Жанр: Научная фантастика
Книга черепов
...ив ноги,
пятки в пол, хлопнуть в ладоши над головой, быстро коснуться пола локтями пять
раз (ох!). Коснуться
левой рукой левого колена, правую руку поднять над головой, глубоко вдохнуть
десять раз. Повторить
то же с правой рукой на правом колене, левая рука вверху. Теперь высоко поднять
руки и,
зажмурившись, с шумом бить себя по голове, пока перед глазами не засверкают
искры. Встать, руки на
бедра, сильно наклониться в сторону, пока туловище не согнется под прямым углом,
сначала - влево,
потом - вправо. Стоять на одной ноге, колено другой ноги прижать к подбородку.
Прыгать как
сумасшедшие. И так далее, включая многое из того, для чего мы еще не достигли
достаточной гибкости
- заложить ноги за голову, вывернуть руки, сделать стойку со скрещенными ногами
и тому подобное.
Мы выкладываемся полностью, чего никак не хватает, чтобы удовлетворить брата
Бернарда: гибкостью
своих собственных движений он без слов напоминает нам о великой цели, к которой
мы стремимся.
Теперь я уже не удивлюсь, если в один прекрасный день узнаю, что для достижения
вечной жизни
совершенно необходимо овладеть искусством засовывания локтя в рот; если ты не
сможешь сделать, то,
как ни жестоко, малыш, но придется тебе чахнуть на обочине.
Брат Бернард доводит нас почти до изнеможения.
Сам он проделывает все, чего требует от нас, не пропуская ни единого
наклона или изгиба, не
выказывая ни малейших признаков напряжения по мере выполнения всех этих трюков.
Лучше всех
художественная гимнастика идет у Оливера, хуже всех - у Эли, тем не менее Эли
занимается со
сверхъестественным неуклюжим энтузиазмом, достойным восхищения.
Наконец нас отпускают. Обычно это происходит после примерно полутора часов
занятий. Остаток
вечера - свободное время, но мы уже не в состоянии воспользоваться свободой: к
этому моменту мы
готовы упасть в койку и отрубиться, поскольку слишком мало времени остается до
рассвета, когда
раздастся бодрый стук брата Франца в мою дверь.
Таков наш дневной распорядок. Что все это значит? Молодеем ли мы здесь? Или
стареем?
Исполнится ли заманчивое обещание "Книги Черепов" в отношении хоть одного из
нас? Имеет ли хоть
какой-то смысл то, чем мы занимаемся каждый день? Черепа на стенах не дают мне
ответов. Улыбки на
лицах братьев непроницаемы. Между собой мы ничего не обсуждаем. Меряя шагами
свою аскетичную
комнату, я слышу, как палеолитический гонг звенит в моем собственном черепе:
бом-бом-бом, ждижди-жди,
все увидишь, все увидишь. А Девятое Таинство нависает над всеми нами
подобно
обнаженному мечу.
29. ТИМОТИ
В тот день, когда мы выскребали бочки куриного помета при
девяностоградусной жаре, я решил,
что с меня хватит. Шутка затянулась. Тем более каникулы уже почти закончились;
мне захотелось
убраться отсюда. То же самое я чувствовал уже в первый день появления здесь, но
ради Эли удержался
от проявления чувств. Теперь я уже не могу больше всего этого выдерживать. Я
решил поговорить с
ним перед ужином во время отдыха.
Когда мы вернулись с полей, я быстренько ополоснулся и пошел по коридору к
комнате Эли. Он
был еще в бассейне; я слышал, как течет вода, как он поет низким монотонным
голосом. Наконец он
вышел, вытираясь полотенцем. Здешняя жизнь пошла ему на пользу: он выглядел
сильнее, чем раньше,
более мускулистым. Эли окинул меня ледяным взглядом.
- Зачем ты здесь, Тимоти?
- Просто зашел.
- Сейчас время отдыха. Мы должны оставаться в одиночестве.
- Мы всегда должны оставаться в одиночестве, - сказал я, - кроме тех
случаев, когда мы с
ними. Больше у нас не будет возможности поговорить друг с другом наедине.
- Это, очевидно, часть ритуала.
