Жанр: Научная фантастика
Книга черепов
...л об этом Джилсон: это
не было мифом, но
лишь одним из проявлений порыва к духовности, возбуждаемого, казалось, в
человечестве этой
пустыней. Мы найдем монастырь, и он окажется прямым наследником именно того, что
описан в
"Книге Черепов". И снова легкий озноб: а что, если мы лицом к лицу столкнемся с
самим автором той
древней рукописи - тысячелетним, вневременным? Все возможно, если в тебе есть
вера.
Вера. Какая часть моей жизни сложилась под влиянием этого короткого слова?
Портрет
художника в виде юного сопляка. Приходская школа с протекающей крышей; ветер,
завывающий в
окнах, так нуждающихся в замазке; бледные сестры, имеющие такой непреклонный вид
в своих
простых очках, сурово глядящие на нас в коридоре. Катехизис. Маленькие
прилизанные мальчики в
белых рубашках с красными галстучками. Урок ведет отец Бэрк. Пухленький,
молодой, розоволицый,
на верхней губе постоянно бисеринки пота, мягкий подбородок нависает над стоячим
воротничком. Ему
лет двадцать пять - двадцать шесть. Это молодой священник, мучимый своим
безбрачием, дрючок у
него еще не отсох, и в мрачные часы он задумывается, стоит ли того все это. Для
семилетнего Неда он
был воплощением Священного Писания, лютого и необъятного. Всегда с линейкой, и
носил он ее не
зря: он читал своего Джойса, он играл роль, держа жезл наказующий. Вот он
приказывает мне встать.
Встаю, дрожа, испытывая желание наделать в штанишки и убежать. Из носа течет (до
двенадцати лет у
меня постоянно текли сопли: ной детский образ подпорчен темным пятном под носом,
липкими усами
из грязи; лишь созревание прикрыло краник). Быстро подношу ладонь к носу,
смахиваю сопли. "Веди
себя прилично!" - доносится голос отца Барка, его голубые водянистые глаза
сверкают. Бог есть
любовь, Бог есть любовь, а что же тогда такое отец Бэрк? Линейка со свистом
рассекает воздух. Молнии
исходят от его устрашающего меча. Он делает в мою сторону раздраженный жест:
"Символ веры,
быстро".
Я начинаю, запинаясь: "Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца
небу и земли,
видимым же всем и невидимым. И во единого Господа Иисуса Христа... Иисуса
Христа..."
Заминка. Сзади доносится хриплый шепот Сэнди Делана: "Сына Божия,
Единородного".
Коленки у меня дрожат. Душа трепещет. В воскресенье после мессы мы с Сэнди
Доланом ходили
подглядывать в окна и видели, как переодевается его пятнадцатилетняя сестра:
маленькие, с розовыми
сосками груди, темные волосы под животом. Темные волосы. "У нас тоже вырастут
волосы", -
шепнул мне Сэнди. Неужели Бог засек, как мы подсматривали за ней? Воскресение
Божие - и такой
грех! Угрожающий взмах линейки.
"...Сына Божия, Единороднаго... Нас ради человек и нашего ради спасения
сошедшего с небес и
воплотившегося от Духа Свята и Марии Девы...". Вот я и добрался до кульминации,
до того
мелодраматического пассажа, который так люблю. Я говорю увереннее, громче, голос
звучит чистым
певучим сопрано: "Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и
погребение. И
воскресшаго в третий день по Писанием. И возшедшаго на небеса... возшедшаго на
небеса..,"
Снова растерялся. Помоги, Сэнди! Но отец Бэрк слишком близко. Сэнди не
отваживается
подсказать.
"...возшедшаго на небеса..."
- Он уже на небесах, мальчик, - бросает священник. - Продолжай! "Возшедшаго
на небеса..."
Язык прилипает к небу. Все смотрят на меня. Неужели нельзя сесть? Неужели
Сэнди не может
продолжить? Мне всего семь лет, о Господи, разве я должен знать весь Символ
веры?
Линейка... Линейка...
Невероятно, но на помощь приходит сам священник: "...и седяща одесную
Отца..."
Благословенная зацепочка. Я хватаюсь за нее. "...седяща сдесную..."
