так: каждый вправе затребовать
все те возможности, которые посильны обществу. И, наоборот, никого нельзя
лишать того, чем пользуется хотя бы один член общества. Поэтому мы обязаны
обеспечить экипажу дальнего корабля такие же удобства, какими пользуются
остающиеся. Иначе был бы нарушен принцип равноправия - путешественники
жили бы иначе, чем обитатели планет. К сожалению, полностью осуществить
это не удается, прекрасная страна в звездолете, так восхитившая вас,
далеко не столь прекрасна, как наши планеты. Из этого несовершенства нашей
цивилизации вытекают многие печальные выводы.
- Не надо отправлять галактов в дальние экспедиции, раз на кораблях
им не так удобно, как на планетах, - иронически подсказала Мэри. Ее темные
глаза вспыхнули.
- Да, приходится отказываться от многих экспедиций, - подтвердил
Тигран, улыбаясь еще приветливей.
Беседой снова завладел Ромеро:
- Вы сказали - равноправие. У нас тоже равноправие, социальное, в
смысле обеспеченных каждому общественных возможностей - еды, жилья,
учения, работы и прочего. Но гарантировать каждому, что его полюбит та,
которую он полюбит, - нет, это уж сам старайся завоевать ее любовь, тут
тебе общество не слуга.
- Да, любовь, - оказал галакт, качая головой. - Трудная вещь -
индивидуальная любовь. Ужасно необъективное чувство. Какой-нибудь ничем не
выдающийся субъект становится дороже всех в мире. Мы знаем об этом
несправедливом чувстве, нарушающем совершенное равноправие, но пока мало
что можем с ним поделать. Впрочем, мы об этом думаем и о некоторых путях
решения этой извечной проблемы мы еще поговорим.
...Закладка в соц.сетях