- Часть игры, - заметил я, - часть той вонючей игры, в которую они играют с
нами. Послушай,
Эли, ты мне почти как брат. Никто не может мне указывать, когда я могу
поговорить с тобой, а когда
нет.
- Мой брат гой, - произнес он. Мимолетная улыбка мелькнула и исчезла. - У
нас было много
времени для разговоров. Теперь нам велено держаться отдельно друг от друга. Тебе
надо уйти, Тимоти,
пока братья не застали тебя здесь.
- Что же это такое, черт возьми, тюрьма?
- Это монастырь. В любом монастыре есть свои правила, и мы, придя сюда,
подчинились этим
правилам. - Он вздохнул. - Уйди, пожалуйста, а, Тимоти?
- Как раз об этих правилах я и хотел поговорить, Эли.
- Не я их придумывал. Я не могу освободить тебя ни от одного из них.
- Дай мне сказать. Видишь ли, пока мы остаемся здесь в качестве Вместилища,
часы продолжают
тикать. Скоро нас хватятся. Наши родные заметят, что от нас давно нет вестей.
Кто-нибудь обратит
внимание на то, что мы не вернулись в колледж после Пасхи.
- Ну и?..
- Сколько еще нам здесь оставаться, Эли?
- Пока не получим то, что хотим.
- Ты веришь во всю ту чепуху, которую они вам говорят?
- Ты считаешь, все это чепуха, Тимоти?
- Я не увидел и не услышал ничего, что изменило бы мое первоначальное
мнение.
- А что ты скажешь насчет братьев? По сколько им, на твой взгляд, лет?
Я пожал плечами.
- Шестьдесят. Семьдесят. Некоторым из них, может быть, и за восемьдесят.
Они ведут
правильную жизнь, много свежего воздуха и физических упражнений, продуманная
диета. Вот они и
поддерживают себя в форме.
- Я считаю, что брату Энтони не меньше тысячи лет, - сказал Эли холодным,
агрессивным,
вызывающим тоном; он как бы призывал меня посмеяться над ним, но я не мог. -
Возможно, он еще
старше, - продолжал Эли. - То же самое относится к брату Миклошу и брату Францу.
Не думаю, что
среди них есть хоть один моложе ста пятидесяти или около того.
- Замечательно.
- Чего ты хочешь, Тимоти? Ты хочешь уйти?
- Я думаю над этим.
- Сам или с нами?
- Лучше с вами. Если понадобится, то а сам.
- Мы с Оливером не уйдем. Да и Нед, я думаю, не согласится.
- Тогда придется рассчитывать только на себя.
- Это угроза? - спросил он.
- Это намек.
- Ты знаешь, что будет с остальными, если ты уйдешь.
- Ты всерьез веришь, что братья исполнят свое обещание? - спросил я.
- Мы поклялись оставаться здесь, - сказал Эли. - Они назвали цену, и мы
согласились на нее.
Я бы не стал недооценивать их способность выполнить обещанное, если мы дадим
повод.
- Бред. Это просто кучка маленьких старичков. Если любой иа них пойдет за
мной, я сломаю его
пополам. Одной рукой.
- Может, и сломаешь. Может, и нет. Ты хочешь взять на себя вину за нашу
смерть, Тимоти?
- Только не надо этой мелодраматической дребедени. Я - вольная птица.
Посмотри на
ситуацию с точки зрения экзистенциализма, как ты обычно от нас требуешь: мы сами
устраиваем свою
судьбу. Эли, мы идем собственной дорогой. Почему я должен быть привязан к вам
троим?
- Ты добровольно поклялся.
- Я могу взять клятву обратно.
- Ладно, - бросил он. - Бери. Собирайся и уматывай.
Эли лежал голым, раскинувшись на койке, заставив меня смутиться: никогда я
еще не видел его
таким решительным, таким непреклонным, таким невероятно собранным. Или в парня
бес вселился?
- Ну что, Тимоти? Ты же вольная птица. Никто тебя не держит. К вечеру ты
будешь в Финиксе.
- Я не слишком тороплюсь. Я хотел поговорить об этом с вами троими и прийти
к
взаимопониманию, чтобы никто ни на кого не давил, чтобы вы все согласились...