"Одесную!" - И моя шуйца получает удар жезлом наказующим. Горячий,
обжигающий,
жалящий, вызывающий зуд хлопок со звуком сломанной палки заставляет съежиться,
будто лист на
огне, мою трясущуюся руку: от звука и боли горючие слезы наворачиваются на
глаза. А теперь можно
сесть? Нет, я должен продолжать. Слишком многого ждут они от меня! Старушка
сестра Мэри Джозеф
с покрытым сеточкой морщинок лицом читает вслух перед аудиторией из моих
стихотворений,
посвященную Светлому кресению оду, и говорит мне потом, что у меня большой дар.
Продолжай.
Символ, Символ, Символ! Так нечестно. Ты ударил меня, теперь следует разрешить
мне сесть.
- Дальше, - говорит неумолимый Бэрк. - "И седяща одесную..."
Я киваю.
- "И седяща одесную Отца. И паки грядущего со славою - судити живым и
мертвым, Его же
Царствию не будет конца..."
Худшее позади. Сердце колотится, спешу оттарабанить остальное:
- "Верую в Духа Святаго, в Священную Католическую Церковь, приобщение
святых, отпущение
грехов, воскрешение из мертвых и жизнь вечную".
Невнятный поток слов.
"Аминь".
А нужно ли говорить "аминь" в конце? Я настолько обескуражен, что не могу
вспомнить. Отец
Бэрк кисло улыбается; я, опустошенный, плюхаюсь на место. Вот вера для тебя.
Вера. Младенец
Христос в яслях и опускающаяся на пальцы линейка. Холодные коридоры, хмурые
лица; сухой,
пыльный запах святости. Однажды нас навестил кардинал Кашинг. Вся школа
перепугана: вряд ли
появление на пыльной кладовки с учебниками самого Спасителя вызвало бы больший
страх. Сердитые
взгляды, окрики яростным шепотом: стоять прямо, петь в тон, держать рот на
замке, проявлять
уважение. Бог есть любовь. Бог есть любовь. А четки, распятия, пастельные лики
Девы, рыба по
пятницам, кошмар первого причастия, боязнь войти в исповедальню - весь арсенал
веры, осколки
столетий - конечно же, мне пришлось избавиться от всего этого. Бежать от
иезуитов, от собственной
матери, от всех апостолов и великомучеников, св. Патрика, св. Брендана, св.
Дионисия, св. Игнатия, св.
Антония, св. Терезы, кающейся шлюхи св. Таисии, св. Кевина, св. Неда. Я стал
смердячим, проклятым
отступником, не первым из семьи, свернувшим с пути истинного. Когда я попаду на
муки вечные, то
повстречаю в изобилии дядьев, теток, кузин и кузенов, которые покроют меня
плевками. А теперь Эли
Штейнфельд требует от меня новой веры. Как нам всем известно, говорит Эли, Бог -
штука
несущественная, от него только лишняя путаница: признаться в наше время, что ты
веришь в Его
существование - все равно что признать наличие геморроя. Мы, люди искушенные,
все повидавшие,
знающие, что грош всему этому цена, не можем отдаться на милость Его, не можем
позволить этому
безнадежно отставшему от жизни старому негодяю доверить принимать за нас
важнейшие решения. Но
подождите, восклицает Эли! Отриньте свой цинизм, откажитесь от поверхностного
недоверия к
невидимому! Эйнштейн, Бор и Эдисон разрушили нашу способность постигать
Потустороннее, но разве
вы не желаете с радостью постичь Посюстороннее? Веруйте, говорит Эли. Веруйте,
потому что это
невозможно. Уверуйте в то, что познанная история - миф, и миф этот - то, что
осталось от истинной
истории. Веруйте в Черепа, веруйте в их Хранителей. Веруйте. Веруйте. Веруйте.
Совершите акт веры,
и жизнь вечная станет вам наградой. Так говорит Эли. Мы движемся на север, на
восток, снова на север,
снова на восток, въезжаем, петляя, в тернистую первозданность пустыни, и мы
должны уверовать.
21. ТИМОТИ
Я стараюсь быть бодрым. Я стараюсь не жаловаться, но иногда все заходит
слишком далеко.