- Мы согласились прийти сюда, - перебил меня Эли, - и согласились
попробовать. В
дальнейших дискуссиях нет необходимости. Ты можешь сматываться когда пожелаешь,
но не забывай,
что ты подвергаешь нас определенному риску.
- Это шантаж.
- Знаю. - Его глаза сверкнули. - Чего ты боишься, Тимоти? Девятого
Таинства? Оно тебя
страшит? Или тебя беспокоит, что ты вдруг и в самом деле получишь вечную жизнь?
Уж не давит ли
тебя, парень, экзистенциальный страх? Ты представляешь себя живущим столетие за
столетием,
прикованным к колесу кармы, не имеющим возможности освободиться? Так что пугает
тебя больше,
Тимоти: жизнь или смерть?
- Ах ты, педераст.
- Ошибся комнатой, - съязвил Эли. - Выйди по коридору налево и через две
двери спроси
Неда.
- Я пришел сюда с серьезным делом. Мне не нужны шуточки, угрозы, всякие
личные выпады. Я
просто хотел узнать, сколько ты, Оливер и Нед собираетесь еще здесь оставаться.
- Мы только что тут появились. Слишком рано говорить об уходе. Теперь ты
меня оставишь?
Я вышел. Я ничего не добился, и мы оба это понимали. А Эли еще и кольнул
меня в те места, об
уязвимости которых я и не подозревал.
За ужином он вел себя так, будто я не говорил ему ни слова.
И что теперь? Сидеть, ждать и думать? Ей-богу, больше я этого не вынесу. Я
просто не создан для
монастырской жизни - независимо от содержания "Книги Черепов" и всего, что из
этого может выйти.
Для этого надо таким родиться: самоотречение и налет мазохизма должны
содержаться в генах. Я
обязан заставить понять это Эли и Оливера. Два психа, два одержимых бессмертием
маньяка. Они
останутся здесь на десять, на двадцать лет и будут выдергивать сорняки, ломать
себе спины этими
упражнениями, смотреть на солнце, пока не ослепнут, есть приправленную перцем
кашицу и убеждать
себя, что это и есть истинный путь к вечной жизни. Эли, которого я всегда считал
странноватым и
нервным, но в основе своей вполне рациональным, по-моему, определенно свихнулся.
Взгляд у него
стал стеклянным и неистовым, как и у Оливера: ненормальный, страшный взгляд. В
Эли происходят и
внутренние перемены. Он набирает силу день ото дня, наращивая не столько мышцы,
сколько некую
моральную силу, страстность, динамизм: его не собьешь с пути, и он дает понять,
что не позволит чему
бы то ни было встать между ним и тем, чего он хочет. Для Эли это что-то
новенькое. Иногда мне
кажется, что он превращается в Оливера - низкорослую, смуглую, волосатую
иудейскую копию
Оливера.
Оливер, естественно, держит рот на замке и пашет за шестерых, а во время
упражнений изгибается
кренделем, пытаясь переплюнуть самого брата Бернарда. Даже Нед начинает
проникаться верой.
Больше от него не слышно шуточек, саркастических замечаний. По утрам мы сидим,
слушая, как брат
Миклош разматывает клубки запутанной старческой болтовни, произнося, наверное,
одно осмысленное
предложение из шести, а Нед, как ребенок, которому рассказывают про СайтаКлауса,
в волнении
кривит физиономию, покрывается потом, грызет ногти, кивает, все заглатывает.
Давай дальше, брат
Миклош! Атланты - да, кроманьонцы - ну конечно, ацтеки и все прочие - верю, я
верю! А потом мы
обедаем, в одиночестве медитируем на холодном каменном полу в своих комнатах,
выходим и
вкалываем на этих долбаных полях. Хватит. Долго я не выдержу. Сегодня я упустил
свой шанс, но через
денек-другой снова зайду к Эли и посмотрю, можно ли еще призвать его к
благоразумию. Хотя не
слишком на это надеюсь.
Сейчас Эли уже немного меня пугает. Я очень сожалею о том, что он мне
сказал насчет моего
страха то ли перед Девятым Таинством, то ли перед вечной жизнью. Очень я хотел
бы, чтобы он этого
не говорил.
30. ОЛИВЕР
Во время работы в поле до завтрака со мной произошел небольшой инцидент.
Проходя между
двух рядков перца, я наступил босой левой ногой на острую пластинку камня,
торчавшую на
поверхности. Почувствовав, как камень начинает прорезать кожу на подошве, я
быстро переместил
центр тяжести, слишком быстро. Другая нога не была готова принять на себя всю
тяжесть. Правая
лодыжка стала подгибаться. Мне оставалось только падать вроде того, как учат на
баскетболе, когда
тебя круто подрезают и нужно мгновенно сделать выбор между падением и разрывом
связок. И вот я
хлопнулся прямо на задницу. Совершенно не пострадал, но этот участок поля ночью
был сильно полит,
и грязь еще не высохла, поэтому я приземлился в вязкое, мокрое место, и когда
поднимался, услышал
чавкающий, хлюпающий звук. Мои шорты имели ужасный вид: совершенно грязные и
мокрые сзади. В
общем-то ничего особенного, но все же не очень приятно ощущать прикосновение к
коже грязи,
пропитавшей ткань. Ко мне семенящей походкой подошел брат Франц, узнать не
случилось ли со мной
чего, и я показал ему, что все в порядке, если не считать шорт. Я спросил,
нельзя ли вернуться в дом и
переодеться, но он ухмыльнулся, покачал головой и сказал, что в этом нет
необходимости, - я могу
снять шорты, повесить их на дерево, а солнце высушит их за полчаса. Ладно,
почему бы и нет? Меня не
очень-то смущала мысль, чтобы походить немного голышом, а где еще найдешь более
уединенное
место, чем здесь, посреди пустыни? Так я вылез из шорт, развесил их на ветке и,
отряхнувшись от грязи,
снова принялся за сорняки.
Прошло всего минут двадцать как рассвело, но солнце поднималось быстро и
припекало все
сильнее. Температура, которая по ночам опускалась градусов до сорока-пятидесяти,
сейчас быстро
миновала семидесятиградусную отметку и поползла еще выше. Я почувствовал тепло
на обнаженной
коже, с меня потоками полился пот, стекая по спине, ягодицам, ногам, и я сказал
себе, что так и должно
быть, когда мужчина выходит в поле жарким днем, что очень хорошо работать
обнаженным под
палящим солнцем, что нет никакого смысла носить на бедрах грубую грязную тряпку,
когда можно все
с себя снять. Чем больше я об атом думал, тем более бессмысленным мне казалось
вообще носить
одежду: поскольку погода теплая, а вид твоего тела не оскорбляет взора
окружающих, чего ради
прикрываться? Нет, конечно, вид многих людей не радует глаз; им лучше, когда они
одеты, как мне
кажется, или, по крайней мере, мы должны одеваться, если они это делают. Но я
был рад вылезти из
своих грязных шорт. Что тут такого, когда кругом одни мужики.
И пока я проходил рядок перца, обливаясь потом, собственная нагота навела
меня на мысли о тех
временах, много лет назад, когда я впервые открыл свое тело и тела других.
Наверное, это жара стала
катализатором моей памяти, и в голове у меня начали произвольно перемещаться
образы, туманное
бесформенное облачко воспоминаний. Вдоль ручья в один из палящих июльских дней,
когда мне было
- сколько мне было? - одиннадцать, да, одиннадцать, как раз в тот год, когда
умер отец. Я был с
Джимом и Карлом, своими друзьями, единственными по-настоящему близкими друзьями.
Карлу уже
исполнилось двенадцать лет, Джиму - столько же, сколько и мне, и мы искали
собаку Карла, дворнягу,
убежавшую в то утро. Мы шли по следу собаки вверх по ручью, как Тарзан,
выслеживающий добычу,
обнаруживая то пару какашек, то мокрое пятно у ствола дерева, пока не прошли
милю, две мили
неизвестно куда. Солнце припекало, одежда у нас пропиталась потом, собаку мы
вообще не нашли, а
вышли к заводи ручья за фермой Мэдденов, где было достаточно глубоко, чтобы
купаться. Карл сказал:
"Давайте окунемся". "Но мы не взяли плавок", - возразил я, а они стали надо мной
смеяться и
раздеваться. Конечно, мне приходилось бывать голым перед отцом и братьями, я
даже время от времени
плавал голым, но я был еще таким благовоспитанным, таким примерным, что фраза
насчет плавок
вырвалась сама собой. Однако я разделся.