Например, эта поездка по пустыне в разгар дня. Нужно быть мазохистом, чтобы
согласиться навязать
себе нечто подобное, даже ради того, чтобы прожить десять тысяч лет. Эта часть
всего предприятия -
явная чепуха: нереальная, идиотская. Реальна лишь жара. На мой взгляд, сейчас
градусов 95 - 100,
возможно, 105. Еще в апрель не наступил, а мы уже как в топке. Знаменитая сухая
жара Аризоны, про
которую все время говорят: да, здесь, конечно, жарковато, но это сухая жара, ты
ее даже не ощущаешь.
Чепуха. Я ее ощущаю. Куртка снята, рубашка расстегнута, а я зажариваюсь. Если бы
не эта моя чертова
кожа, то я давно бы содрал и рубашку, но тогда совсем испекусь. Оливер уже снял
рубашку, а он
светлее меня; возможно, у него кожа погрубее, крестьянская шкура, канзасская.
Каждый шаг дается с
усилием. А сколько нам, собственно говоря, еще предстоит пройти? Пять миль?
Десять?
Машина осталась далеко позади. Сейчас половина первого, а идем мы с
полудня, миновали
примерно четверть пути или около того. Тропинка - дюймов восемнадцать шириной, а
иногда и того
уже. Местами вообще нет никакой тропинки, и нам приходится перепрыгивать и
перебираться через
низкорослые кустарники. Мы бредем цепочкой, как четверо каких-то дол-банутых
навахо,
подкрадывающихся к армии Кастера. Даже ящерицы смеются над нами. Господи, уж не
знаю, как здесь
вообще что-то может выжить - ящерицы, выжженные растения. Почва тут - не земля,
и не песок: это
нечто сухое и рассыпчатое, издающее у нас под ногами тихий хрустящий звук.
Здешняя тишина
усиливает его. Тишина пугающая. Мы не разговариваем. Эли тащится впереди с таким
видом, будто
стремится к Святому Граалю. Нед пыхтит и отдувается: он и так-то не силен, а эта
прогулка вымотала
его окончательно. Оливер, замыкающий шествие, полностью, как обычно, погружен в
себя. Он вполне
мог бы быть астронавтом, шагающим по лунной поверхности. Время от времени Нед
подает голос,
чтобы поведать нам что-нибудь из жизни растений. Я никогда не подозревал, что он
такой фанат
ботаники. Здесь очень мало громадных вертикальных кактусов-сагуаро, хотя я и
замечаю несколько
пятидесяти-шестиде-сятифутовых громадин чуть подальше от тропы. Зато здесь
тысячи причудливых
штуковин, футов по шесть высотой, с узловатыми деревянистыми серыми стволами и
множеством
болтающихся пучков колючек и зелеными листьями. Нед называет их "цепной фрукт
чолья" и
предупреждает, чтобы мы держались от них подальше. Колючки острые. Мы обходим их
стороной, :но
здесь есть еще одна чолья - медвежонок чолья, которую обойти уже не так просто.
Медвежонок -
лентяй. Это маленькие растения-коротышки, высотой не больше двух футов, покрытые
тысячами
пушистых колючек соломенного цвета: стоит тебе только посмотреть на медвежонка
не так, как
колючки подпрыгивают и кусают тебя. Могу поклясться в этом. Мои башмаки покрыты
шипами.
Медвежонок легко ломается, а куски отваливаются и откатываются в сторону; многие
из них валяются
прямо на тропе. Нед говорит, что каждая колючка в конце концов пустит корни и
станет новым
растением. Нам нужно следить за каждым своим шагом, чтобы не наступить на такую
колючку.
Невозможно даже швырнуть кусок медвежонка ногой в сторону, если он попался на
твоем пути. Я разок
попытался так сделать, но кактус прицепился к ботинку, а когда я хотел его
отодрать, то позагонял
колючек себе в пальцы. Не меньше сотни зараз. Как обожгло. Я завопил. В высшей
степени
нехладнокровные крики. Нед попробовал их вытащить, используя пару палочек вместо
щипцов. Пальцы
до сих пор горят. Темные, маленькие точки остались под кожей. Интересно, не
будет ли инфекции.
Здесь есть еще и куча других кактусов - кактус-бочонок, шипастая груша и еще
шесть или семь
разновидностей, которые даже Нед затруднился назвать. И лиственные деревья с
колючками,
стручками, цветами. Все здешние растения враждебны. Не тронь меня, говорят они,
не тронь меня, а то
пожалеешь. Хотелось бы мне оказаться где-нибудь . в другом месте. Но мы идем,
идем и идем. Я бы
махнул Аризону на Сахару, нет, даже больше, отдал бы в придачу еще и половину
Нью-Мексико.
Сколько осталось идти? Насколько жарче еще станет? Хрусть. Хрусть. Хрусть.
- Эй, смотрите сюда! - показал Эли.
Слева от тропы большой округлый валун, наполовину скрытый желтой путаницей
чольи: темный,
грубый камень, отличающийся формой и поверхностью от здешнего известняка
шоколадного цвета,
размером с человеческий торс. Это черная вулканическая порода, базальт, гранит,
диабаз или что-то в
этом роде. Эля приседает перед валуном на корточки и, подобрав кусок дерева,
отодвигает от него
кактус.
- Видите? Глаза? А нос?
Он прав. Заметны большие, глубокие глазницы. Огромный треугольный провал на
месте носа. И
ниже, на уровне земли, ряд гигантских зубов верхней челюсти, вгрызающихся в
песчаную почву.
Череп.
Вид у него такой, будто он пролежал здесь тысячелетия. Нам заметны следы
более тонкой резьбы,
обозначающей скулы, выступы бровей в другие черты; но большая их часть стерта
временем. И тем не
менее это череп. Несомненно, череп. Это дорожный указатель, который говорит нам,
что до цели
осталось немного, или предупреждает, что нам следует прямо сейчас повернуть
назад. Эли стоит долго
рядом с черепом, разглядывая его. Нед. Оливер. Он их заворожил. Над нами прошла
туча, покрыв валун
тенью к изменив его вид; теперь мне кажется, что глазные впадины повернулись и
смотрят на нас. Жара
меня достает.
- Наверное, это еще доколумбовых времен, - говорит Эли. - Должно быть, они
притащили эту
штуку с собой из Мексики.
Мы смотрим вперед, вглядываемся в жаркое марево. Три напоминающих колонны
огромных
сагуары перекрывают поле зрения. Нам надо пройти между ними. А что дальше? Сам
Дом Черепов?
Никаких сомнений. Я вдруг спрашиваю себя: что я здесь делаю, как я вообще
позволил втянуть себя в
этот маразм? То, что казалось шуткой, теперь кажется слишком реальным.
Никогда не умирать. Ах, какая чепуха! Разве такое бывает? Мы убьем
несколько дней, чтобы
выяснить все до конца. Приключение в невменяемом состоянии. Черепа на дороге.
Кактус. Жара.
Жажда. Двое должны умереть, если двоим суждено жить. Вся та мистическая
бредятина, которую
изливал на нас Эли, вдруг воплотилась для меня в виде шара из грубого черного
камня, такого
массивного, такого неопровержимого. Я влез во что-то такое, что абсолютно за
пределами моего
понимания, и здесь может скрываться опасность для меня. Но назад уже не
повернуть.
22. ЭЛИ
А что, если здесь никогда в не было никакого Дома Черепов? И мы прошли до
конца тропы лишь
для того, чтобы наткнуться на непроходимую стену шипов и колючек? Могу
признаться, что ожидал
этого. Что вся экспедиция станет еще одной неудачей, еще одним фиаско шмеггеге
Эли. Череп возле
дороги окажется ложной наводкой, рукопись - сказкой о мечте, газетная статья -
фальшивкой, а
крестик на карте - лишь бесцельной насмешкой. А перед нами только кактусы и
мескитовые деревья,
скудная почва, задворки пустыни, где даже свиньи не захотели бы гадить. И что же
тогда я сделаю? Я с
величайшим достоинством обращусь к трем своим товарищам и скажу: "Джентльмены, я
был введен в
заблуждение, и ваши ожидания также обмануты. Мы гонялись за призраками". При
этом извиняющаяся
полуулыбка будет играть в уголках моих губ. И тогда они хладнокровно, без всякой
злобы, схватят
меня, зная с самого начала, что этим все и кончится, разорвут на куски, вгонят
деревянный кол мне в
сердце, пригвоздят меня к высоченной сагуаре, завалят плоскими камнями, вотрут
чольи мне в глаза,
сожгут меня заживо, закопают по грудь в муравейник, кастрируют ногтями, мрачно
напевая при этом:
"Шмеггеге, шлемиль, шлемазель, шмендрик, шлеп!" Терпеливо снесу я заслуженную
кару. Я знаю, что
такое унижение. Несчастья никогда не удивляют меня.