Оставив одежду на берегу, мы пошли по шатким плоским камням к самой
глубокой части потока;
первым Карл, потом Джим, а за ними и я. Мы прыгнули в воду, поплескались минут
двадцать, а затем
вышли и сели на берегу, чтобы просохнуть, поскольку полотенец у нас не было. Для
меня это
ощущение было в новинку: сидеть голым среди голых людей, когда вода не скрывает
тела. И мы
смотрели друг на друга. Карл, который был на год старше нас с Джимом, уже начал
развиваться, яйца у
него были побольше, и темные волосы уже проглядывали - у меня тоже имелось
немного волос, но,
поскольку я был светлым, их не было видно - а он гордился тем, что имел, и лежал
вверх животом,
выставив на обозрение свое хозяйство. Я поймал его взгляд, направленный на меня,
и попытался
представить, о чем он думает. Может быть, критически разглядывает мой конец,
потому что он такой
маленький, в то время как у него самого вполне мужской член? Но, как бы там ни
было, хорошо лежать
на солнце, прогревающем теплом кожу, подсушивающем ее, покрывая загаром бледный
пах. А потом
вдруг Джим взвизгнул, с хлопком сомкнул колени и прикрылся рукой. Я оглянулся и
увидел Сисси
Мэдден, которой, как я думаю, было тогда лет шестнадцать-семнадцать. Она выехала
прогулять
лошадь. Ее вид запечатлелся у меня в мозгу: пухлая девушка-подросток с длинными
рыжими волосами,
с большими веснушками, в тесных коричневых шортах, в белой рубашке, из-под
которой практически
вылезали ее объемистые груди. Она сидела на чалой кобыле с провисшей спиной,
смотрела сверху на
нас троих и смеялась.
Мы вскочили на ноги - Карл, я, Джим, один, другой, третий - и помчались как
дикари,
зигзагами, все в разные стороны, отчаянно пытаясь спрятаться в такое место, где
Сисси Мэдден не
видела бы нашу наготу. Я вспоминаю эту острую потребность, необходимость
укрыться от ее взгляда.
Но прятаться было почти негде. Единственные деревья находились позади нас, ниже
той заводи, где мы
плавали, но Сисси именно там и была. А впереди росли лишь низкие кусты и высокая
трава, но
недостаточно высокая. Мы ничего не соображали. Я пробежал сто, двести ярдов,
поранил себе ноги,
мчался изо всех сил, а моя маленькая пиписка хлопалась о бедра - я никогда еще
не бегал голым, и
теперь начал понимать, насколько это неудобно - и наконец бросился лицом в
траву, свернувшись
клубочком, спрятавшись, как устрица. Стыдно было невыносимо. В такой скрюченной
позе я оставался
минут пятнадцать, пока не услышал голоса и не понял, что Карл с Джимом меня
ищут. Я осторожно
поднялся на ноги. Они уже оделись, а Сисси не было видно. Мне пришлось
возвращаться голым
обратно к ручью за своей одеждой - казалось, я прошел несколько миль, и мне было
стыдно даже
рядом с ними, уже одетыми, в то время как на мне еще ничего не было. Я
повернулся к ним спиной,
чтобы одеться. Через четыре дня я увидел в кинотеатре Сисси Мэдден, болтавшую в
фойе с Джо
Фолкнером. Она мне ухмыльнулась и подмигнула, а мне захотелось сквозь землю
провалиться. Сисси
Мэдден видела мою штуку, сказал я себе, и эти пять слов прокручивались у меня в
голове миллион раз
во время фильма, и я не замечал даже, что происходило на экране.
Но тот стыд, который я ощутил в одиннадцать лет, это смятение из-за
полусформировавшегося
пениса скоро прошли. Я подрастал, развивался физически, и у меня больше не было
причин стыдиться
своего тела. Я помню не одно купание голышом, и никогда я больше не волновался
насчет плавок.