Унижения? Несчастья? Как в случае с Марго? Самое недавнее из моих крупных
поражений. Рана
еще не зажила. Дело было в начале семестра в октябре прошлого года, в один из
дождливых, туманных
вечеров. У нас имелась первоклассная травка, предположительно "красная
панамская", попавшая к
Неду по подпольным гомосексуальным каналам. Закрутка ходила между Тимоти, Тедом
и мной, а
Оливер, естественно, воздерживался и блаженно потягивал какое-то дешевое красное
вино.
Музыкальным фоном служил один из квартетов Разумовского, заглушавший барабанную
дробь дождя:
когда мы воспарили высоко, мистическими звуками одарял нас Бетховен, и казалось,
что вторая
скрипка необъяснимым образом влилась в нашу компанию, а иногда - даже гобой и
сверхъестественный фагот за звуками струнных. Бер-серкское пятимерное
музыковедение для ребят под
кайфом. Нед не надул: дурь качественная. И я незаметно для себя поплыл,
разговорился,
разоткровенничался, начал облегчать душу и неожиданно признался Тимоти, что
больше всего в жизни
жалею о том, что ни разу не имел по-настоящему, на мой взгляд, красивой девушки.
Тимоти сочувственно, озабоченно спросил, какую девушку я считаю понастоящему
красивой. Я
помолчал, обдумывая свои предложения. Нед, решивший помочь, называл имена: Речел
Уэлч, Катрин
Денев, Лейни Казан. Наконец меня озарило. "Марго я считаю по-настоящему красивой
девушкой", -
выпалил я. Марго, принадлежавшую Тимоти. Гойскую богиню Тимоти, золотую шиксе.
Сказав это, я
почувствовал быстро набросанную серию реплик диалога, резонирующего в моем
затуманенном
коноплей мозгу, продолжительный поток слов, а потом время, как это бывает под
влиянием наркотика,
преобразовалось, и я услышал исполнение всего своего сценария, причем каждая
строчка строго
соответствовала репликам. Тимоти вполне честно спрашивал, волнует ли меня Марго.
Так Же честно я
его заверил, что волнует. Затем он пожелал узнать, буду ли я чувствовать себя
менее неполноценным,
более удовлетворенным, если займусь с ней этим. Уже не так уверенно, не понимая,
к чему он клонит, я
ответил довольно туманно, чтобы услышать от него, к своему изумлению, что он обо
всем договорится
на завтрашнюю ночь. О чем договорится, спросил я? О Марго, ответил он. В
качестве акта
христианского милосердия он сведет меня с Марго.
- А она...
- Конечно, согласится. Ты ей нравишься.
- Ты нам всем нравишься, Эли. - Это подал голос Нед.
- Но я не могу... она не станет... как... а что.... .
- Жалую ее тебе, - величественно сказал Тимоти. Знатный сеньор, делающий
благородный
жест. - Я не могу позволить, чтобы мои друзья находились в подавленном состоянии
и носили в себе
неудовлетворенные желания. Завтра в восемь у нее. Я скажу ей, чтобы она тебя
ждала.
- Это выглядит какой-то насмешкой, - сказал я, помрачнев. - Слишком просто.
Нереально.
- Не будь задницей. Считай это компенсаторным опытом. Вроде кино, но только
более интимно.
- И более ощутимо, - добавил Нед.
- Наверное, ты меня все-таки разыгрываешь, - буркнул я.
- Честное скаутское! Она твоя!
Тимоти начал рассказывать о том, что Марго предпочитает в постели, о ее
особых эрогенных
зонах, об используемых ими маленьких знаках. Я проникся духом происходящего,
взлетая все выше и
выше, меня разобрал смех, и я начал дополнять наглядные описания Тимоти своими
собственными
скабрезными фантазиями. Конечно, стоило мне прийти в себя через час-другой, как
я уже не
сомневался, что Тимоти все-таки смеялся надо мной, и при мысли об этом я
погрузился в самые
мрачные раздумья. Ведь я всегда был уверен, что все марго этого мира не для
меня. А Тимоти и ему
подобные перетрахают полки марго, но мне не достанется ни одной. По правде
говоря, я боготворил ее
издали. Образчик шиксе, цветок женственности арийского типа, стройная и
длинноногая, на два дюйма
выше меня (но когда девушка выше тебя, то кажется, что намного больше!),
шелковистые золотые
волосы, лукавые голубые глаза, вздернутый нос-кнопка, полные подвижные губы.
Сильная девушка,
живая девушка, одна из лучших баскетболисток (сам Оливер уважительно отзывался о
ее спортивных
способностях), отличная студентка, гибкий и неоднозначный ум: да, она пугающе,
ошеломляюще
совершенна, она относится к тем безукоризненным особям женского пола, которых в
таком множестве
плодит наша аристократия, которые появляются на свет для того, чтобы безмятежно
управлять
загородными поместьями или горделиво расхаживать со своими пуделями по Второй
авеню. Марго
мне? Чтобы мое потное волосатое тело покрыло ее? Чтобы моя щетинистая щека
терлась о ее нежную
кожу? Да, и лягушки могут совокупляться с кометами. В глазах Марго я должен
выглядеть чем-то
грубым и неопрятным, жалким существом низшего порядка. Любые сношения между нами
будут чемто
неестественным, сплавом серебра и меди, смесью алебастра и угля. Я выбросил
эту затею из головы.
Но за обедом Тимоти напомнил мне о свидании. Это невозможно, сказал я, подкрепив
свои слова
шестью сильными оправданиями: учеба, подготовка доклада, сложный перевод и тому
подобное. Он
отмел мои жалкие отговорки.
Придешь к ней в восемь, сказал он. Меня окатило волной страха.
- Не могу, - упирался я. - Ты из нее проститутку делаешь, Тимоти. Что я
должен делать?
Войти, расстегнуть ширинку и запрыгнуть на нее? Ничего не получится. Так не
бывает, чтобы фантазия
стала явью по мановению волшебной палочки.
Тимоти пожал плечами.
Я предположил, что вопрос исчерпан. В тот вечер У Оливера была
баскетбольная тренировка. Нед
ушел в кино. Около половины восьмого собрался и Тимоти.
В библиотеке надо поработать, сказал он, увидимся в десять. Я остался один
в нашей комнате.
Ничего не подозревая, засел за свои бумаги. Ровно в восемь в двери повернулся
ключ и вошла Марго:
очаровательная улыбка, чистое золото. Я в ужасе, в оцепенении.
- Тимоти здесь? - спрашивала она, небрежно запирая за собой дверь.
В груди у меня бушует буря.
- Библиотека, - выпалил я. - Вернется в десять.
Спрятаться некуда.
Марго надулась.
- А я думала, он здесь. Что ж, его проблемы. А ты очень занят, Эли? -
Искрящееся голубоглазое
подмигивание. Она непринужденно усаживается на диван.
- Я пишу доклад, - отвечаю я. - О неправильных формах глагола...
- Замечательно! А ты не хочешь покурить?
Я понял. Они все устроили. Заговор, чтобы сделать меня счастливым
независимо от моей воли. Я
чувствовал себя игрушкой в чужих руках, к которой относятся покровительственно,
издевательски.
Сказать ей, чтобы она ушла? Нет, шмендрик, не будь болваном. На два часа она
твоя. К черту
моральные выкрутасы. Цель оправдывает средства. Это твой шанс, а другого ты не
получишь.
Развязной походкой я подошел к дивану. Да, именно Эли развязно подошел!
Марго держала две
толстые, умело свернутые самокрутки. Спокойно раскурив одну из них, она глубоко
затянулась и
подала мне; пальцы у меня дрожали, и я чуть не ткнул ее в руку горящим концом,
когда брал сигарету.
Крутая травка. Закашлялся, она похлопала меня по спине. Шлемилъ. Шлеп. Марго
затянулась и
взметнула брови с выражением полного кайфа. На меня же травка никак не
подействовала: я был
слишком напряжен, а излишек адреналина выжигал в зародыше ее возможный эффект. Я
чувствовал,
что покрылся вонючей испариной. Сигарета быстро прогорела. Марго, вид у которой
был уже
забалдевший, предложила другую. Я покачал головой.