Иногда с нами ходили даже девчонки, целая компания, четыре девчонки и пять
парней, и мы деликатно
разоблачались за разными деревьями, девчонки там, ребята здесь, но потом все
одновременно бешено
мчались к ручью, тряслись и болтались наши принадлежности и их сиськи. А в воде,
когда все прыгали
вокруг, очень хорошо было видно. Лет в тринадцать-четырнадцать, мы иногда уже
спаривались в
первых неуклюжих опытах совокупления. Я вспоминаю, что так и не мог преодолеть
своего изумления
по поводу того, что девичьи тела выглядят так, как они выглядят, что у них пусто
в нижней части
живота, что там ничего нет. И бедра у них шире наших, и ягодицы больше и мягче,
как округлые
розовые подушки. И сколько бы я ни купался голышом, уже став подростком, я
всегда вспоминал, как
купался с Карлом и Джимом, а Сисси Мэдден смеялась над моей дурацкой
стыдливостью. Особенно в
тот раз, когда с нами пошла Билли Мэдден: она была нашего возраста, но очень
напоминала свою
старшую сестру. Стоя голым рядом с Билли на краю ручья, глядя на веснушки,
спускающиеся во
впадину между ее полными грудями, на глубокие ямочки на ее обширном заду, я
каким-то образом
ощутил, что весь стыд той встречи с Сисси теперь отменяется, что сама нагота
Билли сравняла счет
между мной и девчонками Мэдденов, что все это уже не имеет никакого значения.
Думая обо всем этом, дергая сорняки на грядке с перцем, в то время как мою
голую задницу
пригревало восходящее солнце, я обратил внимание и на то, что в глубоких
закоулках моей памяти
ворочаются другие воспоминания, события давних времен, темные и неприятные,
полузабытые, о
которых не хотелось вспоминать. Целый клубок воспоминаний. О том, как я был
голым в другие дни, с
другими людьми. Мальчишеские игры, часть из которых вовсе не были невинными.
Непрошеные
образы ревущим потоком весеннего половодья нахлынули из моего прошлого. Я застыл
на месте, меня
обдавали волны страха, мышцы напрягались, тело лоснилось от пота. И нечто
постыдное произошло со
мной. Я ощутил знакомую пульсацию внизу, почувствовал, как он начинает твердеть
и подниматься. Я
взглянул туда: да, да, так и есть, встает. Я чуть не умер. Мне хотелось
броситься лицом на землю. Это
было, как в тот раз, когда Сисси Мэдден увидела нас во время купания, когда мне
пришлось голым
возвращаться к ручью, с уже одетым Карлом и Джимом и впервые ощутил понастоящему,
каково быть
голым и охваченным стыдом среди тех, кто в одежде. И снова это повторяется: Нед,
Эли, Тимоти, все
братья в шортах, а на мне ничего, но мне было все равно, пока вдруг это не
началось, и я не
почувствовал себя выставленным на всеобщее обозрение, как по телевидению. Они
все будут смотреть
на меня, увидят, что я возбудился, будут гадать, что привело меня в это
состояние, какие грязные мысли
бродят в моей голове.
Куда мне спрятаться? Как прикрыться? Видит ли меня кто-нибудь из них?
Похоже, никто пока не видит. Эли и братья далеко вдоль ряда. Лениво
двигающийся Тимоти
остался позади. Близко только Нед, футах в пятнадцати за мной. Поскольку я стою
к нему спиной, мой
срам скрыт от него. Я уже чувствовал, что у меня начинает опускаться: еще
немного, и я вернусь в
нормальное состояние и смогу как ни в чем не бывало пройти вдоль рядка к тому
дереву, где висели
шорты. Да. Опустился. Все в порядке. Я повернулся.
Нед, застигнутый врасплох, дернулся, чуть не подскочил, когда я встретился
с ним взглядом. Лицо
его стало малиновым. Он отвел глаза. И я понял. Мне не надо было смотреть на
выпуклость на его
шортах, чтобы догадаться, о чем он думал. Минут на пятнадцать или двадцать он
отдался полету
фантазии, разглядывая мое тело, созерцая мои ягодицы, время от времени
выхватывая взглядом и
другие прелести. Лелея свои игривые гомосексуальные грезы насчет меня. Что ж, в
этом нет ничего
неожиданного. Ведь Нед и есть голубой. Нед всегда желал меня, хоть ни разу не
посмел забросить
удочку. А я выставился перед ним, весь полностью, вводя его в искушение,
провоцируя. И все же я был
ошеломлен этим выражением неприкрытого вожделения, так недвусмысленно
отразившемся на его
лице: это потрясло меня. Быть столь желанным для другого мужчины. Быть объектом
его томления. И
он казался таким оглушенным, обескураженным, когда я прошел мимо него, чтобы
забрать свои шорты.