- Потом.
Она поднялась и прошлась по комнате.
- По-моему, здесь ужасно жарко, тебе не кажется? До чего же дешевый номер!
Умная девушка
вроде
Марго могла бы придумать что-нибудь и получше. Она потянулась, зевнула. На
ней были белые
брюки в обтяжку и плотно облегающая короткая кофточка: плоский загорелый живот
оставался
обнаженным. Явно нет ни лифчика, ни трусиков: заметны бугорки сосков, а под
обтягивающими
небольшие округлые ягодицы брюками не видно рубчиков, выдающих наличие нижнего
белья. Эх, Эли,
созерцатель ты несчастный! Тоже мне, нашелся искушенный дамский угодник!
- Какая духотища, - сказала Марго полусонным-полупьяным голосом.
Кофточку долой. Я одарен невинной улыбкой, как бы говорящей: мы же старые
друзья, так стоит
ли волноваться из-за всяких глупых условностей, неужели сиськи - нечто более
заветное, чем локти?
Грудь у нее оказалась средних размеров, полная, высокая, восхитительно твердая,
словом - полный
класс. Это была самая роскошная грудь, что мне приходилось видеть до сих пор. Я
смотрел на нее
помимо своей воли. В кино все гораздо проще: у тебя нет личных отношений с
происходящим на
экране. Марго завела трепотню на астрологические темы, чтобы, как мне
показалось, снять
напряженность. Всякая дребедень насчет взаиморасположения планет в таком-то и
таком-то доме. Я
лишь что-то лепетал в ответ. Она плавно перешла на гадание по руке: тайны
хиромантии были ее новым
коньком.
- Цыганки обычно занимаются надувательством, - серьезно сказала она, - но
это не означает,
что в основе не лежит здравое зерно. Штука в том, что вся твоя будущая жизнь
запрограммирована в
молекулах ДНК, а они определяют рисунок ладони. Дай-ка посмотрю. - Взяв меня за
руку, она
усадила меня рядом с собой на диван. Я ощущал себя последним идиотом, если не с
точки зрения
действительного практического опыта, то по поведению, какой-то девицей мужского
рода, которой
нужно разжевывать очевидные вещи.
- Вот, смотри, линия жизни - о, да она у тебя длинная, очень длинная!
Пока она занималась хиромантией, я украдкой поглядывал на ее буфера.
- А это, - продолжала Марго, - бугорок Венеры. А видишь, как загибается эта
линия? Отсюда
я делаю вывод, что ты - человек очень сильных страстей, но сдерживаешь их,
слишком их
подавляешь. Разве не так?
Ладно, Марго, будем играть в твою игру. Моя рука вдруг обняла ее за плечи,
ладонь легла на
обнаженную грудь.
- О Эли, да, так, так... да!
Явно переигрывает. Входим в клинч, вязкий поцелуй. Губы ее раздвинулись, и
я исполняю
ожидаемое. Но никакой страсти - ни сильной, ни какой-нибудь там еще - я не
ощущал. Все
происходящее казалось формальностью, каким-то менуэтом, чем-то
запрограммированным извне: я
никак не мог соотнести себя с этим, с самой мыслью о том, чем я буду заниматься
с Марго. Нереально,
неправдоподобно. Даже после того, как она выскользнула из моих объятий и
сбросила брюки, обнажив
выступающие тазовые кости, тугие мальчишеские ягодицы, мелкие рыжеватые завитки,
я не ощутил
желания. Она улыбалась мне, манила, зазывала. Для нее во всем этом не было
ничего более
апокалиптического, чем в рукопожатии, поцелуе в щечку. Во мне же взрывались
галактики. Насколько
просто все должно бы быть для меня. Скинуть портки, взгромоздиться, сунуть,
задвигать бедрами, и -
о-а-о-а, о-о-о, а-а-а, ка-а-айф! Но мне мешал секс в голове: посылка, что Марго
- недоступный символ
совершенства, слишком глубоко укоренилась, чтобы так просто признать, что она
более чем доступна и
вовсе не настолько совершенна - бледный шрам после аппендицита, следы целлюлита
на бедрах,
жировые отложения, подобающие более полной девочке-подростку, тонковатые ляж
...Закладка в соц.сетях