Будто его поймали за руку, выявив его подлинные намерения. А какие, скажи ради
всего святого,
намерения выявив я? Мои намерения торчали передо мной на шесть дюймов. Мы
угодили здесь во чтото
очень глубокое, мерзкое и сложное. Это страшит, меня. Уж не голубые ли позывы
Неда проникли в
мою голову за счет какой-то телепатии и подняли со дна, памяти ощущения
застарелого стыда? Ведь
странно, что я возбудился именно в этот момент. Господи Иисусе. Я-то думал, что
понимаю себя. Но
продолжаю обнаруживать, что ни хрена наверняка не знаю. Даже кто я такой. Какой
именно личностью
хотел бы стать. Экзистенциальная дилемма, верно, Эли, верно? Выбрать свою
собственную судьбу. Мы
выражаем свою индивидуальность посредством нашего сексуального Я, правильно? Не
думаю. Я не
хочу так думать. И все же я не уверен. Солнце припекает спину. Несколько минут у
меня был такой
стояк, что теперь больно. А Нед тяжело дышит у меня за спиной. И прошлое
продолжает во мне свой
круговорот. Где сейчас Сисси Мэдден? Где Джим? А Карл? Где Оливер? Где Оливер? О
Господи,
Оливер, по-моему, очень-очень больной мальчик.
31. ЭЛИ
Медитация, по моему убеждению, - стержень всей процедуры. Способность
обратиться внутрь
себя. Тебе совершенно необходимо делать это, если ты хочешь хоть чего-нибудь
добиться. Остальное
- упражнения, диета, омовения, полевые работы - все просто набор методов для
достижения
самодисциплины, для доведения норовистого его до уровня контроля, от которого
зависит реальное
долгожительство. Конечно, если хочешь прожить долго, то тебе помогут
многочисленные упражнения,
поддержание тела в форме, отказ от нездоровой пищи и т. д. и т. п. Но я считаю
ошибкой уделять
слишком много внимания этим аспектам повседневной жизни Братства. Гигиена и
упражнения могли
бы посодействовать увеличению средней продолжительности жизни лет до
восьмидесяти -
восьмидесяти пяти, но если ты хочешь прожить восемьсот или восемьсот пятьдесят,
требуется нечто
более необыкновенное. (Или восемь тысяч пятьсот? Восемьдесят пять тысяч?)
Требуется полный
контроль над функциями организма. И ключ к этому - медитация.
На данном этапе они делают упор на развитие внутренней готовности. Нужно,
например, смотреть
на заходящее солнце и переводить его тепло и силу в различные части организма -
сначала в сердце,
потом а детородные органы, в легкие, в селезенку и тому подобное. Я утверждаю,
что их интересует не
солнечное излучение - это просто метафора, символ - во, скорее всего, стремление
сделать так,
чтобы мы научились входить в контакт со своим сердцем, детородными органами,
селезенкой, чтобы в
случае каких-то осложнений в этих органах мы могли бы направить к ним свои
душевные силы и
сделать все необходимое. И эта возня с черепами, с которыми связана большая
часть медитации -
уверен еще одна метафора, предназначенная для того, чтобы обеспечить нас
подходящим центром
концентрации. Так, чтобы мы могли запечатлеть образ черепа и воспользоваться им
в качестве опоры
для прыжка внутрь себя. Любой другой символ сработал бы, наверное, не хуже:
подсолнечник, гроздь
желудей, клевер с четырьмя листьями. Стоит только создать подходящее психическое
обрамление, и
сгодится все что угодно. Просто так получилось, что Братство остановилось на
символике черепа. Это
не так уж и плохо, если разобраться: в черепе есть некая тайна, романтика,
какое-то чудо. И вот мы
сидим и смот
...Закладка в соц.сетях
